Золотой Горизонт 1.0

– Все до единого. – Паша положил распечатки на стол. – И знаете что ещё? В декабре того же года закрыли лабораторию, где эти исследования проводили. С тех пор там склад.

– Лабораторию? Какую?

– Ту, что в подвале главного корпуса. Раньше там спектральный анализ делали, а потом вдруг закрыли. Оборудование вывезли, персонал уволили. Я нашёл акты – всё списано, помещение опечатано.

Николай Иванович задумался. Он помнил эту лабораторию – небольшая, но хорошо оснащённая. Там работали толковые ребята, некоторые из них потом уехали в Москву, в академические институты. И вдруг – закрыли. Тогда это объяснили оптимизацией, сокращением расходов. Но двадцать три образца, гриф секретности… Может, не просто так?

– Паш, а ты можешь достать те отчёты? Хотя бы вводные данные?

– Пытался, – вздохнул Паша. – Доступа нет. Только номер заявок и даты. Сами отчёты в закрытом архиве, ключи у службы безопасности. Я спрашивал у Степаныча, он сказал, что туда даже директор без санкции не заходит.

– У службы безопасности? – удивился Николай Иванович. – Обычно научные отчёты хранятся у нас, в отделе. Почему в службе безопасности?

– Ну, может, они не совсем научные были, – многозначительно сказал Паша и понизил голос. – Слышал я одну историю. В две тысячи восьмом на учениях НАТО что-то испытывали – то ли новое оружие, то ли систему связи. И наши тоже что-то делали. И янтарь как-то реагировал. Якобы он может накапливать какую-то энергию, если на него воздействовать определённым полем. А потом наши учёные пытались это повторить, но ничего не вышло. И все материалы засекретили.

– Откуда такие слухи?

– Да интернет тогда гудел, а потом всё почистили. Но кое-что осталось на форумах. Я ночью искал, нашёл пару ссылок. – Паша протянул ещё одну распечатку – это были скриншоты с какого-то форума, где обсуждалась аномалия в Калининградской области. Там были расплывчатые фотографии светящегося янтаря, сделанные на мыльницу, и комментарии: «У нас в посёлке такое видели», «Это секретные испытания», «НАТО виновато».

Николай Иванович просмотрел распечатки. Фотографии были нечёткие, но на некоторых действительно можно было разглядеть свечение, похожее на то, что он видел сегодня.

– Это может быть всё, что угодно, – сказал он. – Подделка, фотошоп, игра света.

– Может, – согласился Паша. – Но слишком много совпадений. И сегодняшний камень, и те, старые. И ещё – я проверил спектрометром. Тот камень даёт излучение в диапазоне, которого нет в природе. Я сравнил с базой – ничего похожего.

Николай Иванович встал:

– Пойдём, посмотрим.

Они вернулись в цех. Камень по-прежнему лежал на столе, и его свечение стало заметно ярче. Вокруг собрались несколько рабочих, которые перешёптывались и показывали пальцами. Увидев Николая Ивановича, они расступились.

– Николай Иваныч, что это? – спросил Степаныч, крестясь. – Нечистая сила?

– Какая нечистая сила, Степаныч? – отрезал Николай Иванович. – Это наука. Просто редкое явление.

Он подошёл к камню и взял его в руки. Камень был тёплым, почти горячим, и пульсация ощущалась даже через кожу – будто внутри билось живое сердце. Николай Иванович почувствовал лёгкое головокружение и отстранил камень от себя.

– Паш, измерь ещё раз спектр.

Паша направил спектрометр на камень. Прибор запищал, выдал данные. Паша посмотрел на экран и побледнел:

– Николай Иваныч, тут такое… Интенсивность выросла в три раза по сравнению с утром. И частота изменилась. Она… она совпадает с частотой пульсации.

– Какой пульсации?

– Ну, вы говорили, что камень пульсирует. Я измерил частоту – примерно один герц. И спектр показывает ту же частоту. Камень генерирует электромагнитное поле с частотой один герц.

Николай Иванович почувствовал, как по спине пробежал холодок. Один герц – это частота, близкая к частоте сердечных сокращений человека. И к частоте некоторых геомагнитных колебаний.

– Надо сообщить в МЧС, – твёрдо сказал он. – Это может быть опасно.

– Подождите, Николай Иваныч, – вмешался Паша. – Давайте сначала сами разберёмся. Если мы сообщим, приедут какие-нибудь службы, всё опечатают, и мы никогда не узнаем правду. А может, это открытие века.

– Или катастрофа века, – возразил Николай Иванович. – Я не могу рисковать людьми.

В этот момент раздался гул. Сначала низкий, едва слышный, потом всё нарастающий. Стены задрожали, с потолка посыпалась пыль. Рабочие закричали, кто-то упал. А потом свет погас – весь цех погрузился во тьму, и только камень на столе горел ярким золотым пламенем, освещая лица людей призрачным светом.

– Что это? – закричал Степаныч.

Николай Иванович бросился к окну. То, что он увидел, заставило его сердце остановиться.

На востоке, там, где обычно вставало солнце, поднималась стена золотого света. Она росла прямо на глазах, поднимаясь всё выше и выше, пока не достигла зенита. А потом начала изгибаться дугой, накрывая горизонт гигантским куполом.

– Господи, – прошептал Николай Иванович. – Что же это?

Он обернулся на камень. Тот пульсировал в такт с золотой стеной, и пульсация становилась всё быстрее, всё ярче. А потом камень вспыхнул так, что все зажмурились, и свет погас.

Наступила тишина. Только слышно было, как где-то вдалеке кричат люди и воют сирены.

Николай Иванович стоял у окна и смотрел на золотой купол, который теперь закрывал полнеба. Он понял, что мир изменился навсегда. И что этот светящийся камень, который он держал в руках всего несколько минут назад, был предвестником чего-то страшного.

– Паша, – сказал он тихо. – Иди, собери всех в подвал. Скажи, чтобы не паниковали. Я сейчас приду.

Паша кивнул и выбежал. А Николай Иванович ещё долго стоял у окна, глядя на золотое зарево, и думал о том, что сорок лет работы с янтарём не подготовили его к такому. Что всё, что он знал, оказалось лишь верхушкой айсберга. И что настоящие тайны этого камня ещё только предстоит раскрыть.

– Вера, – прошептал он, обращаясь к фотографии жены. – Что же нам теперь делать?

Но фотография молчала. Только золотой свет за окном пульсировал в такт его сердцу.

Глава 3. Общага

Общежитие медицинского колледжа стояло на тихой улице за парком, вдалеке от шумных проспектов и трамвайных линий. Пятиэтажное здание из серого кирпича, построенное ещё в семидесятых, давно уже потеряло всякий намёк на архитектурную привлекательность – облупившаяся штукатурка, ржавые водосточные трубы, разбитые ступеньки на крыльце. Но внутри здесь кипела жизнь, как в любом студенческом общежитии: шум, гам, вечные споры, запах борща из столовой и сигаретный дым из курилки на лестнице.

Третье утро мая выдалось тёплым и солнечным. Лучи пробивались сквозь пыльные окна, рисовали на полу золотые прямоугольники и будили тех, кто ещё не научился вставать по будильнику. Алиса проснулась оттого, что солнце упёрлось ей прямо в глаз – наглый луч нашёл щель между занавесками и бил точно в цель, не давая спать дальше.

Она зажмурилась, перевернулась на другой бок и уткнулась лицом в подушку, надеясь, что это поможет. Но сон уже ушёл, растворился в утреннем свете, и тело напомнило о себе привычной ломотой после вчерашней практики. Ноги гудели, спина ныла, пальцы рук всё ещё помнили, как она сжимала хирургические инструменты, помогая медсёстрам в процедурном кабинете.

Рядом зашевелилась Катя, соседка по комнате. Высокая русоволосая девушка с веснушками на носу и вечно взлохмаченными волосами, Катя была полной противоположностью Алисе – шумная, энергичная, всегда готовая к приключениям. Она училась на том же курсе, но на другом отделении – сестринское дело, как и у Алисы, только Катя мечтала работать в реанимации, а Алиса тяготела к педиатрии.

– Алис, вставай, – пробормотала Катя спросонья, не открывая глаз. – На пары опоздаешь. Анатомия, первая пара, Марья Ивановна – она же злая, если опаздывать.

– Угу, – промычала Алиса в подушку.

Она знала, что надо вставать. Анатомия – самый важный предмет на первом курсе. Марья Ивановна, пожилая преподавательница с железным характером и острым языком, не прощала опозданий. Если она поставит «неуд» – потом не отмоешься. А Алиса не могла позволить себе плохие оценки – стипендия была единственным источником дохода, кроме той небольшой помощи, что иногда присылал Зорин.

– Алис! – Катя уже не спала и теперь нависала над ней с мокрым полотенцем – любимый метод пробуждения, который она применяла безжалостно. – Я считаю до трёх. Раз…

– Встаю! – Алиса села на кровати, откинула одеяло и едва увернулась от мокрого полотенца. – Ты с ума сошла? Холодное же!

– Зато эффективное. – Катя засмеялась и плюхнулась на свою кровать. – Давай, давай, поднимайся. Я уже чайник поставила.

В комнате было прохладно – батареи грели плохо, как всегда в мае, пока не отключили отопление. Но за окном уже припекало солнце, и воздух постепенно прогревался. Алиса накинула халат поверх пижамы и подошла к окну, чтобы раздвинуть занавески.

За окном открывался вид на внутренний двор общежития – небольшая площадка с парой скамеек, чахлые кусты сирени, которая как раз начала цвести, и вечно сломанная сушилка для белья. Во дворе уже кто-то курил, прячась за углом – наверное, старшекурсники, которым не спится. Где-то вдалеке слышался шум трамваев и редкие гудки машин. Город просыпался, и этот привычный шум успокаивал.

На стене, прямо над кроватью, висела фотография отца – в военной форме, с автоматом, молодой и красивый. Снимок был сделан за полгода до гибели, во время краткосрочного отпуска. Он тогда приехал домой на две недели, и они с Алисой ходили в парк, ели мороженое, фотографировались. Отец смеялся, говорил, что всё будет хорошо, что война скоро кончится. Не кончилась. Сержант, позывной «Байкал», погиб под Артемовском в две тысячи двадцать третьем. Алисе тогда только исполнилось шестнадцать.

Она смотрела на фото каждое утро. Иногда разговаривала с ним. Глупо, конечно, но легче. Рассказывала о своих делах, об учёбе, о Зорине. Спрашивала совета, хотя знала, что ответа не будет. Просто привычка, оставшаяся с детства, когда отец был рядом и всегда готов был выслушать.

– Пап, – шепнула она сегодня, – мне сегодня Зорин обещал зайти. Тот самый, помнишь? Твой друг. Он вчера звонил, сказал, что приедет проведать. У него спина болит после ранения. Надо бы ему помочь, я ж учусь. Может, массаж сделать или просто поговорить. Он одинокий, пап. Как и мы с тобой были одинокие, пока ты не вернулся. А теперь он вместо тебя.

Катя, уже натягивающая джинсы и футболку, услышала шёпот и обернулась:

– Ты с кем там шепчешься?

– С папой, – не оборачиваясь, ответила Алиса.

Катя вздохнула и подошла, обняла её сзади. Она знала эту историю, знала, как тяжело Алисе до сих пор, и никогда не осуждала за эти разговоры.

– Ну ты чего, дурочка? – мягко сказала Катя. – Он там, на небе, слышит тебя. А ты тут живая. Давай, собирайся, я тебе чай сделаю. И между прочим, сегодня на завтрак обещали сырники. Я вчера в столовой видела объявление.

– Сырники? – Алиса улыбнулась сквозь грусть. – Это хорошо.

Она оторвалась от фотографии, быстро умылась в маленькой раковине, которая была прямо в комнате – удобство, доставшееся им благодаря тому, что комната когда-то предназначалась для семейных студентов. Водопровод работал с перебоями, но утром вода была – холодная, но чистая. Алиса плеснула в лицо, почувствовала, как сон окончательно уходит, и наскоро причесалась перед маленьким зеркальцем над раковиной.

– Я в кухню, – крикнула Катя и выскочила в коридор.

Маленькая кухонька на этаже представляла собой помещение квадратов десять, с двумя электроплитами, раковиной, парой столов и вечно сломанным холодильником. Здесь всегда было тесно – особенно утром, когда все хотели есть одновременно. Сейчас там уже кипела жизнь: кто-то жарил яичницу, кто-то просто пил растворимый кофе, сидя на подоконнике, а двое парней громко спорили о политике.

– У них там учения, да, – говорил один, высокий худой парень в очках, с аккуратным пробором в волосах. Говорил он с лёгким литовским акцентом – это был Йонас, студент-историк, который подрабатывал в общежитии комендантом. – Но это просто политика. Моя бабушка в Литве говорит, что они каждый год пугают, а ничего не происходит. Она помнит ещё советские времена, когда тут военные базы были – и ничего, жили же.

– Твоя бабушка не знает, что у нас тут «Искандеры» стоят, – возражал второй, коренастый парень с густыми бровями и характерным кавказским акцентом. Это был Армен, с четвёртого курса, будущий хирург. – Если что, мы им покажем. У нас ракеты такие, что до Берлина долетят за пять минут.

– Покажешь ты, – усмехнулся долговязый Денис, который стоял у плиты и помешивал яичницу. Денис недавно вернулся из армии, служил в ВДВ, и теперь учился на фельдшера. – У тебя автомата нет. А у них – НАТО. Если начнётся, мы первые и получим.

– Зато у меня есть кулаки, – набычился Армен. – И характер.

– Характером танки не останавливают, – философски заметил Йонас. – Нужен мир. Всегда нужен мир.

– Мир, мир, – передразнил кто-то из угла. – А нас кто спросил? Нас никогда не спрашивают.

Катя подошла к плите, поставила чайник на конфорку и включила газ. Газ пока был – это радовало. Электричество тоже работало, хотя в последние дни были перебои, но пока держалось.

– Мальчики, не ссорьтесь, – вмешалась она. – Рано утром только политики не хватало. Давайте лучше о девушках поговорим.

– О девушках? – Денис ухмыльнулся. – А что о них говорить? Они все спят ещё. Кроме вас двоих.

В этот момент в кухню вошла Алиса. Она была в простых джинсах и свитере, волосы собраны в небрежный хвост, но даже в таком виде она выглядела свежей и привлекательной.

– О, а вот и вторая, – обрадовался Денис. – Алиса, иди сюда, я тебе яичницы положу. У меня тут с колбасой.

– Спасибо, Денис, – улыбнулась Алиса. – Только мне чаю сначала.

Она налила себе кипятку, заварила пакетик дешёвого чая – другого не было – и села на подоконник рядом с Йонасом.

– О чём спорите? – спросила она.

– Да всё о том же, – вздохнул Йонас. – Об учениях НАТО. Моя бабушка звонила вчера, говорит, в Литве паника. Все ждут, что Россия нападёт. А у нас тут думают, что НАТО нападёт. Странный мир.

– Бабушка права, – вмешался Армен. – НАТО – это агрессор. Они Югославию бомбили, Ирак, Сирию. И нас хотят.

– А мы Крым взяли, – парировал Йонас. – Тоже не миротворцы.

– Крым – наш! – Армен повысил голос.

– Тише, тише, – остановила их Алиса. – Йонас, а ты сам как думаешь? Ты же тут живёшь, учишься. Ты за кого?

Йонас задумался. Он был литовцем, но вырос в Калининграде – мать вышла замуж за русского, когда ему было пятнадцать, и они переехали. Он уже почти забыл литовский, хотя с бабушкой говорил. И чувствовал себя здесь своим.

– Я за мир, – сказал он наконец. – Я за то, чтобы люди не убивали друг друга. А политики пусть сами разбираются.

– Наивный, – усмехнулся Денис. – Политики никогда не разбираются. Они воюют до последнего солдата. До последнего нашего солдата.

Стало тихо. Каждый думал о своём. Алиса смотрела в окно на город, который просыпался за стеклом. Солнце уже поднялось выше, и его лучи заливали крыши домов, делая их золотистыми. Красиво было. И страшно оттого, что в этой красоте может таиться угроза.

– Ладно, – сказала она, допивая чай. – Пойдём, Катя. А то опоздаем на самом деле.

Они вернулись в комнату, собрали рюкзаки с учебниками и тетрадями. Алиса на секунду задержалась у фотографии отца, погладила пальцем стекло.

– Я пошла, пап, – сказала тихо. – Вечером расскажу, как прошёл день.

– Идёшь? – крикнула из коридора Катя.

– Иду.

Они вышли из комнаты, заперли дверь. Ключ был старый, с трудом поворачивался в замке – вечная проблема. В коридоре пахло борщом из столовой на первом этаже и чуть-чуть сыростью от старых труб, которые вечно текли. Где-то играла музыка – кто-то слушал радио на телефоне.

На лестнице Катя понизила голос:

– Слышала, у Боровского опять какие-то мутные дела. Его люди по городу ездят на дорогих машинах, а сам он в ресторане своём обедает с иностранцами. Говорят, он с литовцами дружит.

– Ну и пусть дружит, – пожала плечами Алиса. – Мне-то что?

– А то, что он в прошлом уголовник. – Катя понизила голос до шёпота. – Мне бабушка рассказывала, он в девяностых людей убивал. Банда у него была. Потом отсидел, вышел, разбогател. И теперь вон – уважаемый человек.

– Бабушке твоей везде убийцы мерещатся, – усмехнулась Алиса. – Сколько можно?

– А вот увидишь. Такие люди просто так не богатеют.

Они вышли на улицу. Солнце уже пригревало, обещая тёплый день. Воздух был свежий, с примесью выхлопных газов и цветущих деревьев. У остановки уже толпился народ – студенты, рабочие, старушки с сумками. Троллейбус подкатил, заскрипев тормозами, и они втиснулись внутрь, заняв места у окна.

Алиса смотрела на проплывающий город и думала о том, что жизнь, в общем-то, налаживается. Учёба идёт хорошо, с Катей они дружат, Зорин обещал зайти. Есть планы на лето – может, удастся подработать в больнице санитаркой, накопить денег. Папа был бы доволен.

Она не знала, что до того момента, как мир перевернётся, оставалось меньше двух часов.

Троллейбус медленно полз по проспекту, останавливаясь на каждой остановке. На одной из них вошла пожилая женщина с тяжёлой сумкой, и Алиса уступила ей место. Женщина поблагодарила, села и начала разговаривать с соседкой о ценах на рынке.

– Картошка подорожала, – жаловалась она. – Вчера сто рублей кило, сегодня – сто двадцать. И это только начало, говорят.

– А что будет? – вздыхала соседка. – Пенсии не индексируют, цены растут. Хоть помирай.

– Не помрёшь, – утешала первая. – Как-нибудь проживём. Всегда как-то жили.

Алиса слушала этот разговор и думала, что взрослые всегда жалуются на цены, на жизнь, на правительство. А молодёжь живёт своим умом, не особо вникая в политику. Ей было всё равно, кто там что говорит про НАТО или Россию. Главное, чтобы был мир, чтобы можно было учиться, работать, жить.

Троллейбус свернул на Ленинский проспект. За окном замелькали витрины магазинов, вывески кафе, рекламные щиты. Жизнь кипела – люди спешили по делам, машины сигналили, где-то играла музыка из открытого окна. Обычное утро обычного города.

– Смотри, – толкнула её Катя, показывая в окно. – Вон Боровский в своём ресторане. Видишь, машина его стоит?

Алиса посмотрела. У входа в дорогой ресторан «Борн» стоял чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Рядом с машиной курил охранник в чёрном костюме.

– И что? – спросила Алиса.

– А то, что он там с литовцами встречается. Вон они выходят.

Действительно, из ресторана вышли двое мужчин в дорогих костюмах, сели в другую машину и уехали. Алиса пожала плечами:

– Ну и пусть. Это же бизнес.

– Бизнес, – фыркнула Катя. – Знаем мы этот бизнес.

Троллейбус поехал дальше. Алиса откинулась на сиденье и закрыла глаза. Мысли текли медленно, как мёд. Она думала о Зорине, о том, как он сейчас в Балтийске, наверное, уже идёт на физиотерапию. Бедный, спина болит, а он всё равно собирается ехать через полгорода, чтобы её проведать. Хороший он, дядя Гриша. Папа был бы рад, что они дружат.

– Алис, – вдруг сказала Катя. – А ты веришь, что всё будет хорошо?

Алиса открыла глаза:

– Верю. А что?

– Не знаю. Просто иногда кажется, что вот-вот что-то случится. Такое чувство, как перед грозой. Воздух тяжёлый.

Алиса прислушалась к себе. Действительно, воздух был какой-то необычный – спёртый, что ли? Или это из-за того, что окна в троллейбусе закрыты?

– Да нормально всё, – сказала она. – Просто день солнечный, душно.

Но где-то в глубине души шевельнулось тревожное предчувствие. Алиса отогнала его – не хватало ещё паниковать на пустом месте.

Троллейбус остановился у медицинского колледжа. Они вышли и направились к главному входу. Здание колледжа было старым, но ухоженным – недавно сделали ремонт, покрасили фасад, заменили окна. Студенты толпились у входа, кто-то курил, кто-то просто болтал.

В вестибюле было шумно. Алиса и Катя прошли в гардероб, сдали куртки и поднялись на второй этаж, где находилась аудитория анатомии. Там уже сидели сокурсники, листая конспекты и перешёптываясь.

– Слышали? – зашептала им Лена, отличница с первого ряда. – Марья Ивановна сегодня не в духе. Говорят, у неё внук заболел, она всю ночь в больнице просидела. Будет гонять по полной.

– Отлично, – вздохнула Катя. – Значит, опять двойки ставить будет.

– Не двойки, а справедливые оценки, – поправила Лена. – Вы бы учили лучше.

Алиса села за парту, разложила тетради. На доске было написано: «Тема: Анатомия сердечно-сосудистой системы». Она открыла конспект и принялась повторять – сердце, его камеры, клапаны, сосуды. Скучно, но надо.

В аудиторию вошла Марья Ивановна – невысокая сухонькая женщина с острым взглядом и вечно поджатыми губами. Она оглядела аудиторию, и все сразу притихли.

– Здравствуйте, – сказала она резко. – Начинаем. Кто пойдёт к доске?

Все опустили глаза. Марья Ивановна обвела взглядом ряды и остановилась на Алисе:

– Соболева, иди. Расскажи нам о строении сердца.

Алиса вздохнула, встала и вышла к доске. Она взяла мел, нарисовала схему и начала рассказывать. Сначала робко, потом увереннее. Марья Ивановна слушала, не перебивая, только изредка кивая.

– Хорошо, – сказала она, когда Алиса закончила. – Пять. Садись.

Алиса облегчённо выдохнула и вернулась на место. Катя показала ей большой палец. Лена завидовала – она всегда учила лучше всех, но Марья Ивановна редко ставила пятёрки.

Лекция продолжилась. Марья Ивановна рассказывала о кровообращении, о малом и большом кругах, о патологиях. Алиса старательно записывала, хотя мысли то и дело улетали куда-то в сторону. Она думала о Зорине, о том, когда же он приедет, о том, что надо будет купить продукты, потому что в холодильнике пусто.

Вдруг она заметила, что в аудитории стало как-то светло. Очень светло. Словно кто-то включил дополнительные лампы. Она подняла глаза и увидела, что за окном разгорается золотой свет. Яркий, нестерпимо яркий, как будто там, на востоке, взошло второе солнце.

– Что это? – спросил кто-то.

Все повернулись к окнам. Марья Ивановна замолчала на полуслове и тоже посмотрела.

А потом свет погас. Но вместе с ним погас и электричество в аудитории. Лампы под потолком мигнули и погасли, компьютеры выключились, даже телефон у кого-то перестал играть музыку.

Наступила тишина. Только слышно было, как где-то вдалеке закричали люди.

– Спокойно, – сказала Марья Ивановна, но голос её дрогнул. – Сидите на местах. Сейчас всё выясним.

Но никто не сидел. Все повскакивали, бросились к окнам. Алиса тоже подбежала и увидела то, что запомнила на всю жизнь: на востоке, там, где обычно было небо, поднималась стена золотого света. Она росла прямо на глазах, заслоняя горизонт, поднимаясь всё выше и выше, пока не накрыла полнеба гигантским куполом.

– Господи, – прошептала Катя рядом. – Что это?

Алиса не знала. Но сердце её колотилось где-то в горле, и мысли были только об одном: Зорин, дядя Гриша, где он сейчас? Жив ли? И что теперь с ними всеми будет?

Золотой свет пульсировал за окном, и в этой пульсации чувствовался какой-то страшный, нечеловеческий ритм. Ритм конца света.

Алиса сжала руку Кати и прошептала:

– Мы должны бежать. Надо в общежитие. Там наши вещи, документы. Надо бежать.

Они выбежали в коридор, где уже царила паника. Студенты метались, кто-то плакал, кто-то пытался звонить по мобильным, но телефоны не работали. Алиса пробивалась сквозь толпу к выходу, таща за собой Катю. Надо было выбраться на улицу, понять, что происходит, и бежать, бежать, бежать.

Она не знала, что этот бег будет длиться годы. Что она потеряет многих, что увидит такое, от чего волосы встанут дыбом. Но сейчас она просто бежала, потому что другого выхода не было.

Потому что мир рухнул.

Глава 4. Бизнес-ланч

Ресторан «Борн» располагался в самом центре Калининграда, на пересечении Ленинского проспекта и улицы Черняховского, в здании бывшей гостиницы, построенной ещё в начале двадцатого века. Фасад с лепниной, высокие окна, массивные дубовые двери – всё здесь дышало солидностью и достатком. Внутри было ещё роскошнее: мраморные полы, хрустальные люстры, стены, обитые тёмным деревом, мягкие кожаные диваны вдоль стен. Ресторан считался одним из лучших в городе, и попасть сюда могли далеко не все – цены были запредельными даже по московским меркам, а фейс-контроль на входе отсеивал случайных посетителей.

Виталий Боровский сидел за отдельным столиком у окна, откуда открывался великолепный вид на проспект. Он любил это место – здесь чувствовал себя хозяином жизни. Перед ним стояла тарелка с телятиной под трюфельным соусом, бокал французского бордо урожая две тысячи пятого года и небольшой блюдечко с сырами, которые специально привозили из Италии. Напротив расположились двое – литовские бизнесмены, братья Паулаускасы, с которыми Боровский вёл дела уже лет пять.