СВЕТЛЫЙ МАЙК И МУЗЫКАЛЬНЫЙ БУМ 8.0.

Павлик, воспользовавшись тем, что бабушка вышла и не видит, незаметно стянул с противня сразу два пирожка с яблоками и запихнул один в рот целиком, а второй спрятал в карман. Аня, сидевшая напротив и писавшая очередную главу своего дневника (она уже обогнала Полозова на сто пятьдесят страниц и теперь готовилась к выпуску сборника «Воспоминания Светловых: том первый»), закатила глаза и покачала головой.

– Павлик, ты бы хоть прожевал сначала. А то сейчас подавишься, и придётся опять портал открывать, чтобы спасать тебя. А порталы, между прочим, дорогое удовольствие. Дед говорит, что кофеварка после каждого использования требует профилактики.

– Не надо портал, – промычал Павлик с набитым ртом, пытаясь одновременно жевать и говорить. – Я сам справлюсь. Я тренированный. Я за эти два месяца столько пирожков съел, что могу теперь есть даже во сне.

– Тренированный он, – усмехнулся Чих, не отрываясь от книги. Он читал какой-то древний фолиант, который притащил из своей библиотеки (мы даже не знали, что у него есть библиотека, пока он не открыл шкаф, и оттуда не посыпались книги, которых хватило бы на небольшую городскую библиотеку). – Я за миллион лет видел много тренированных едоков. Один с планеты Жрун мог проглотить целый космический корабль за минуту. Но даже он жевал.

– А что с ним стало? – поинтересовался Светик, который обожал истории Чиха про древние цивилизации.

– Подавился астероидом, – вздохнул Чих, переворачивая страницу. – Печальная история. С тех пор на его планете день траура каждый раз, когда мимо пролетает большой камень. Они даже построили специальную систему слежения за астероидами, чтобы вовремя их отводить. Но того парня уже не вернуть.

Мы рассмеялись. Даже Громов улыбнулся, хотя обычно на такие истории реагировал скептически и говорил, что Чих всё выдумывает.

– Ладно, – сказал я, допивая чай и чувствуя, как пирожок с яблоками приятно согревает изнутри. – Если честно, мне тоже уже немного надоело сидеть на месте. Два месяца без приключений – это, конечно, хорошо для нервов, но для души… для души это испытание.

– А вдруг там опасно? – засомневалась Аня, откладывая дневник и поправляя очки. Она всегда становилась осторожной, когда речь заходила о новых путешествиях, потому что помнила, как в прошлый раз мы чуть не застряли в параллельном мире навсегда.

– Когда это нас останавливало? – удивился Павлик, наконец проглотив пирожок и потянувшись за третьим. – Мы и в центре вселенной были, и с богами чай пили, и программы перевоспитывали, и с рокерами дрались, и с поп-звёздами танцевали. Что нам какая-то новая галактика?

– Павлик прав, – поддержала бабушка, возвращаясь в комнату и с подозрением глядя на Громова, который поспешно затушил папиросу в цветочном горшке. – Тем более кофеварка явно не просто так мигает. Она же умная. Если бы там было совсем плохо, она бы мигала красным, как в прошлый раз, когда мы галактику стёрли.

– А каким она мигает сейчас? – спросил Светик, спрыгивая с подоконника и подходя к столу.

– Золотистым, – ответил дед, взглянув на экранчик кофеварки. – Очень красивый цвет. Тёплый такой, как…

– Как пирожок? – подсказал Павлик, жуя.

– Ну да, примерно. Как хорошо пропечённый пирожок с золотистой корочкой. Такой, знаешь, аппетитный, хрустящий…

– Дед, ты нас дразнишь, – обиделась Аня. – Мы только что завтракали.

– Я не дразню, я констатирую факт, – важно сказал дед.

Мы переглянулись. В комнате повисла та особенная тишина, которая всегда предшествует важным решениям. Даже Жужа, которая дремала на своей подстилке, подняла голову и навострила уши, будто чувствуя, что сейчас что-то произойдёт.

– Значит, летим, – подвёл итог я, чувствуя, как внутри загорается знакомый азарт. – Бабушка, собирай пирожки. Дед, проверь кофеварку. Громов, убедись, что бластер заряжен и что ты не забыл свои ворчалки дома.

– Ворчалки при мне, – проворчал Громов. – Куда ж я без них.

– Павлик, отложи учебник, он никуда не денется. Алгебра подождёт, а галактика – нет.

– Ура! – заорал Павлик, подбрасывая учебник в воздух. Тот приземлился прямо в миску с недоеденным пирожком, но Павлику было уже всё равно.

– Аня, возьми дневник, будет что записывать. И проследи, чтобы Полозов не завидовал слишком сильно.

– Уже записываю, – сказала Аня, строча в блокноте. – «День, когда мы решились на новое приключение. Всеобщее воодушевление. Павлик ест третий пирожок. Громов ворчит. Всё как обычно».

– Чих, ты с нами?

– А куда ж я денусь, – вздохнул Чих, закрывая книгу и пряча её в свою безразмерную шерсть. – Без меня вы там такого натворите, что потом миллион лет разгребать. Я слишком стар для этого, но выбора нет.

– Светик?

– Я всегда с вами, – засветился Светик ярко-жёлтым. – И Саксонию возьмём? – спросил он с надеждой.

– Конечно, – ответил я. – Она теперь часть семьи. Где мы, там и она.

Саксония, которая всё это время тихонько сидела в углу и играла что-то меланхоличное на саксофоне, услышав своё имя, встрепенулась и заиграла радостную мелодию.

– Она говорит, что очень рада, – перевёл Чих. – И что её саксофон уже настроен на любую галактику.

Через час мы стояли перед порталом. Кофеварка, которую дед держал в руках, играла что-то весёлое и ритмичное. Мелодия была залихватской, с переливами, и очень знакомой.

– Это что за мелодия? – спросил Павлик, пританцовывая.

– «Калинка-малинка», – ответил Чих, прислушиваясь. – Русская народная. Интересно, почему она именно это играет? Может, там, куда мы летим, любят русскую музыку?

– Или просто у неё настроение хорошее, – предположила бабушка.

Из портала повеяло тёплым ветром и запахом… берёз? Да, именно так: пахло берёзовыми рощами, свежескошенной травой, мёдом и ещё чем-то очень знакомым, домашним. Пахло Россией.

– Ну что, Светловы? – сказал я, оглядывая свою разношёрстную, безумную, но такую любимую команду. – Летим?

– Летим! – хором ответили все.

– Только, чур, – добавил Громов, поправляя бластер, – в этот раз без драк. Я уже стар для мордобоя с инопланетянами.

– А если они первые нападут? – спросил Павлик.

– Тогда будем защищаться пирожками, – ответила бабушка. – У меня их много.

– И музыкой, – добавила Саксония, сыграв боевой марш.

Мы шагнули в портал. Кухня, с её запахом пирожков и уютом, исчезла. Впереди была неизвестность, новые друзья и, возможно, новые враги. Но нас это не пугало.

Потому что мы – Светловы.

А Светловы всегда справляются.

Даже когда не знают, куда летят.

Даже когда кофеварка играет непонятно что.

Даже когда пирожки кончаются (хотя это уже трагедия).

Но пирожки у нас никогда не кончаются. Бабушка позаботилась.

В следующее мгновение портал выплюнул нас на огромной площади, окружённой деревянными теремами, расписными, как в русских сказках. Вокруг пели птицы (настоящие, земные, но почему-то они пели «Во поле берёза стояла»), а в центре площади водили хоровод такие же люди, как мы, только в сарафанах и косоворотках.

– Ничего себе, – выдохнул Павлик. – Это где мы?

– Похоже, в русской народной галактике, – ответил Чих, оглядываясь. – Никогда не думал, что такая существует. Я за миллион лет много чего видел, но чтобы целая галактика, живущая по законам фольклора… Это впечатляет.

Из хоровода вышла женщина в расшитом золотом сарафане, с длинной русой косой и добрыми глазами. Она подошла к нам и… запела.

– Здравствуйте, гости дорогие, – пропела она мелодичным голосом. – Откуда вы и с какой целью пожаловали?

– Что она говорит? – спросил Павлик у Чиха.

– Она приветствует нас и спрашивает, кто мы и зачем пришли, – перевёл Чих. – Отвечай, Майк.

Я вышел вперёд и, стараясь говорить как можно более вежливо, сказал:

– Мы Светловы. Мы получили сигнал от нашей кофеварки и решили посмотреть, что тут происходит.

Женщина улыбнулась и снова запела:

– А, это вы! Нам говорили, что вы прибудете. Кофеварка ваша уже связалась с нашими музыкальными духами. Она сказала, что вы умеете печь пирожки и играть на балалайке. Это правда?

– Ну… – замялся Павлик. – Я только учусь.

– Учиться – хорошо, – пропела женщина. – Главное – старание. А с пирожками как?

– С пирожками у нас порядок, – гордо сказала бабушка, доставая из сумки тарелку. – Угощайтесь.

Женщина взяла пирожок, откусила, и её глаза расширились. Она запела такую радостную песню, что даже облака на небе разошлись и выглянуло солнце.

– Великая пекарка! – пропела она. – Оставайтесь у нас навсегда!

– Ну, навсегда не навсегда, – улыбнулась бабушка, – а погостить можно.

Так началось наше новое приключение в галактике Ладога, где нас ждали не только народные песни, но и рокеры, поп-звёзды, джазмены, любители попсы, классики, а капелла, мюзикл, блюз и симфо-металл. И всё это – на одной площади, в одно время, с одной целью: выяснить, чья музыка лучше.

Но это уже совсем другая история.

История, которая начинается прямо сейчас.

Глава 1. Галактика Ладога

(или Как мы чуть не сорвали хоровод своим появлением и едва не стали звёздами местного фольклора)

«Если вы думаете, что в центре вселенной шумно, вы просто не были на фольклорном фестивале в галактике Ладога. Там даже пылинки танцуют в хороводе, а звёзды подпевают в унисон. И вот в этот самый певучий рай врываются Светловы со своей балалайкой, пирожками и полным отсутствием музыкального слуха. Спойлер: местные это запомнят надолго. А мы запомним, как нас чуть не заставили выступать на главной сцене в первый же час.» – Из дневника Михаила Светлова

Портал выплюнул нас на огромной площади, окружённой деревянными теремами, которые, казалось, были нарисованы самым талантливым художником-сказочником. Честно говоря, когда я увидел это место, у меня челюсть отвисла сама собой, и я стоял так, наверное, целую минуту, пока Павлик не ткнул меня локтем в бок.

– Майк, ты чего? Слюни подбери.

– Сам подбери, – ответил я, но челюсть всё-таки закрыл.

Представьте себе сказочный город из русских народных сказок – с расписными теремами, резными наличниками, петушками на крышах, – только увеличенный в сотни раз и парящий в космосе. А вокруг – звёзды, которые подмигивают в такт какой-то неведомой мелодии. Дома здесь были не просто домами – они пели. Каждое бревно, каждая ставенка, каждая резная наличница издавала свою неповторимую ноту, и все вместе они создавали симфонию, от которой по коже бежали мурашки, а волосы вставали дыбом (у кого они были).

– Ничего себе, – выдохнул Павлик, забыв закрыть рот. – Это круче, чем любой концерт, на котором я был.

– А ты был на концертах? – удивилась Аня, поправляя очки и оглядываясь по сторонам с выражением лица профессионального летописца, который только что нашёл золотую жилу.

– Ну… в школе один раз выступал на утреннике. Пел «В лесу родилась ёлочка». – Павлик замялся, вспоминая тот травматический опыт.

– И как? – Аня прищурилась.

– Меня больше не просили. – Павлик вздохнул. – Учительница сказала, что моё исполнение – это новый жанр, который она назвала «музыкальный терроризм». А директор потом долго вытирал стёкла в кабинете – они, оказывается, запотели от моего пения.

– Это потому что ты фальшивил, как Громов после третьей чашки кофе, – заметил Чих, который уже успел забраться на плечо к Светику, чтобы лучше видеть окрестности.

– Эй, между прочим, я тут, – проворчал Громов, поправляя бластер. – И моё пение, между прочим, душевное.

– Душевное, но не слуховое, – парировал Чих.

Мы рассмеялись, но смех наш потонул в общем хоре, который вдруг стал громче. В центре площади водили хоровод. Это было нечто невероятное – сотни, если не тысячи существ в ярких сарафанах и косоворотках двигались плавно, но с такой энергией, что воздух вокруг вибрировал. Они пели – негромко, но проникновенно, и казалось, что сама земля подпевает им. Даже камни под ногами, кажется, отбивали ритм.

– Красиво, – прошептала Аня, и на глазах у неё блестели слёзы. – Очень красиво. Я никогда ничего подобного не видела.

– А я видел, – вдруг сказал Чих, и голос его звучал задумчиво. – Миллион лет назад в одной галактике тоже водили такие хороводы. Только там вместо людей были светящиеся шары, а вместо песен – ультразвук. Но энергия была та же. Это называется «единение». Когда все становятся одним целым.

– И что с той галактикой? – спросил Светик, который светился нежно-голубым, пытаясь подстроиться под общую атмосферу.

– Распалась, – вздохнул Чих. – Они слишком сильно объединились и забыли, что они разные. А без разницы нет гармонии. Есть только однообразный гул.

– Философ ты наш, – усмехнулся Громов. – Лучше скажи, что нам теперь делать? На нас уже смотрят.

И правда, хоровод заметил нас. Музыка стихла так резко, что уши заложило. Все замерли и уставились на пришельцев. Тысячи глаз – человеческих, не очень человеческих (были там и с двумя зрачками, и с тремя, и вообще без зрачков, но с фосфоресцирующими пятнами) – смотрели на нас с любопытством, удивлением и лёгкой настороженностью. Повисла такая тишина, что было слышно, как у Громова тикают часы на руке.

– А чего это они на нас так смотрят? – шепнул Павлик, пятясь назад. – У меня от этого взгляда мурашки не только по коже, но и где-то глубже.

– Боятся, – ответил Чих. – Или удивляются. Мы для них – инопланетяне в самом прямом смысле. Хотя, судя по архитектуре, они сами инопланетяне, просто очень похожи на людей.

– Может, это наши потомки? – предположил дед, который всё это время возился с кофеваркой, пытаясь настроить её на местные частоты. – Переселенцы из древней Руси?

– Дед, ты фантазёр, – покачала головой бабушка. – Какие переселенцы? Тут космос кругом.

Из толпы вышла женщина. Высокая, статная, в расшитом золотом сарафане, с длинной русой косой, которая, кажется, жила своей жизнью и тихонько напевала что-то себе под нос. Коса, я серьёзно, напевала. У неё был свой собственный мелодичный звон, будто в каждый волосок вплели маленький колокольчик.

Она подошла к нам и… запела. Голос у неё был такой, что хотелось закрыть глаза и слушать вечность.

– Что она говорит? – спросил Павлик у Чиха, дёргая его за лапку так, что тот чуть не свалился с плеча Светика.

– Тихо ты, – шикнул Чих, прислушиваясь и одновременно пытаясь удержать равновесие. – Она говорит: «Здравствуйте, гости дорогие. Откуда вы и с какой целью пожаловали? Мы давно не видели чужеземцев. Сотню лет, наверное».

– Скажи ей, что мы по приглашению кофеварки, – ответил я, чувствуя, как внутри закипает знакомое волнение. Каждое новое знакомство с инопланетной цивилизацией начиналось одинаково: сначала мы пугали местных, потом они пугали нас, потом бабушка доставала пирожки, и все становились друзьями.

Чих попытался изобразить это на гуслях (он, оказывается, прихватил с собой маленькие гусли, спрятав их в своей пушистой шерсти – как они там помещались, до сих пор загадка), но получилось не очень складно. Гусли фальшивили, Чих краснел (насколько может краснеть пушистый зверёк – он становился сначала розовым, потом малиновым, потом бордовым), а женщина смотрела на него с недоумением, смешанным с любопытством.

– Позвольте мне, – вдруг сказала бабушка и шагнула вперёд, поправляя фартук и одёргивая кофту.

Она глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду, а потом… запела. Да-да, прямо с порога запела старинную русскую песню, которую, видимо, помнила из своего далёкого ансамблевского прошлого. Голос у неё был чистый, звонкий, с правильными народными обертонами, и когда она выводила особенно высокую ноту, даже птицы (которые, как выяснилось, здесь тоже водились) замолкали и слушали, свесив головы набок.

– Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось,

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиделось… – пела бабушка, и хоровод замер, затаив дыхание.

Когда она закончила, тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко капает вода из сломанного фонтана и как Громов переминается с ноги на ногу, пытаясь не скрипеть ботинками. А потом раздались аплодисменты. Не просто аплодисменты – песенные овации. Все вокруг запели хвалебную песню, прославляющую гостью с красивым голосом. Это было похоже на то, как если бы тысяча человек одновременно запела «Многая лета», только мелодия была сложнее и красивее.

Женщина в сарафане подошла к бабушке и низко поклонилась, почти касаясь лбом земли.

– Великая певица, – пропела она (Чих переводил шёпотом, хотя теперь, кажется, и без перевода было понятно). – Ты принесла нам радость. Твой голос – как свет в ночи. Оставайся у нас навсегда. Мы сделаем тебя главной хранительницей песен. У тебя будет свой терем, свои гусли и своя печь для пирожков.

– Спасибо, милая, – смутилась бабушка, краснея как помидор (она вообще не любила, когда её хвалили прилюдно). – Но у нас дела. Дома, знаешь ли, дед, внуки, кофеварка… Хотя погостить можно. Неделю-другую.

– Неделю? – женщина (как мы потом узнали, её звали Лада) заулыбалась. – Это хорошо. Мы покажем вам нашу галактику, научим нашим песням. А вы нас – своим пирожкам.

– Договорились, – кивнула бабушка.

Нас тут же окружили местные жители. Каждый хотел познакомиться, каждый пел свои приветствия. Чих едва успевал переводить, но через полчаса просто махнул лапкой и сказал:

– Всё, я сдаюсь. Они поют быстрее, чем я перевожу. Общий смысл: они рады нас видеть, они давно не видели гостей, и они надеются, что мы останемся надолго.

Светик светился от счастья – ему здесь очень нравилось, потому что все вокруг тоже светились, правда, не физически, а душевно. Но он чувствовал это свечение и отвечал своим, розово-жёлтым, отчего местные детишки (маленькие существа в мини-сарафанах) визжали от восторга и тянули к нему ручки.

– А что это за инструмент у мальчика? – спросила Лада, указывая на балалайку, которую Павлик прижимал к груди как самое дорогое сокровище. Он даже спал с ней в обнимку последние две недели, чем очень раздражал Громова, который жаловался, что балалайка по ночам играет сама по себе и мешает ему ворчать.

– Балалайка, – объяснил Павлик, гордо поднимая инструмент над головой. – Только она не простая, а самогудка. Сама играет.

– Сама? – удивилась Лада, и её глаза расширились. – Такое бывает только в легендах!

Балалайка, словно в подтверждение, тренькнула весёлую мелодию – что-то среднее между «Калинкой-малинкой» и «Барыней», да ещё и с джазовыми импровизациями (она у нас вообще разносторонняя).

Местные музыканты ахнули. Из толпы вышел пожилой гусляр с длинной седой бородой, которая, кажется, тоже умела петь (она тихонько гудела в такт его шагам). Глаза его были полны мудрости и лёгкого безумства, как у всех настоящих сказителей.

– Это же легендарный инструмент! – воскликнул он, подходя ближе и чуть не споткнувшись о собственную бороду. – Я думал, такие только в сказках бывают. Самогудки – великая редкость. У нас в галактике только одна такая была, да и ту украли космические пираты тысячу лет назад. С тех пор мы ищем, но безуспешно.

– Мы её не крали, – быстро сказал Павлик, пятясь назад. – Нам подарили. Честное слово! Один гусляр с планеты Ладога подарил. Мы там фестиваль проводили.

– Я знаю, – улыбнулся гусляр, и его глаза заблестели. – Честные люди сразу видно. А воры всегда отводят глаза. А у тебя, парень, глаза честные. Меня зовут Садко. Я главный сказитель этой галактики. Можно сказать, хранитель историй.

– Садко? – переспросил я, чувствуя, как внутри загорается любопытство. – Как в былине? Тот самый, который играл на гуслях и покорил морского царя?

– А вы знаете наши былины? – обрадовался Садко, и его борода загудела громче. – Откуда? Мы думали, что о нас никто не знает за пределами галактики.

– Ну… немного, – признался я. – У нас на Земле тоже есть былины. Про Садко, про Илью Муромца, про Добрыню Никитича. Только ваш Садко в море плавал и к морскому царю в гости ходил.

– Интересно, – задумался Садко, почесывая бороду. – Надо будет записать. Обменяемся историями. У нас тут тоже есть морской царь, но он в океане под облаками живёт. И вместо рыбок у него летучие киты.

– Летучие киты? – Павлик аж подпрыгнул. – Это как?

– А вот так, – улыбнулся Садко. – Потом покажу.

Нас пригласили на пир. Столы ломились от яств – блины, пироги, квас, медовуха (безалкогольная, для инопланетных гостей, хотя Громов потом долго вздыхал, что настоящая была бы лучше), соленья, варенья, грибочки, рыбка, и всё это пахло так, что у Павлика слюнки текли ручьём, а желудок начал играть соло на голодные темы.

– Бабушка, – шепнул он, дёргая её за фартук, – а наши пирожки не пропадут? Мы же их везли, везли, а тут такое угощение.

– Не пропадут, – ответила бабушка, доставая из своей необъятной сумки сразу несколько тарелок. Эта сумка была отдельным персонажем нашей семьи: она вмещала в себя, кажется, всё что угодно, от пирожков до запасного бластера Громова. – Угощайтесь, дорогие. Пирожки с пылу с жару. С капустой, с мясом, с яблоками, с творогом, с вишней, с картошкой, с грибами и с секретным ингредиентом.

– С каким? – спросила Лада, беря пирожок.

– С любовью, – улыбнулась бабушка.

Местные попробовали и… сошли с ума. Буквально. Они начали петь хвалебные песни пирожкам, слагать о них былины и даже танцевать вокруг тарелок. Одна пожилая женщина в расшитом кокошнике пустилась в такую пляску, что её кокошник слетел и приземлился прямо на голову Громову, который от неожиданности замер с открытым ртом.

– Громов, тебе идёт, – хихикнул Павлик.

– Отдай, – проворчал Громов, но кокошник снимать не спешил – видимо, прикидывал, не оставить ли на память.

– Что это? – спросила Лада, жуя пирожок с капустой и закатывая глаза от удовольствия. – Я никогда не ела ничего подобного. Это… это как музыка во рту.

– Пирожки, – скромно ответила бабушка, но в глазах её горела гордость. – С капустой, с мясом, с яблоками, с творогом, с вареньем, с картошкой, с грибами, с вишней, с рисом, с яйцом, с луком и с секретным ингредиентом.

– Остановись, – взмолилась Лада, хватаясь за сердце. – Я сейчас лопну от счастья. А если я лопну, кто будет хранить народные песни?

– Ничего, – успокоила бабушка. – У нас ещё есть. И если что, мы тебя склеим. У нас дед всё умеет чинить, даже лопнувших хранительниц песен.

Дед, услышав своё имя, гордо поднял голову от кофеварки, которую он пытался настроить на местные частоты, и кивнул:

– Скотч есть, зубочистки есть. Склеим в лучшем виде.

Вечером, когда стемнело, мы сидели у огромного костра. Огонь здесь тоже пел – потрескивал в такт мелодии, которую играли местные музыканты. Садко сидел в центре с гуслями и наигрывал что-то древнее, былинное. Вокруг расположились жители, и мы вместе с ними.

Павлик попробовал подыграть на балалайке – получилось коряво, но никто не смеялся, наоборот, подбадривали песнями. Одна женщина даже сочинила частушку про «балалаечку-гудочку, что играет невпопад, но зато от всей души, хоть и фальшивит, брат».

– Ничего, – сказал Садко, когда Павлик закончил своё выступление под жидкие, но добрые аплодисменты. – Научится. У него душа поёт, а это главное. А техника – дело наживное.

– А если душа поёт, а слуха нет? – спросил Громов, который сидел в сторонке на пеньке и задумчиво курил папиросу (ему разрешили, потому что дым здесь считался особым видом музыкального инструмента – он вился в воздухе и создавал причудливые узоры под музыку).

– Тогда душа найдёт способ, – улыбнулся Садко. – У нас тут один был, совсем не умел петь, зато так играл на ложках, что все плакали. От умиления. А другой – тот вообще не издавал ни звука, но когда он танцевал, земля гудела. Каждый может найти свой способ выразить себя.

Громов задумался. Кажется, он прикидывал, не начать ли осваивать ложки. Он даже посмотрел на свои руки, потом на ближайшую ложку, но бабушка перехватила его взгляд и быстро убрала столовые приборы в сумку.

– Не сейчас, Громов, – сказала она. – Дай людям спокойно повеселиться.

– А я что? – обиделся Громов. – Я только посмотрел.

– Знаем мы твои «посмотрел», – проворчал Чих. – Потом начнёшь выстукивать ритмы на всём подряд, и никто спать не сможет.

Светик сидел рядом с Саксонией (она, конечно, была с нами, и местные сразу приняли её за свою – саксофон здесь тоже уважали). Они светились дуэтом, и это было так красиво, что даже звёзды на небе начали подмигивать им в ответ.

– Светик, – спросил я шёпотом, – ты как?

– Я счастлив, Майк, – ответил он, и его свечение стало нежно-розовым. – Здесь так много музыки, так много добрых людей. И Саксония рядом. Мне кажется, я никогда не был так счастлив.

– А помнишь, как ты был программой уничтожения? – подколол Павлик.

– Помню, – Светик вздохнул, и его свечение на секунду стало грустным, синеватым. – Но это было в прошлой жизни. Теперь я – это я. И я люблю пирожки и музыку.