Золотой Горизонт 1.0

– Ну-ка, покажи, – сказал он лаборанту, молодому парню с серьгой в ухе.

Лаборант поднёс дозиметр. Прибор пискнул раз, другой, третий – и затих.

– Фон в норме, Николай Иваныч, – сказал парень.

– А визуально?

Николай Иванович наклонился к янтарю. Ему показалось, или камень действительно слабо светится изнутри? Какое-то едва уловимое золотистое мерцание, будто там, внутри, зажгли крошечную лампочку.

– Да вроде нормально, – пожал плечами лаборант. – Солнце отсвечивает.

– Солнце, – повторил Николай Иванович. – Ладно, работайте.

Он отошёл от стола, но чувство странной тревоги не покидало его. Янтарь он знал, как свои пять пальцев. Работал с ним сорок лет. Никогда не видел, чтобы камень вёл себя так.

– Чушь, – сказал он себе. – Старею, мерещится.

Но прежде чем уйти, он всё же записал в блокнот: «Образец № 447-Б. 05:47. Наблюдается слабое свечение. Рекомендуется дополнительная проверка».

Он не знал, что этот образец станет ключом ко всему. И что очень скоро свечение янтаря будет видно невооружённым глазом за сотни километров.

В центре города, в ресторане «Борн», тоже начиналось утро. Ресторан считался одним из лучших в Калининграде – дубовые панели, кожаные диваны, хрустальные люстры. Виталий Боровский, хозяин заведения, любил, когда гости чувствовали себя богато. Сам он завтракал здесь каждое утро, за отдельным столиком у окна, откуда открывался вид на проспект Мира.

Сегодня у него были гости – литовские бизнесмены, братья Паулаускасы, с которыми Боровский вёл дела уже лет пять. Йонас, старший, был толстым и лысеющим, с хитрыми глазами. Римантас, младший, – худой, нервный, постоянно крутил в пальцах золотую зажигалку.

На столе стоял завтрак, достойный королей: яичница с трюфелями, свежевыжатый апельсиновый сок, круассаны, кофе в серебряном кофейнике. Боровский отрезал кусочек яичницы, отправил в рот и проговорил, жуя:

– За что пьём? Хотя утро, рановато для выпивки.

– За будущее, – поднял чашку с соком Йонас. – За то, что скоро всё изменится.

– Оптимист, – хмыкнул Римантас. – У нас в Литве говорят: русский оптимизм – это когда ждёшь, что будет лучше, а становится хуже.

– Это вы зря, – Боровский отодвинул тарелку. – Я не русский оптимист, я реалист. Посмотрите на этот город. – Он кивнул на окно, за которым спешили прохожие. – Что они видят? Трамваи, серые дома, очереди за дешёвой колбасой. А что могло бы быть? Евросоюз, открытые границы, туристы, бизнес.

– Так переезжай к нам, в Клайпеду, – предложил Йонас.

– Я хочу, чтобы Калининград стал Клайпедой, – отрезал Боровский. – Понимаете разницу? Здесь моя родина. Я тут родился, вырос, всего добился. И я хочу, чтобы мои дети жили в нормальной стране, а не в этой…

Он не договорил, но жест получился выразительным.

Литовцы переглянулись.

– Слушай, Виталя, – осторожно начал Римантас. – Мы с тобой дружим, бизнес делаем. Но такие разговоры… ты понимаешь, сейчас время такое. Везде камеры, везде уши.

– Брось, – отмахнулся Боровский. – Здесь свои. И потом, что я такого сказал? Правду? Россия отсталая страна. Здесь невозможно жить по-человечески. Одни чиновники-ворюги, другие – ватники, которые за царя и отечество. А где середина? Где нормальные люди?

– Нормальные – это какие? – усмехнулся Йонас.

– Нормальные – это те, кто хочет жить хорошо. Зарабатывать, отдыхать, детей в хорошие школы водить. А не стоять в очередях за гречкой и слушать про великую державу.

Официант принёс десерт – чизкейк с малиновым соусом. Боровский отодвинул тарелку.

– Я не буду. Слежу за фигурой.

– А мы будем, – засмеялся Римантас. – У нас в Литве таких проблем нет, там можно и потолстеть.

– В Литве, – подхватил Боровский, – и живут по-человечески. Я вам завидую. У вас НАТО, у вас Евросоюз. А у нас что? Учения, «Искандеры», истерика в новостях. Скоро границы закроют, и мы тут сгнием.

– Не сгниешь, – успокоил Йонас. – Ты ж умный. Наладил связи, заработал. При любом раскладе выживешь.

– При любом, – согласился Боровский. – Я везде выживу. Но хочется не выживать, а жить.

Он посмотрел в окно. Там, на тротуаре, какая-то старушка тащила тяжёлые сумки. Рядом бежал студент с рюкзаком. Девушка в короткой юбке спешила на свидание. Обычный город, обычные люди. Боровский смотрел на них сверху вниз, из своего ресторана, и чувствовал легкое презрение.

Они не понимают, думал он. Они живут одним днём. А надо думать о будущем. О том, что будет через год, через пять, через десять. И готовиться.

– Ладно, – он поднялся, пожал руки литовцам. – Приятно было пообщаться. Заезжайте, если что. Всегда рад.

Он вышел из ресторана, сел в новый «Мерседес» и уехал. Через два часа ему должны были доставить очередную партию товара на склад. Бизнес не ждёт.

Боровский не знал, что эти товары скоро станут дороже золота. И что очень скоро его презрение к «этим людям» обернётся ненавистью, которая поставит его по другую сторону баррикад.

Балтийск пах морем и соляркой.

Зорин сидел на скамейке у военно-морского госпиталя и смотрел на горизонт. Там, где Балтийское море сливалось с небом, виднелись корабли Балтийского флота – серые силуэты на фоне утреннего солнца. Эсминцы, корветы, подводные лодки – мощь, закованная в сталь, сейчас казалась застывшей и безмятежной.

Физиотерапия была позади. Очередная процедура, от которой спина болела ещё сильнее, чем до. Врач, молодой лейтенант медицинской службы, сказал: «Григорий Тимофеевич, надо набираться терпения. Такие травмы за полгода не проходят». Зорин кивнул, хотя в душе скребли кошки. Он привык к другому ритму жизни. К прыжкам с парашютом, к марш-броскам, к боям. А тут – сиди и жди, пока срастётся.

Он поднялся, опираясь на трость. Хромота была заметной, но терпимой. Главное – идти. Если остановишься, считай, проиграл.

Мимо прошли двое сослуживцев в форме. Увидели Зорина, отвели глаза и ускорили шаг. Он их не окликнул. Зачем? Они не знали, что говорить. Вчерашний герой, который сегодня еле ходит, – это неудобно. Легче сделать вид, что не заметил.

Зорин побрёл к морю. Балтийск был военным городком – узкие улочки, старые дома, заборы с колючей проволокой. Здесь всё подчинено флоту. Даже запахи – солярка, металл, море.

Он вышел на набережную. Волны лениво накатывали на песок, оставляя полосы пены. Вдалеке виднелся маяк. Зорин сел на парапет, положил трость рядом.

Мысли вернулись к прошлому. Артёмовск, две тысячи двадцать третий. Они зашли в посёлок с юга, думали, что там пусто. А оказалось – засада. «Байкал» шёл первым. Зорин видел, как он упал, как закричал. Пытался подползти, но снайпер работал по площадям. Только через час, когда подошла поддержка, смогли вытащить тело.

«Байкал» – сержант, друг. У него дочь осталась, Алиса. Зорин обещал тогда, ещё под Артёмовском, что если с ним что случится, присмотрит за девочкой. Обещал – и держал слово.

Он достал телефон, набрал номер. Алиса ответила почти сразу.

– Дядь Гриш? – голос у неё был сонный, но радостный. – Вы как? Я вас жду сегодня.

– Скоро буду, – сказал Зорин. – Спина немного, но доберусь. Ты как там?

– Нормально. На пары иду сейчас. А вы после обеда приезжайте, я как раз освобожусь.

– Договорились.

Он отключился и снова посмотрел на море. Алиса – единственное, что держало его в этом городе. Если бы не она, уехал бы куда-нибудь в Сибирь, в тайгу, залечивать раны в одиночестве. Но нельзя. Обещал.

Солнце поднималось всё выше. День обещал быть тёплым. Зорин ещё немного посидел, потом поднялся и побрёл обратно к остановке.

Он не знал, что этот день станет последним днём старого мира. Что через несколько часов всё, что он знал и любил, будет отрезано золотой стеной. И что Алисе понадобится его защита сильнее, чем когда-либо.

Город жил своей обычной жизнью. Трамваи звенели, люди спешили, продавщицы в пекарне раскладывали свежий хлеб. Никто не знал, что тишина перед рассветом – это тишина перед бурей. Что золотой горизонт, который только начинал разгораться на востоке, станет для них всех клеткой.

Но это будет через несколько часов. А пока – утро. Обычное майское утро в Калининграде.

Глава 2. Янтарь просыпается

Дорога от Калининграда до посёлка Янтарный занимала обычно около часа, но Николай Иванович любил этот час больше всего на свете. Старая «Нива» дребезжала на ухабах, подпрыгивала на стыках асфальта, но упрямо катила вперёд, разрезая утренний туман, который ещё держался над низинами. Стёкла были опущены, и в салон врывался ветер – солёный, свежий, перемешанный с запахом хвои. Николай Иванович глубоко вдыхал этот воздух, и каждый раз ему казалось, что лёгкие наполняются не просто кислородом, а самой жизнью – той самой, что текла в жилах этого древнего края, где море встречалось с лесом, а янтарь веками хранил тайны ушедших эпох.

Слева, за полосой кустарника, открывалось море. Оно было спокойным сегодня – серо-зелёная гладь, по которой пробегала лёгкая рябь, словно кто-то невидимый водил пальцем по поверхности. Чайки с криками носились над водой, высматривая рыбу, и их пронзительные голоса врывались в шум мотора, создавая странную симфонию утра. Справа тянулся сосновый лес – стройные рыжие стволы, зелёные кроны, внизу – ковёр из вереска и мха. Николай Иванович знал здесь каждое дерево, каждый поворот. Сорок лет он ездил этой дорогой, и она не надоедала ему никогда. Наоборот – с годами он стал замечать детали, которых раньше не видел: как меняется цвет моря в зависимости от погоды, как пахнет лес после дождя, как по-особенному кричат чайки перед штормом.

Мысли текли медленно, как смола. Он думал о жене – Вера, царствие ей небесное, тоже любила эти места. Они часто приезжали сюда по выходным, брали термос с чаем, бутерброды и сидели на берегу, глядя на закат. Она говорила: «Коля, здесь время останавливается. Посмотри, как красиво». Он смотрел и соглашался. Теперь он ездил один. Иногда брал с собой внучку, когда та приезжала на каникулы, но последние два года дочь не привозила детей – всё дела, работа, школа. Москва, она такая – засасывает. Звонила редко, в основном по праздникам, и разговоры становились всё короче. «Как дела? – Нормально. – Как внучка? – Хорошо. – Приезжайте. – Как-нибудь…» И всё. Николай Иванович не обижался, просто скучал. Но виду не показывал – не в его характере было жаловаться.

«Нива» одолела очередной подъём, и впереди показался посёлок. Янтарный встречал гостей аккуратными домиками в немецком стиле – черепичные крыши, фахверк, цветы на подоконниках. Туристы любили это место – море, сосны и, конечно, сам комбинат, единственное в мире промышленное месторождение янтаря. Но сейчас, в начале мая, туристов было мало – сезон ещё не начался. Улицы пустовали, только местные жители спешили по своим делам: кто-то вёл ребёнка в школу, кто-то нёс сумки из магазина, кто-то просто сидел на лавочке у подъезда, греясь на солнышке. Жизнь текла размеренно, как и положено в маленьком посёлке у моря.

Николай Иванович припарковался на стоянке у проходной. Охранник, молодой парень в форме частного охранного предприятия, лениво козырнул и пропустил его. Парня звали Сергей, он работал здесь недавно, но уже успел запомнить всех старожилов. Николай Иванович кивнул ему и прошёл через турникет. Территория комбината гудела – заработали механизмы, грузовики вывозили породу из карьера, вдалеке слышался стук дробилок. Воздух здесь пах иначе, чем в лесу – пылью, маслом, чем-то химическим. Но Николай Иванович привык и этот запах казался ему родным. Сколько раз он вдыхал его, входя на территорию, – и всегда это означало начало рабочего дня, полного забот и привычных хлопот.

В раздевалке было пусто. Он переоделся в рабочий халат – старый, вытертый на локтях, но любимый, надел каску и направился в административный корпус. Надо было зайти к начальнику карьера, уточнить план на сегодня, но ноги сами понесли его в цех. Там, в цехе первичной обработки, лежал тот самый крупный образец, о котором вчера говорили в новостях. Говорили, что таких крупных камней не находили уже лет десять. Николаю Ивановичу не терпелось увидеть его своими глазами.

Цех гудел, как улей. Огромные барабаны промывали породу, отделяя янтарь от пустой руды. Вода с шумом лилась по желобам, конвейеры двигались, перетаскивая камни. Рабочие в касках и резиновых сапогах стояли у своих постов, следя за процессом. Николай Иванович прошёл мимо, кивая знакомым. Вот Иван Петрович, старый друг, с которым они когда-то начинали, теперь работает мастером смены. Вот молодой парень Коля, сын того самого Ивана, тоже пошёл по стопам отца. Вот женщины в спецовках сортируют мелкие фракции – их ловкие пальцы быстро перебирают камни, отделяя брак от качественного сырья.

– Николаич, здорово! – окликнул его пожилой мастер Степаныч, с которым они работали ещё с советских времён. Степаныч был низеньким, коренастым, с седыми усами и вечно прищуренными глазами. – Ты чего так рано? Смена через час.

– Да не спится, – отмахнулся Николай Иванович. – Пойду посмотрю на ночную добычу. Говорят, крупный образец подняли.

– А, ну да, – Степаныч почесал затылок. – Там такой кусман – килограмма три, не меньше. Чистый, как слеза. Я сам удивился. Давно такого не было. Помнишь, в девяносто восьмом нашли похожий? Тогда ещё из Москвы приезжали, хотели купить для какого-то музея.

– Помню. – Николай Иванович кивнул. – Тот ещё поменьше был, около двух кило. А этот, говоришь, три?

– Три с хвостиком. Я сам взвешивал. – Степаныч понизил голос. – И знаешь, странный он какой-то. Вроде бы обычный янтарь, а посмотришь – и кажется, что внутри свет горит. Может, это из-за солнца?

– Посмотрим, – сказал Николай Иванович, и в груди у него шевельнулось нехорошее предчувствие.

Он прошёл в конец цеха, где на специальном столе лежали образцы, отобранные для изучения. И действительно – огромный кусок янтаря медового цвета, с тёмными прожилками, занимал почётное место в центре. Николай Иванович подошёл ближе, наклонился. Камень был тёплым на ощупь – странно, обычно янтарь прохладный, даже если полежит на солнце. А этот будто излучал тепло изнутри. И внутри, в самой глубине, мерцало что-то золотистое, едва уловимое, похожее на отблеск далёкого костра.

– Ну-ка, покажи, – сказал он подошедшему лаборанту, тому самому парню с серьгой, которого звали Паша.

Паша поднёс дозиметр. Прибор пискнул раз, другой, третий – и затих. Стрелка даже не дрогнула.

– Фон в норме, Николай Иваныч, – сказал парень. – Я уже проверил. И радиации нет, и прочих излучений. Чисто.

– А визуально?

– Да вроде нормально. Солнце отсвечивает.

– Солнце здесь с какой стороны? – Николай Иванович показал на окно, выходящее на север. – Оно же с другой стороны. Солнце сейчас на юго-востоке, а окна на север. Как оно может отсвечивать?

Паша пожал плечами:

– Ну, отражение от стен, может быть. Лампы.

– Лампы погашены. – Николай Иванович указал на потолок. Действительно, верхний свет не горел, только естественное освещение из окон, которое было довольно тусклым. – И стены у нас серые, не зеркальные.

Паша посмотрел на потолок, потом на камень, и на его лице отразилось недоумение. Свечение исходило из самого камня, и теперь, когда Николай Иванович обратил на это внимание, это стало очевидно. Камень пульсировал мягким золотистым светом, и пульсация была ритмичной, как сердцебиение.

– Странно, – признал Паша. – Никогда такого не видел. Может, это какая-то разновидность люминесценции? В янтаре иногда встречаются включения, которые светятся под ультрафиолетом.

– Но ультрафиолета здесь нет, – возразил Николай Иванович. – Солнце даёт ультрафиолет, но оно с другой стороны, и стекла окон его частично задерживают. Да и свет идёт изнутри, а не от поверхности. Посмотри – он равномерный, по всему объёму.

Он достал из кармана лупу – старую, ещё отцовскую, с потёртой оправой – и принялся рассматривать камень. Прожилки внутри были необычными – они не походили на обычные включения (кусочки коры, насекомые, пузырьки воздуха), а складывались в правильные геометрические узоры. Будто кто-то нарисовал их тонкой кистью, следуя строгому чертежу. Николай Иванович разглядывал эти линии, и у него возникло странное ощущение, что он уже видел нечто подобное. Где? Может, в старых книгах по минералогии? Или в тех отчётах, которые он читал много лет назад?

– Паш, а ты помнишь, в две тысячи восьмом тоже был случай – янтарь светился? – спросил он, не отрываясь от камня.

– Это когда с вертолёта сбрасывали что-то? – Паша наморщил лоб. – Батя рассказывал. Говорил, после того случая несколько лет янтарь с аномалиями попадался. Но я тогда мелкий был, не помню.

– Да, тогда военные учения проводили, какие-то новые боеприпасы испытывали. И после этого наш комбинат завалили заказами на исследования. Я тогда молодым специалистом был, только начинал. Помню, приезжали люди в штатском, забирали образцы, а потом возвращали с пометкой «секретно». – Николай Иванович выпрямился и потёр поясницу – долгое стояние в наклон давало о себе знать. – И ещё был один случай, в две тысячи двенадцатом. Тогда тоже находили камни с аномальным свечением, но быстро всё замяли. Я тогда пытался узнать подробности, но мне сказали – не твоего ума дело.

– Думаете, опять что-то такое? – спросил Паша, и в его глазах зажёгся азарт исследователя.

– Не знаю. – Николай Иванович покачал головой. – Но проверить надо обязательно. Запиши-ка данные: образец № 447-Б, время 05:47, наблюдается слабое свечение. Рекомендую спектральный анализ, рентгеноструктурный, и проверить на наличие электромагнитного поля.

Паша послушно записал в блокнот. Он был толковым парнем, хотя и выглядел как типичный представитель молодёжи – джинсы с дырками, серьга, на руке татуировка в виде дракона. Но янтарь любил, понимал в нём толк, и Николай Иванович ценил это. Таких, как Паша, становилось всё меньше – молодёжь стремилась в офисы, в айти, а не на завод. А Паша пришёл по зову сердца, потому что дед его тоже работал на комбинате.

– Сделаем, Николай Иваныч, – сказал Паша. – Я сейчас же займусь.

– Ладно, работайте, – сказал Николай Иванович, отходя от стола. – Я к себе, если что – зовите.

Он вышел из цеха и направился в административный корпус. Солнце уже поднялось выше, и его лучи заливали территорию комбината золотистым светом. В этом свете было что-то тревожное – слишком яркое, слишком насыщенное. Николай Иванович посмотрел на небо – ни облачка, чистая голубизна. Но на горизонте, там, где море встречалось с небом, висела лёгкая дымка, и она тоже имела золотистый оттенок.

«Странно», – подумал он. – «Обычно дымка бывает белесой или серой. А тут золотая. Может, из-за солнца?»

Он отогнал мысли и вошёл в административный корпус. В приёмной начальника карьера сидела секретарша, полная женщина лет пятидесяти, которая работала здесь со дня основания комбината. Её звали Нина Петровна, и она была живой легендой – помнила всех директоров, все скандалы, все истории. За стеклом у неё на столе стояла коллекция янтарных безделушек – фигурки зверей, шкатулки, бусы.

– Николай Иваныч, проходите, – улыбнулась она. – Алексей Петрович уже на месте. Кофе будете?

– Спасибо, Нина Петровна, с удовольствием.

Она налила ему чашку чёрного кофе из кофемашины – не чета тому растворимому, что пили в цехе. Николай Иванович сделал глоток, ощутил горечь и тепло, и на мгновение ему показалось, что всё хорошо, что мир стабилен и предсказуем. Но тревога не уходила.

– Что-то случилось? – спросила Нина Петровна, заметив его задумчивость. – Вы какой-то не такой сегодня.

– Да так, – отмахнулся Николай Иванович. – С камнем одним странность. Светится.

– Чем светится?

– Янтарём. Крупный образец, сегодня подняли. Изнутри свет идёт.

Нина Петровна перекрестилась:

– Не к добру это. Я помню, в двухтысячном тоже такое было. Тогда наводнение случилось, полпосёлка затопило.

– Совпадение, – сказал Николай Иванович, хотя сам не верил в совпадения.

Он допил кофе и постучал в дверь кабинета.

Начальник карьера, Алексей Петрович Круглов, был человеком новой формации – молодой, амбициозный, с MBA и связями в областном правительстве. Он пришёл на комбинат пять лет назад и сразу начал внедрять современные технологии. Старые кадры ворчали, но результат был – добыча выросла, зарплаты повысились, комбинат вышел на новые рынки. Николай Иванович относился к нему с уважением, хотя иногда спорил по техническим вопросам. Круглов был из тех, кто слушает, но делает по-своему.

– Николай Иваныч, заходи! – Круглов сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то быстро печатал на ноутбуке. Он был в дорогом костюме, без галстука, с модной стрижкой. – Ты чего так рано? Что-то случилось?

– Да нет, просто не спалось. Решил на ночную смену заглянуть, посмотреть, что накопали.

– А, ну да. – Круглов откинулся в кресле. – Слышал, крупный образец подняли. Ты видел?

– Видел. – Николай Иванович сел на стул напротив. – И знаешь, Алексей Петрович, странный он какой-то. Светится.

– В смысле светится? – Круглов нахмурился.

– В прямом. Изнутри свет идёт. Я дозиметром проверил – фон в норме, а визуально – светится. И не просто светится, а пульсирует.

Круглов постучал пальцами по столу. Он всегда так делал, когда обдумывал информацию.

– Люминесценция? У янтаря такое бывает, если его ультрафиолетом облучить. Может, в цехе есть источники УФ?

– Нет, Алексей Петрович. Я проверил. Никаких источников. И свет идёт изнутри, это видно даже невооружённым глазом.

– Хм. – Круглов почесал подбородок. – Надо бы исследовать. Может, новый вид, с примесями редкоземельных элементов. Свяжись с институтом, попроси спектральный анализ.

– Уже, Пашу отправил записывать данные.

– Молодец. – Круглов посмотрел на часы. – Ладно, давай вечером созвонимся, скажешь, что там у тебя. А сейчас извини, совещание через полчаса. Приедут из области, будут говорить о расширении производства.

Николай Иванович кивнул и вышел. Разговор с начальником не успокоил, а наоборот – оставил чувство недосказанности. Круглов, конечно, прав – надо исследовать. Но почему-то на душе было тревожно. Слишком много совпадений: и этот камень, и золотая дымка на горизонте, и воспоминания о прошлых аномалиях.

Он вернулся в свой кабинет – небольшую комнатушку на втором этаже, с окном, выходящим на карьер. Стол, стул, шкаф с папками, на стенах – старые фотографии: комбинат в семидесятые, восьмидесятые, девяностые. На одной – он сам, молодой, с длинными волосами, стоит у первого вскрытого пласта. Рядом – жена, улыбается в объектив. Это было в восемьдесят пятом, они только поженились. Она приехала к нему на комбинат, и он показывал ей, как добывают янтарь. Тогда она сказала: «Коля, это же волшебство – находить такие камни. Они хранят тепло солнца миллионы лет». Он тогда засмеялся, сказал, что это просто окаменевшая смола. А теперь…

Николай Иванович сел за стол, открыл журнал наблюдений и начал записывать утренние события. Рука двигалась медленно, выводя буквы старомодным почерком, которому его учили ещё в советской школе. «Образец № 447-Б. Размеры: 15х10х8 см. Вес ориентировочно 3,2 кг. Цвет медовый, в виде тёмных прожилок, образующих геометрический узор. Наблюдается внутреннее свечение золотистого оттенка, интенсивность слабая, но стабильная. Дозиметрия в норме. Рекомендовано: спектральный анализ, рентгеноструктурный анализ, проверка на радиоактивность, проверка на электромагнитное поле».

Закончив писать, он отложил ручку и посмотрел в окно. Карьер жил своей жизнью – огромная воронка, уходящая вглубь земли, по дну которой ползали самосвалы, поднимая облака пыли. Глубина здесь была приличная – метров шестьдесят, не меньше. Внизу работали экскаваторы, загружая породу в машины. Потом эту породу повезут на обогатительную фабрику, где из неё извлекут янтарь – крошечные крупинки, которые потом станут украшениями, сувенирами, деталями приборов. Николай Иванович знал каждый этап этого процесса, каждую тонкость. Он любил эту работу, любил этот карьер, любил этот посёлок. И сейчас ему вдруг стало страшно, что всё это может исчезнуть.

– Глупости, – сказал он вслух. – Что может исчезнуть? Катастроф не будет. Всё будет хорошо.

Он попытался убедить себя в этом, но внутренний голос твердил обратное.

В дверь постучали. Вошёл Паша, держа в руках блокнот и какие-то распечатки. Он был взволнован – это читалось в его быстрых движениях и блестящих глазах.

– Николай Иваныч, я тут нашёл кое-что, – сказал он, подходя к столу. – В архиве. Помните, вы про две тысячи восьмой год говорили?

– Ну?

– Я залез в электронную базу. Там есть отчёты за тот год. В августе действительно был всплеск заявок на исследования. Двадцать три образца отправляли в Москву. А потом – гриф секретности. До сих пор не снят.

Николай Иванович нахмурился:

– Двадцать три? Это много. Обычно отправляют по два-три в год. И все с грифом?