Игра на троих. Или как я обручилась с будущим королем...

— Ах, отлично! — воскликнул он, предлагая мне руку. — Я просто умираю с голоду. Надеюсь, леди Вальт приготовила что-нибудь... экзотическое.

Его шутка показалась невинной, но я почувствовала, как холодок снова пробежал по моей спине.

Мы пошли обратно в салон, и с каждым шагом тревожное предчувствие становилось всё сильнее, окутывая меня, словно туман.

***

— Похоже, компания герцога вам нравится куда больше, — заговорил Луи-Август, бесцеремонно усевшись напротив. Его поза была нарочито расслабленной, но в глазах читалась холодная расчетливость. Кто посмеет сделать ему замечание? Он принц, и его воля — закон в этих стенах. Но от этого его бесцеремонность — подсесть к незамужней девушке без приглашения — не становилась менее неприличной. Даже если она сидела в одиночестве, это не давало ему права на такую фамильярность.

Адран уехал — посыльный сообщил, что герцога срочно куда-то вызывают. Его исчезновение было слишком внезапным, чтобы быть простым совпадением. Леди Вальт, в начале ужина хоть как-то исполнявшая обязанности хозяйки, после трапезы отошла к кружку других дам. Их тихий смех и перешёптывания звучали отдалённым гулом, напоминая, что я здесь чужая. Я же сослалась на лёгкое недомогание и осталась за своей чашкой чая, надеясь, что одиночество даст мне передышку. Наивная надежда.

Принц наблюдал за мной своим пронзительным взглядом, который, казалось, видел всё — и моё напряжение, и попытки скрыть его. Он медленно помешивал ложкой в своей чашке, и каждый звук касания фарфора отдавался в тишине, словно отсчитывая секунды до чего-то неизбежного.

— Чай, должно быть, уже остыл, — добавил он, не дав мне ответить на первый вопрос, — Не хотите ли свежего? Или, может, что-то покрепче? Иногда даже самые стойкие нуждаются в поддержке после напряжённого вечера.

Я попыталась улыбнуться, но губы плохо слушались. Меня его излишнее внимание даже слишком напрягает.

— Благодарю, ваше Величество, но я вполне довольна. Просто... немного устала от сегодняшних событий.

— Понимаю, — он кивнул, но в его глазах не было ни капли понимания, лишь любопытство хищника, изучающего добычу. — Общество может быть утомительным, особенно когда приходится балансировать между столькими... интересами. Герцог, леди Вальт, даже я — все мы хотим чего-то от вас, по вашему мнению, не так ли?

Я почувствовала, как по коже снова побежали мурашки.

— Я всего лишь стараюсь быть вежливой со всеми, ваше Величество. В конце концов, это мой долг как гостя.

— Долг, — повторил он с лёгкой насмешкой. — Интересное слово. Но иногда долг приказывает одно, а сердце — другое. Например, долг велит вам быть сдержанной с герцогом, но сердце, возможно, тянется к его... компании. Или наоборот? Скажите, что я не прав.

Он сделал паузу, давая мне время осознать намёк. Я чувствовала, как краснею, хотя старалась сохранять холодность.

— Я не думаю, что мои чувства должны кого-либо интересовать. Герцог Валентайн — давний друг нашей семьи. Ему больше нравилось общество моих сестёр, нежели моё. Если вы об этом.

— Ваши сёстры, — произнёс он, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Да, конечно. Но мы сейчас говорим о вас. И о том, почему «именно вас» герцог пригласил… осмотреть чужую оранжерею.

Так в чём же дело!

— Ваше Величество, — я улыбнулась легко и непринуждённо, отставляя чашку чуть в сторону, — Вы что, ревнуете?

Его глаза сузились, но уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Он откинулся на спинку стула, оценивающе меня оглядывая.

— Ревную? — повторил он с лёгким презрением. — К герцогу? Милая, вы переоцениваете и его, и себя. — Он провёл пальцем по краю блюдца. — Но интересно... почему именно это пришло вам в голову. Может, вам хотелось бы, чтобы я ревновал?

Да. Он перевернул всё с ног на голову, заставив мои слова работать против меня.

— Я лишь предположила, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ведь только ревность могла бы объяснить столь пристальное внимание к моим... прогулкам. И моей скромной персоне.

Принц тихо посмеялся.

— Кто знает… кто знает…

Бонус. Арт. Глава 11

Глава 12

Итоги вечера я подводила в полной тишине спальни. Лишь потрескивание догорающих свечей в канделябре нарушало безмолвие, а отблески пламени плясали на стенах, цвета утренней розы, отбрасывая причудливые тени — точное отражение моих мыслей.

Общество леди Вальт оказалось ужасным — их фальшивые улыбки и ядовитые комплименты до сих пор звенели в ушах. Иелая Вистра, с её хищным, этим ярким макияжем и привычкой трогать рукав собеседника, особенно, если это мужчина, — особа отвратительная. И чай с принцем… уже второй раз за неделю. Это походило на опасную, навязчивую привычку. Как и его внимание — неотступное, изучающее, словно взгляд коллекционера, оценивающего редкий экспонат.

Я устало выдохнула, с трудом отстегнув крючки сложного вечернего платья. Ткань, тяжелая от вышивки и бисера, с шелестом соскользнула на пол, оставив на коже легкий холодок. Потушив свечи, я забралась в постель, уткнувшись лицом в прохладную шелковую подушку, пахнущую лавандой. Матушка, встретившая меня в прихожей, лишь молча кивнула, её взгляд был усталым и отстранённым. Она не задавала лишних вопросов, и за эту маленькую милость я была ей безмерно благодарна.

«Это был лишь временный глоток спокойствия», — промелькнуло у меня в голове. Где-то в глубине души я уже знала — утром допрос неизбежен, особенно после получения утренней газеты.

Пол ночи я ворочалась и не могла уснуть. А потом… Потом утро пришло слишком быстро, настырное и безжалостное. Солнечный луч пробился сквозь неплотно сомкнутые шторы из тяжелого бархата и упал прямо на лицо, заставив меня зажмуриться и с раздражением отвернуться к стене. Голова гудела от вчерашних событий — смех, музыка, шёпот, — а на языке всё ещё стоял горьковатый, терпкий привкус того самого цветка, что дал мне Адран, и липкий холод тревоги, который он же посеял где-то глубоко внутри.

Едва я успела прикрыть глаза ладонью, пытаясь отсрочить неизбежное, как дверь в спальню с глухим стуком распахнулась без предупреждения — верный признак того, что матушка уже в курсе происходящего и её настроение далеко от миролюбивого. На пороге, залитая светом из коридора, стояла она — в строгом утреннем капоте из тёмно-синего шелка, сжимая в руке свежий номер «Светской хроники», развёрнутый на злополучной странице.

— Эйвелин Леверье, — её голос прозвучал негромко, но от того не менее властно, — не соблаговолишь ли объяснить, что, по твоему разумению, означает сие?

Не дожидаясь ответа, она подошла, и резким жестом швырнула газету на мою кровать. Листы зашуршали, скользя по шелковому покрывалу цвета слоновой кости. Черно-белая карикатура изображала меня вчерашнюю — в оранжерее с Адраном. «Художник» уловил тот момент, когда герцог наклонялся ко мне, его лицо было скрыто, что делало позу подозрительно интимной, а моё выражение — застигнутым врасплох. Рядом еще одна. Из-за стола с принцем. Заголовок жирным шрифтом ядовито кричал: «Новая фаворитка? Герцог Валентайн и принц Луи-Август: кто же завоюет сердце юной дебютантки?»

Я ощутила, как кровь мгновенно отливает от лица, оставляя кожу леденеть. Кончики пальцев похолодели.

«Значит, не показалось, что за нами следили… Кто-то специально дожидался этого… кадра».

— Матушка, это всего лишь сплетни, дешёвая желтая журналистика... — я попыталась приподняться на локте, голос зазвучал сдавленно, но она резким движением руки остановила меня.

— Сплетни? — она ахнула с притворным ужасом, подходя к окну и с силой дёрнув за шнур. Шторы с скрипом разъехались, залив комнату слепящим светом. — Вчера — приватная прогулка с герцогом, известным своей… своеобразной репутацией! Затем — чай, практически наедине, с его высочеством! А сегодня — это! — она ткнула длинным пальцем в сторону газеты. — Ты хоть на миг осознавала, когда делала это, деточка моя, что твоё имя будут перемывать в каждом салоне? И поверь, не в том ключе, в каком я надеялась его преподнести!

Я молчала, сжав челюсти до боли, глотая подступивший к горлу комок. Объяснить ей? Сказать, что оранжерея была попыткой спастись от удушающего внимания, а не романтическим свиданием? Что принц сам с бесцеремонностью подсел ко мне, а Адран… Адран предупреждал меня о том, что так и будет? Она бы не поняла. Для неё это шахматная доска, а я — всего лишь пешка на ней. Отец бы понял… Его спокойная натура увидела бы здесь схему, ходы и последствия. Но его не было в комнате сейчас.

— Герцог Валентайн — партия блестящая, но опасная, — матушка начала мерно расхаживать по ковру, больше рассуждала вслух, чем обращалась ко мне, — Его семья до сих пор не простила нам отказа твоих сестёр. А принц... — она резко остановилась у стола, оперлась о столешницу рукой, и в её глазах, пойманных отражением в зеркале напротив, мелькнуло нечто похожее на животный страх. — Луи-Август — не тот, с кем стоит играть в игры, Эйвелин. Его интерес — лезвие бритвы. Ты окажешься либо на вершине, либо в бездне. И я не уверена, что наша семья готова к такому риску. Мартина бы…

— Довольно! — Прозвучало тихо, но с такой ледяной твёрдостью, что матушка вздрогнула и обернулась, широко раскрыв глаза. Будто мне и своей собственной головы, разрывающейся от хаоса, не хватает. Её вечное «а вот сестра» стало последней каплей. Мартина была для нее пределом гордости. Дебютантка с превосходными данными так успешно вышедшая замуж, а после еще и принесшая внуков…

— Матушка, я прекрасно понимаю ваше волнение. Вы можете сколь угодно злиться на меня, и высказывать претензии. — Я поднялась на подушках, сжимая в руках складки покрывала, чувствуя, как нарастает давно копившееся раздражение. Оно поднималось комом к горлу, горячее и горькое. — Но противопоставления мне Мартины я больше не потерплю. Никогда.

Я нахмурилась сильнее, чувствуя, как сходятся брови. В памяти всплыли образы прошлого: гордое, обиженное лицо Лауры, держащей чемодан с вещами, хлопнувшей дверью, гробовая тишина в доме после ее отъезда.

— Разве мало вам было последствий ссоры с Лаурой? — выпалила я, и слова прозвучали громче, чем я планировала, нарушив тягостную тишину спальни. — Она теперь даже не приезжает, не пишет… и все из-за ваших вечных упреков!

Ей не понравилось, что я ткнула ее в самую болезненную, незаживающую точку. Ее лицо, обычно безупречно контролируемое, исказила мгновенная вспышка ярости. Из бледного оно стало алым, а глаза сузились до двух опасных щелочек.

Матушка резко сократила расстояние между нами. Пахнущий дорогими духами шелк ее халата взметнулся. Она стремительно замахнулась — изящной рукой с тонкими ухоженными пальцами — и со всей силы опустила ее на мою щеку.

Удар прозвучал глухо и оглушительно одновременно. В ушах зазвенело, а на коже мгновенно вспыхнул жгучий, пылающий след.

Матушка могла изводить колкими словами, ледяным презрением, уничтожающим молчанием, но никогда — физической силой. Это было за гранью.

В глазах от шока и боли мгновенно выступили предательские слезы, застилая взгляд блестящей пеленой. Но я сжала зубы до хруста, впилась ногтями в ладони и не позволила ни одной скатиться по пылающей щеке. Я выдержала ее взгляд, полный гнева и чего-то еще, похожего на ужас от собственной несдержанности.

— Еще раз посмеешь попрекнуть меня этим, — прошипела она тихо, но так, что каждый звук впивался в кожу, как игла. Ее дыхание сбилось. — И сильно пожалеешь…

Резко развернувшись, она направилась к выходу. У двери замерла, не оборачиваясь.

— Мы с отцом уезжаем. В центр. А ты останешься дома, и подумаешь над своим поведением, — ее голос снова стал гладким и холодным, будто ничего и не произошло. Сказала — и вышла, притворив за собой дверь без единого звука.

Я осталась одна в тихой комнате, прислушиваясь к затихающим в коридоре шагам и ощущая на щеке пульсирующий, унизительный след ее пальцев.

«Она никогда меня не била…»

Глава 13

В постели я пролежала еще час, не в силах сдвинуться с места. Голод давал о себе знать сосущей пустотой под ребрами, но мысль о еде вызывала лишь тошноту. Солнечные лучи медленно ползли по стене, пересекая позолоту рамы с картиной.

Я лежала, уставившись в замысловатый узор лепнины на потолке, безуспешно пытаясь найти в завитках аканта и розетках ответ на все происходящее. Но гипсовые цветы молчали. Свет за окном постепенно менялся: с ослепительно-золотого, каким он был в момент ухода матери, на мягкий, уползающий к полудню.

Жгучее пятно на щеке сменилось тупой, глубокой пульсацией, отдававшей в висок. С тихим стоном я перевернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладный шелк подушки, пытаясь заглушить и физическую боль, и душевную. Аромат лаванды, обычно успокаивающий, сейчас казался удушающим и приторным.

За этот час я вставала лишь раз, чтобы приоткрыть окно на проветривание, и снова рухнула в постель, накрытая тяжестью безысходности.

«Никогда... Она никогда раньше не поднимала на меня руку…» — эта мысль звучала навязчивым рефреном, смешиваясь с едва слышным шелестом газетных листов, все еще лежавших на покрывале, словно ядовитые змеи.

Наконец, собрав всю волю в кулак, я заставила себя подняться окончательно. Ноги были ватными, голова — тяжелой. Пол под босыми ногами показался ледяным.

Я медленно, как сомнамбула, подошла к овальному зеркалу в резной раме. В отражении на меня смотрела бледная, почти прозрачная девушка с огромными, затемненными глазами, в которых стоял немой вопрос, и с ярким алым отпечатком на левой щеке. Медленно, почти с опаской, провела кончиками пальцев по воспаленной коже, вздрогнув от собственного прикосновения. Это было реально. Это случилось. И этот след был не только на коже, но и на чем-то глубоко внутри.

С тихим стуком дверь в комнату приоткрылась, и в щель просунулась встревоженная голова нашей старшей горничной, Агаты. Ее доброе, обычно умиротворенное лицо было искажено беспокойством.

— Мадемуазель Эйвелин? — её шёпот нарушил гнетущую тишину. — Вам… не принести ли чего? Может, чаю с ромашкой? Или холодного компресса?.. — её взгляд скользнул по моей щеке, и она поспешно опустила глаза, смущенно теребя край своего белоснежного передника, но я успела заметить в них испуг и безмолвное сочувствие. Похоже, она уже была в курсе событий. Неужто матушка постаралась? Надо же, чувствует себя виноватой? Или боится, что останется синяк и такую неприглядную замуж побыстрее не выдать?

— Нет, Агата, спасибо, — мой собственный голос прозвучал хрипло и непривычно глухо, будто кто-то другой говорил моими устами. — Я не голодна.

— Барин и барыня, с вашей младшей сестрой, уехали с полчаса назад, — тихо, почти конспиративно сообщила она, все еще не решаясь переступить порог. — Сказали, что вернутся поздно. И чтобы вы… чтобы вы никуда не выходили и никого не принимали.

Я лишь молча кивнула, не в силах произнести больше ни слова. Ком в горле снова дал о себе знать. Агата постояла еще мгновение, полное немого вопроса и жалости, затем так же бесшумно прикрыла за собой дверь, оставив меня наедине с моими мыслями.

Тишина, ставшая еще глубже после ее ухода, длилась недолго.

— Занимаешься самокопанием вместо того, чтобы очаровывать моего братца? — раздался насмешливый, до боли знакомый голос прямо у меня за спиной.

Я вздрогнула, сердце бешено заколотившись в груди, и резко обернулась. Как? Дверь была заперта!

В центре комнаты, непринужденно облокотившись о резную стойку кровати, стоял он. Младший принц — Тирион. Точная, но испорченная копия старшего — с той же ускользающей, немного наглой улыбкой. Кожа чуть более серая, взгляд острее, а волосы не аккуратно уложены на голове, а так, будто тот просто привычно зачесал их рукой назад, придавая себе вид небрежной элегантности.

— Что вы… — вырвалось у меня пересохшим горлом. Я машинально скрестила руки на груди, пытаясь прикрыть тонкую батистовую сорочку, совершенно неподобающую для приема гостей, особенно королевской крови. Да. Я была застигнута врасплох, унижена и абсолютно беззащитна! Но ему, очевидно, было на это плевать.

— Что я здесь делаю? — он закончил за меня фразу, сделав легкий, почти танцующий шаг вперед. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на пятне гнева на щеке, и улыбка стала чуть менее насмешливой, чуть более… заинтересованной. — Скучно стало при дворе. Решил, что навестить новую любимую героиню светской хроники будет куда занятнее.

Он приблизился вплотную, почти в упор. А потом склонился, едва ли не касаясь моих губ своими.

— И на будущее, если не желаешь гостей, не оставляй окно открытым.

Я отпрянула, на сколько позволяло расстояние, упершись спиной в зеркальную гладь. Было дико неловко стоять с ним в таком виде.

— Ни один приличный гость, — прозвучал мой собранный, холодный голос, — не заходит через окно. Особенно в комнату к незамужней девушке, — добавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он отступил на шаг, давая мне передышку, но его взгляд, пронзительный и насмешливый, не отпускал.

— О, милая Эйвелин, — произнес он, разваливаясь в кресле у моего туалетного столика с видом полнейшего собственника. Взял в руки мою серебряную щетку для волос, повертел ее в длинных пальцах. — Если бы я искал приличных путей, я бы до сих пор слушал, как мой братец недоволен тем, что какой-то там герцог посмел нагло повести себя на чаепитии.

— Звучит так, будто он и правда ревнует, — вслух, не подумав, произнесла я.

— Тоже так считаешь? — он хмыкнул. Я почувствовала как краснею. При этом типе лучше выбирать выражения.

— Я не это…

— Бро-о-ось, — почти пропел он, — Мы в одной лодке. И раз уж так вышло… ты подумала над моим предложением?

Я замерла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его предложение. То самое, о котором мы говорили совсем недавно, когда он с той же невыносимой легкостью предложил мне стать невестой его брата.

— Вы не могли серьезно это предлагать, — выдохнула я, цепляясь взглядом за резные узоры на спинке кресла, лишь бы не видеть его насмешливого прищура. — Это же… безумие.

— Самое рациональное безумие из всех возможных, — парировал он, откладывая щетку и поднимая на меня взгляд. В его глазах не было привычного ехидства — лишь холодная, отточенная сталь расчета. — И я не шутил. Ты получаешь титул, защиту от семейных манипуляций и… мое невмешательство. А я получаю свободу. Мой брат будет так счастлив, что наконец-то женится на столь «подходящей» особе, что перестанет докучать мне напоминаниями о семейном долге. Все в выигрыше.

Он встал и снова приблизился. Теперь мне уже некуда было отходить. Я просто стояла, смотря снизу вверх в его янтарные глаза.

— А что ты теряешь? — он мягко коснулся кончиками пальцев моей щеки. — Кроме иллюзий о семейной идиллии?

— А если он… если ваш брат узнает? — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от его касания, не от страха, а от чего-то другого, от какого-то странного волнения. — Это же обман. Измена короне, предательство самого высокого уровня.

Тирион рассмеялся — коротко, беззвучно.

— Милая, при дворе все строится на обмане. Брак моего брата с тобой — попытка обмануть весь свет, создав видимость идеального союза. Я же предлагаю всего-навсего… перенаправить ложь в нужное русло. Ко всеобщему благу. К тому же… как доподлинно известно, «стерпится слюбится», всё устроится само собой.

Он сделал паузу, давая мне время осознать сказанное.

— Подумай, Эйвелин, — склоняется он к моим губам, — Ты можешь остаться здесь, с синяком на щеке и клеймом непокорной дочери, которую стараются поскорее сбыть с рук. Или можешь выйти из этой комнаты будущей королевой. С властью. С уважением. С родительским… одобрением…

Сердце заколотилось так громко, что, казалось, его отзвуки наполняют всю комнату. Его дыхание смешалось с моим. Взгляд его был пристальным, изучающим, будто он видел не просто испуганную девушку в ночной сорочке, а все мои тайные мысли, все те мятежные желания, которые я сама в себе боялась признать.

Я должна была оттолкнуть его. Кричать. Сделать что угодно, чтобы прекратить это безумие. Но вместо этого мои пальцы непроизвольно сжали складки батиста на груди, а взгляд застыл на его губах, которые казались такими близкими и такими привлекательными. Мысль о том, что он чертовски красив сейчас, пронзила сознание, совершенно неуместная, но от этого не менее сильная.— Вы… Вы пользуетесь моим положением. Это непорядочно.

— Я остаюсь при своем мнении, порядочность — скучная и неэффективная валюта при дворе, — он произнес это почти беззвучно, по телу пробежала предательская дрожь. — Я предлагаю тебе власть. А ты думаешь о приличиях. Ответь на один вопрос, Эйвелин: чего ты боишься больше? Моего внезапного визита… или того, что твои родители вернутся и найдут тебя здесь, в слезах, с отпечатком на щеке и без всяких перспектив?

— Я… Я….

— Ты? — он мягко улыбнулся, наклонив голову на другой бок.

— Я согласна.

Визуал. Тирион.

— Младший принц

— Возраст: Неизвестен (на 3 минуты младше Луи-Августа)

— Имеет схожие черты внешности с Луи-Августом, но с более игривым и неформальным выражением лица. Также его оттенок кожи кажется на фоне брата более серым.

— Может иметь необычные оттенки глаз, которые отражают его эмоциональное состояние — от яркого синего до фиолетового.

— Импульсивный характер ведет к тому, что он часто попадает в неприятности, что становится главной причиной головных болей для Луи-Августа.

— Обладает остроумным чувством юмора и часто использует его, чтобы разрядить обстановку или отвлечь от серьезных дел.

Отношения между братом и Луи-Августом можно охарактеризовать как одновременно напряженные и полные привязанности. Несмотря на то что младший брат часто становится причиной головных болей для старшего, они связаны крепкими узами:

Конфликты: Младший брат может провоцировать старшего на всплески гнева, но тем не менее всегда остается верным союзником в сложных ситуациях.

Забота: Луи-Август испытывает огромную защитную инстинктивность к младшему брату и часто пытается направить его на правильный путь. Однако это приводит к постоянным спорам о свободе выбора.

Искусство: Увлечен искусством и музыкой, часто занимается творчеством, что отвлекает его от серых будней.

Эксперименты: Постоянно пробует новое — от нестандартных способов питания до изучения магических заклинаний, чтобы удивить старшего брата.

Глава 14

Он исчез так же внезапно, как и появился, оставив меня стоять посреди комнаты с дико бьющимся сердцем и головой, полной противоречивых мыслей. Воздух, казалось, снова застыл, но теперь он был наполнен не прежней безысходностью, а щекочущим нервы ожиданием. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, но не от страха, а от осознания того, что я сделала.