Золотой Горизонт 1.0

Часа через два он поднялся и медленно побрёл обратно к госпиталю – забрать вещи и документы. Дорога шла вдоль причалов, где стояли корабли. На одном из них матросы драили палубу – обычная утренняя рутина. Зорин с завистью посмотрел на них. Молодые, сильные, у них всё впереди. А у него позади только война и больница.

Он зашёл в госпиталь, получил свои вещи – небольшой рюкзак с самым необходимым. Попрощался с медсёстрами, которые уже привыкли к нему и относились с симпатией. Старшая сестра, полная женщина лет пятидесяти, даже прослезилась:

– Григорий Тимофеевич, вы держитесь. Если что – приезжайте, всегда поможем.

– Спасибо, – ответил он. – Обязательно.

На вокзал он пришёл за час до поезда. Вокзал в Балтийске был маленьким, старым, с деревянными скамейками и буфетом, где продавали пирожки с ливером и растворимый кофе. Зорин взял пирожок и кофе, сел у окна и стал ждать.

Народу было немного – несколько военных, пара старушек с сумками, молодая мама с ребёнком. Ребёнок капризничал, мама укачивала его, напевая что-то тихое. Зорин смотрел на них и думал, что, наверное, никогда не будет отцом. Кому он нужен, инвалид с покалеченной спиной и вечно хмурым лицом?

Объявили посадку. Поезд был старый, дребезжащий, с обшарпанными сиденьями и запахом мазута. Зорин сел у окна, положил трость рядом. За окном поплыли окраины Балтийска – серые дома, гаражи, пустыри. Потом потянулись поля, перелески, маленькие посёлки. Обычный пейзаж Калининградской области – зелёный, ухоженный, с аккуратными домиками и коровами на лугах.

Он смотрел на это спокойствие и не мог отделаться от мысли, что оно обманчиво. Где-то там, за горизонтом, шла война. Не здесь, далеко, но её дыхание чувствовалось даже тут. В сводках новостей, в разговорах людей, в напряжении, которое висело в воздухе.

Зорин вспомнил, что вчера по госпитальному радио передавали: НАТО проводит учения в Польше, российские войска приведены в повышенную готовность. Тогда он не придал значения – мало ли что там говорят. А теперь вдруг подумал: а что, если начнётся? Если снова война? Он не сможет воевать. Он будет сидеть в тылу и смотреть, как другие умирают. Эта мысль была невыносима.

Он отвернулся от окна и закрыл глаза. Поезд мерно постукивал на стыках, убаюкивая. Зорин задремал, и ему приснился «Байкал» – живой, весёлый, смеющийся. Они сидели где-то на природе, пили пиво, и «Байкал» говорил: «Гриша, не дрейфь, всё будет хорошо. Мы же русские, мы всё выдержим». А потом он исчез, и Зорин проснулся от резкого толчка.

Поезд остановился. За окном был Калининград – Южный вокзал, знакомый с детства. Зорин взял рюкзак, трость и вышел на платформу.

Город встретил его шумом и суетой. Люди спешили, машины сигналили, трамваи звенели. Обычная жизнь огромного города. Зорин смешался с толпой и пошёл к выходу. Надо было успеть в общежитие до вечера.

Он не знал, что этот день станет последним днём старого мира. Что через несколько часов всё, что он знал и любил, будет отрезано золотой стеной. И что Алисе понадобится его защита сильнее, чем когда-либо.

Он просто шёл по городу, опираясь на трость, и думал о том, что надо купить продукты. А золотое зарево на горизонте он заметил, но не придал значения – мало ли, солнце играет.

Глава 6. Золотой горизонт

Реанимационное отделение Областной больницы всегда жило по своим законам. Здесь время текло иначе – не линейно, а циклично, подчиняясь ритмам сердечно-легочной реанимации, смене капельниц и показателям мониторов. Ночная смена была самым тихим временем, когда больные спали, а персонал мог перевести дух, но Вера Андреевна знала: тишина в реанимации – это всегда обманчиво. Она может взорваться в любую минуту.

В ту ночь дежурство выдалось на удивление спокойным. Парень с черепно-мозговой – его звали Максим, двадцати пяти лет, водитель-экспедитор – держался стабильно. Давление не скакало, зрачки реагировали на свет, даже температура немного упала. Вера сидела в ординаторской, пила уже пятый стакан чая и листала старый медицинский журнал, оставленный кем-то из интернов. За окном медленно светало, небо из чёрного становилось тёмно-синим, потом серым, и вот уже первые лучи солнца начали пробиваться сквозь пыльные стёкла.

Аудра зашла в ординаторскую без стука – она никогда не стучала, они работали вместе три года и давно перешли на «ты» вне присутствия пациентов. Медсестра выглядела уставшей – под глазами тёмные круги, волосы выбились из-под шапочки.

– Вера Андреевна, идите спать, – сказала Аудра по-литовски с мягким акцентом. – Я тут посижу. Если что – разбужу.

– Не могу, – Вера отложила журнал. – Глаза слипаются, а спать не хочется. Знаешь это состояние, когда уже переборола сон и теперь просто существуешь?

– Знаю, – Аудра села напротив, налила себе чаю. – У меня так после ночных дежурств. Потом прихожу домой, ложусь и час не могу уснуть. Мозг ещё работает. Всё прокручиваю: того ли уколола, те ли показатели записала.

– А дети? – спросила Вера, чтобы отвлечься.

– Муж с ними. Он у меня молодец, справляется. Сам завтрак готовит, в школу собирает. Я без него пропала бы.

Вера посмотрела на часы – половина пятого утра. До конца смены ещё три часа. Потом трамвай, потом дом, потом сон. Она представила свою пустую комнату в коммуналке на улице Сержанта Колоскова – узкую кровать, старый телевизор, который включала только для фона, пыльные книги на полке. Там было тихо, пусто и холодно. Здесь, в больнице, среди пищащих мониторов и стонущих пациентов, было почему-то теплее.

– Слушай, Аудра, – начала она, но не договорила.

Золотая вспышка ударила в окно так внезапно, что Вера инстинктивно зажмурилась и пригнулась, закрывая голову руками. Свет был нестерпимо ярким – ярче солнца, ярче сварки, ярче всего, что она видела в жизни. Он проникал сквозь закрытые веки, окрашивая всё в кроваво-красный цвет, прожигал до самого мозга. Казалось, сам воздух загорелся.

– Господи! – крикнула Аудра, падая со стула.

Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. Но вместе с ним погасло и электричество. Мониторы в палатах взвизгнули и умолкли. Лампы дневного света под потолком моргнули в последний раз и погасли. Наступила полная темнота, нарушаемая только паническими криками из палат и отдалённым гулом где-то в городе.

Вера несколько секунд сидела неподвижно, пытаясь осмыслить происходящее. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Но годы работы в реанимации приучили её к одному: в критической ситуации нельзя поддаваться панике. Паника убивает быстрее любой болезни.

– Аварийное питание! – Вера вскочила первой, действуя на автомате, как учили на учениях. – Бегом к щитку! Аудра, вставай!

Аудра выскочила в коридор, шаря руками по стенам. Вера нащупала в ящике стола фонарик – старый, ещё советский, с толстыми батарейками, которые она меняла раз в полгода на всякий случай. Щелчок – и луч света выхватил из темноты перекошенное лицо Аудры, вернувшейся с пустыми руками.

– Не работает, – выдохнула медсестра. – Вообще ничего. Даже аварийка. Я все рубильники проверила – мёртво.

– Значит, отключено всё, – Вера уже шла в палату, светя фонариком под ноги. – У нас есть пятнадцать минут, пока аккумуляторы в портативных аппаратах не сядут. Надо переводить всех на ручное дыхание. Бегом!

В палате интенсивной терапии стоял ад. Четыре пациента, двое на ИВЛ, один с монитором сердечного ритма, один после операции – все в панике, хотя никто из них не мог двигаться. Мониторы молчали, лампы над кроватями погасли, только тусклый свет фонарика выхватывал испуганные лица. Воздух был спёртым, пахло лекарствами, потом и страхом.

Максим, тот самый парень с черепно-мозговой, смотрел на Веру широко открытыми глазами. Он не мог говорить – интубационная трубка торчала изо рта, но взгляд был осмысленным и полным ужаса. Парень явно понимал, что происходит что-то страшное, и от этого понимания его сердцебиение участилось, монитор, если бы он работал, запищал бы тревожно.

– Тихо, тихо, – Вера подошла к нему, положила руку на плечо. Ткань больничной рубашки была влажной от пота. – Всё под контролем. Сейчас мы вас переведем на ручное дыхание. Аудра, давай мешок Амбу! Быстро!

Аудра уже доставала из шкафа реанимационные наборы. В свете фонарика ее руки дрожали, но двигались быстро и уверенно – годы работы в реанимации приучили к стрессу. Она протянула Вере резиновый мешок с клапаном.

Вера отключила аппарат ИВЛ – тот издал последний писк и затих. Подключила к трубке ручной мешок. Теперь надо было сжимать его ритмично, двенадцать-пятнадцать раз в минуту, пока кто-то не сменит. Она сжала – воздух вошёл в лёгкие, разжала – выдох. Сжала – разжала. Ритм, заданный природой, который теперь приходилось поддерживать вручную.

– Аудра, второй пациент! И проверь, есть ли связь, может, мобильные работают.

Аудра кинулась ко второму аппарату, подключила второй мешок, потом вытащила свой телефон. Экран был черным, как уголь.

– Не работает, – крикнула она. – Вообще ничего. Мёртвый.

– Пробуй стационарный!

Аудра схватила трубку внутренней связи – тишина. Мобильный – ноль. Рация, висевшая на посту, которую использовали для вызова дежурного врача, – молчала. Ни шипения, ни шороха.

– Глухо, Вера Андреевна. Ничего не работает.

Из коридора донеслись крики и топот – персонал других отделений метался в панике. Кто-то плакал, кто-то громко молился, кто-то звал на помощь. Где-то упало что-то тяжёлое, разбилось стекло. Паника нарастала, как снежный ком.

Вера стиснула зубы и продолжала сжимать мешок. Максим смотрел на нее благодарными глазами – он чувствовал, что его не бросили. В этих глазах была такая мольба и такая надежда, что у Веры защемило сердце. Она вспомнила Пашку, своего сына, как он смотрел на неё перед смертью – так же беспомощно и доверчиво. Она не смогла спасти его. Но этих она спасёт.

– Аудра, слушай меня, – Вера говорила спокойно, хотя внутри всё дрожало и кричало. – Иди в ординаторскую, там в шкафу есть старые аккумуляторные фонари. Потом собери всех, кто есть. Надо организовать эвакуацию пациентов в подвал. Там есть запасы кислорода и генератор, если повезёт.

– А если генератор тоже не работает?

– Значит, будем дышать руками. Иди.

Аудра выбежала. Вера осталась одна в тёмной палате, ритмично сжимая мешок. Рядом тихо постанывал пожилой мужчина с перитонитом – он был в сознании и, кажется, начинал понимать, что происходит что-то страшное. Его звали Иван Петрович, он поступил два дня назад с прободной язвой, операция прошла успешно, но сейчас он был ещё слаб и беспомощен.

– Не бойтесь, – сказала Вера ему через плечо. – Мы здесь, мы никуда не денемся. Потерпите немного, сейчас всех переведём в безопасное место.

Иван Петрович что-то прохрипел в ответ – трубка мешала говорить, но Вера поняла: он благодарит.

Сжимать мешок приходилось в такт дыханию. Раз-два-три-четыре… Двенадцать вдохов в минуту. Вера считала про себя, чтобы не сбиться. Рука уже начала уставать, но она не могла остановиться. Если остановится – Максим задохнётся. Просто и необратимо.