Игра на троих. Или как я обручилась с будущим королем...

Глава 1

Имя моё — Эйвелин Леверье. Дочь барона Гордеония Леверье, наследница древнего, но слегка потускневшего рода, что верой и правдой служит короне уже не одно столетие. Наши мужчины — советники, казначеи, офицеры гвардии, те, кто держит в своих руках нити управления государством, те, чьи имена вписаны в историю королевства золотыми буквами. Наши женщины — жёны герцогов, графини, фаворитки при дворе, те, кто шепчет на ухо монархам, кто управляет светскими салонами, кто держит в своих руках не меньше власти, чем их мужья.

И сегодня мне исполнилось восемнадцать.

А это значит только одно — впереди меня ждет бал дебютанток, где меня заметит тот самый, тот, кто решит мою судьбу, тот, кто станет моим будущим, моим именем, моим положением в этом мире.

Но есть одно печальное «но»: в этом году — розово-голубые тона.

Я стою перед зеркалом в своей комнате, вглядываясь в отражение, пытаясь разглядеть в нём ту самую Эйвелин Леверье, которая должна покорить сердца, а не вызвать насмешки.

Золотистые локоны уложены на голове в высокую прическу, открывающую вид на аккуратную тонкую шею, ту самую, которую обычно так любят воспевать поэты нашего времени. Небесно-голубые глаза подчеркивает нежный макияж, выделяя в особенности их, и только лишь немного тени на губах, придавая им объема. Платье, сшитое на заказ у самой мадам Дюваль, облегает стан, подчёркивая хрупкие плечи и тонкую талию. Корсет, туго затянутый горничной, оставляет лишь ровные, мелкие вдохи, будто напоминая, что даже дыхание должно быть изящным, а шелк, расшитый серебряными нитями, переливается при свете канделябров, как перламутр.

Но мне кажется, что оно делает меня похожей на перезрелую розу — слишком ярко, слишком нарочито, слишком… отчаянно. Решать самой у меня пока права нет, так что я могу только терпеть.

В прошлом году моей старшей на год сестре Лауре повезло больше: бал был в синем. Идеальный цвет, чтобы подчеркнуть её аристократически-бледную кожу и зеленые глаза, те самые, что сводили с ума поклонников. После к ней выстроилась целая толпа желающих породниться, но она объявила о своем желании обучаться в академии при дворе, чтобы стать еще более полезной обществу. Как пощечина для матери. Она до сих пор кусает губы при этих словах, будто каждый раз заново переживает тот позор. Ох, сколько же было слухов! Даже пришлось закончить бальный сезон раньше и покинуть столицу, отправившись в родовое поместье на востоке.

К слову, двумя годами ранее был бежевый. Здесь уже повезло Мартине. От природы огненно-рыжие волосы на фоне бежевого были как маяк в тёмную ночь, как сигнал, который невозможно не заметить. Её взяли замуж меньше чем через месяц после бала. Тут уж матушке на радость, еще через почти год она понесла наследника.

— Эйвелин, ты готова?

Дверь распахнулась без стука, вырывая меня из размышлений. Ну конечно, зачем стучать, да? Это же моя комната, но, видимо, мои границы — это всего лишь условность.

Мать входит, поправляя кружевные перчатки, те самые, что стоили больше, чем месячное жалование нашего садовника. Её тёмно-зелёное бархатное платье шуршит при каждом шаге, а высокий шиньон огненно-рыжего цвета, украшенный жемчужной нитью, делает её осанку ещё более горделивой, ещё более… недосягаемой.

Её взгляд зеленых глаз скользит по моему наряду (ткань для которого она выбирала самолично), и я заметила, как её губы слегка дрогнули. Да, Мартина была копия мама (и не только внешне, рожать детей она заимела привычку от нее, потому что они уже ждали второго). А мне достались волосы и глаза отца. Ну, не буквально, конечно же, но достаточно, чтобы это было заметно.

— Да, матушка, — коротко отвечаю ей я, стараясь не выдавать дрожь в голосе.

— Не сутулься, — она резко подошла и выпрямила мне спину ладонью между лопаток, будто я была куклой, которой нужно придать правильную форму. — И не сжимай веер так, будто он тебя оскорбил. Веер — это твоё оружие. Им ты покажешь своё отношение к разговору, желаешь ли ты его продолжения, или предпочтёшь воздержаться…

Я разжимаю пальцы. Резная кость веера уже оставила красные отметины на коже, напоминая, что даже в безобидных вещах может скрываться боль.

— Простите.

— Сегодня вечером за тобой будут следить все, — её голос звучит тихо, но каждое слово врезается, как нож. Это не просто наставления — это приказы, — Ты — предпоследняя незамужняя Леверье. На тебя смотрят не только как на девушку, но как на последнюю надежду породниться с нашим родом.

Ну да, а между строк я читаю: «Не подведи меня как Лаура».

— Есть еще Клодин, — коротко подмечаю я, будто пытаясь переложить часть ответственности на младшую сестру.

— Она еще дитя. Многое может измениться за это время. Так, что я говорила? Спину ровно!

И я снова выпрямляюсь, как солдат перед смотром.

Бал дебютанток — это не просто праздник.

Это аукцион. Нам вдалбливают это с малых лет.

И сегодня я — главный лот.

— Да, матушка… простите, — проговариваю я, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

Не прошло и минуты, как дверь снова распахнулась — на этот раз с таким оглушительным грохотом, что хрустальные подвески люстры зазвенели, как испуганные колокольчики.

— Ого! Вот так цвет!

Клодин влетает в комнату как ураган, её босые ноги шлепают по паркету, а рыжие кудри, ещё не укрощённые горничными, пляшут вокруг веснушчатого лица, будто живые и не желают подчиняться никому на свете. Она кружит вокруг меня, прищурив голубые глаза, словно торговец на рынке, оценивающий подозрительно дорогой товар.

— Тебе точно не повезло в этом году, — она фыркает, тыча пальцем в переливчатый розовый шелк, который казался теперь ещё ярче, ещё насыщеннее, ещё нелепее на фоне её насмешливого взгляда. — Выглядишь, как торт на именинах у герцогини де Монро. Может, даже останешься старой девой! — добавила она.

Я стискиваю зубы так, что челюсть заныла, но не поддаюсь на провокацию, и не даю ей удовольствия увидеть, как её слова ранят меня. Клодин было всего четырнадцать, и она ещё не осознавала всей серьёзности ситуации, не видела дальше собственного носа. Через четыре года она сама окажется на этом проклятом аукционе, затянутая в корсет, в платье, которое выберут за неё, под взглядами мужчин, которые будут смотреть на неё, как на очередную фамильную драгоценность — оценивая блеск, чистоту и возможную прибыль, словно она всего лишь вещь, предмет торгов, а не живой человек.

— Спасибо за поддержку, — сухо произношу я, натянуто улыбаясь, стараясь сохранить хоть каплю достоинства. — С радостью посмотрю на тебя в будущем, когда тебя нарядят в лимонно-жёлтое или, боги храни, оранжевое. — добавляю я так ядовито, что даже сама удивилась.

— Ладно, не злись, — она ухмыляется, явно довольная своей дерзостью и умением выводить меня из себя. — Просто представь, как смешно будет, если тебя никто не пригласит на танец. Весь вечер стоять у колонны, как забытый букет!

Мать, до этого молча наблюдавшая за нашей перепалкой, подала свой голос:

— Клодин, довольно! — как удар хлыста, резко, неожиданно, безжалостно.

Сестра вздрогнула, но не сдалась — лишь подняла подбородок, как всегда делала, когда знала, что переступила черту, но не хотела признавать поражение.

— Иди, готовься к ужину, — продолжает мать, — И не забудь, то, что мы возвратимся поздно, не значит, что можно лечь попозже. Все новости — утром.

Клодин скорчила рожицу, но, почувствовав, что игра зашла слишком далеко, послушно выскользнула за дверь, оставив за собой лишь лёгкий, едва уловимый запах яблочного варенья — видимо, стащила что-то с кухни перед тем, как ворваться ко мне. Ну точно маленький воришка, не способный устоять перед сладким.

Мать вздыхает, закрыв глаза на секунду, собираясь с терпением, будто пытаясь успокоить бурю внутри себя, а затем подходит ко мне и поправляет шпильку в моей причёске.

— Не обращай внимания. Она ещё ребёнок, — говорит она, уже тысячу раз повторяя эти слова. Меня это будто должно успокоить. Ей четырнадцать. И уже давно было пора понять, что она не ребенок, а будущая леди.

Нас с сестрами растили как солдат. Ты должен быть безупречен во всем. Завидую ли я Клодин? О, еще как! Ей дозволялось все! Маленькая проказница, которую так долго ждали. Конечно, матушка хотела бы больше сына, хоть одного, но бог не даровал. Зато отец нас очень любит! Хоть и бывает слишком часто в разъездах.

— Она права, — произношу я, глядя в зеркало, в своё отражение. Розовый шелк действительно кажется теперь почти пошлым, — Розовый — это провал.

Мать резко сжимает мои плечи, её пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань, а прикосновение было одновременно болезненным и успокаивающим.

— Не говори глупостей, — её голос становится тише, увереннее, — Ты — Леверье. Ты красива, воспитана, и за твоей спиной — триста лет верной службы короне. Сегодня вечером тебя обязательно заметят.

Я хотела спросить: А если нет?

Но не стала.

Потому что ответ был написан в истории нашей семьи: неудачниц, не вышедших замуж до двадцати трех, отправляли в монастырь, подальше от глаз, подальше от позора, подальше от всего, что делало жизнь жизнью.

А я не хочу заканчивать, как тётя Марго.

Визуал. Эйвелин (Эйли) Леверье

Наша юная главная героиня.

Знакомимся и запоминаем, какой мы себя представляем при прочтении....

Глава 2

Бальный зал сияет, словно гигантская шкатулка, наполненная драгоценностями. Хрустальные люстры, подвешенные к расписному потолку, бросают тысячи бликов на отполированный до зеркального блеска паркет, а оркестр в углу играет что-то томное и сладкое, как марципан, — мелодию, под которую так удобно шептаться и строить козни.

Гости кружатся в танце, их шёлковые платья и расшитые камзолы сливаются в пестром калейдоскопе. Дамы прячут улыбки за веерами, кавалеры оценивающе скользят взглядами по молодым дебютанткам — товару, выставленному на ежегодный брачный аукцион.

Я стою у колонны, обвитой золотыми гирляндами, стараясь не привлекать внимания. Моё розовое платье, казавшееся таким ярким в спальне, здесь теряется среди изумрудных, лазурных и пурпурных нарядов.

«Как хорошо, — думаю я. — Пусть все смотрят на герцогиню де Шанталь, прошлогоднюю дебютантку, в её ослепительном серебре или на графиню де Бовэ, дебютировавшую еще годом ранее с Мартиной, с её знаменитыми сапфировыми подвесками. Лишь бы не на меня.»

Но судьба, как всегда, оказалась ко мне неблагосклонна.

— Мадемуазель Леверье.

Голос прозвучал прямо за моей спиной, и я едва не вздрогнула. Обернувшись, я увидела графа де Монтескье — высокого, как кипарис, с холодными серыми глазами и улыбкой, которая не достигала взгляда. Он часто бывал у нас в гостях, обсуждая с отцом дела и иногда бросая на меня оценивающие взгляды.

— Позвольте пригласить вас на танец, — он склонил голову, и свет люстры скользнул по его тщательно напомаженным тёмным волосам.

Я знаю, что это не просто жест вежливости. Граф был одним из самых завидных женихов сезона. К сожалению, уже не молодым, но финансово обеспеченным… «Богатым, как Крез, и старым, как эти дурацкие фамильные портреты в его замке», — яростно подумалось мне.

Мордочка сама сделала неприятное выражение лица.

«Боги, да я ему в дочери гожусь! На что он рассчитывает?»

Я уже открываю рот, чтобы вежливо отказаться (или не очень вежливо — в зависимости от того, сколько шампанского успело в меня влиться), но тут за плечом раздается звонкий, как колокольчик, мужской голос:

— Прошу прощения, кажется, она уже обещала первый танец мне!

Я машинально поворачиваю голову и замираю.

Передо мной стоит молодой человек с каштановыми волосами, забранными назад, и бледной, почти серой кожей, в дорогом, расшитом золотом мундире. Его глаза — цвета янтаря, или даже как осенняя листва, — смотрят на меня с лёгким любопытством.

«Кто это? Я никогда не видела его в свете… не могу припомнить…»

— Ваше Высочество, — граф де Монтескье склоняется в почтительном поклоне, и у меня отвисла челюсть.

«Высочество?»

«Это принц?»

Но… принц же…

Мои мысли бешено закружились в голове, как листья в вихре. Крон-принц Луи-Август де Вальмон? По слухам, человек, который ненавидит балы и светское общество в целом? Что он здесь делает?!

Я поспешно делаю реверанс, чувствуя, как розовый шелк платья шелестит от резкого движения.

— Не стоит, мадемуазель, — он слегка наклоняет голову. — Вижу вашу растерянность…. — последовала пауза, — Так что?

— Что? — слово вырвалось само собой, и я мысленно похоронила все свои шансы на удачный брак. Матушка бы мне веером по голове надавала, услышь только, как я обратилась к принцу.

Кажется, его это рассмешило, потому что я увидела, как уголки его губ дрогнули, а в глазах вспыхнули искорки веселья.

— Танец? — он протягивает мне руку, и его пальцы, тонкие и длинные, выглядят удивительно изящными для мужчины.

Я колебалась всего секунду.

— С удовольствием, Ваше Высочество, — наконец отвечаю я, кладя свою руку ему на ладонь.

Граф де Монтескье, получивший наглый отказ, исчез, растворившись в толпе, будто его и не было, пока не поползли слушки,

А оркестр заиграл вальс громче.

Рука принца легла мне на талию — уверенно, но без навязчивости. Едва ощутимое тепло сквозь тонкую ткань перчаток заставило меня вздрогнуть. Я кое-как успеваю ухватиться за его плечо, ощутив под пальцами жесткий шелк мундира и упругий мускул под ним, как оркестр взмывает вверх по нотам, и музыка подхватывает нас, закружив в вихре звуков и бликов.

Кругом мелькают лица — дамы с румянами на щеках, кавалеры с напудренными париками, стареющие кокетки, прячущие морщины за кружевными масками. Воздух был густ от духов, воска и сладковатого запаха пота. Где-то за спиной чей-то веер упал с жеманным вздохом, слева две девицы шепчутся, не сводя с нас глаз, а прямо передо мной — он.

— Вы танцуете превосходно, мадемуазель, — его голос звучит тихо, так что никто, кроме меня, не может расслышать, что он говорит. Слова будто скользят по моей коже, оставляя мурашки.

Я делаю шаг, чувствуя, как юбки шелестят вокруг ног.

— Это потому, что вы ведёте, Ваше Высочество, — отвечаю я, стараясь не сбиться с ритма.

«Боже, он пахнет лесом после дождя… и чем-то ещё, тёплым, как старый пергамент. Как те книги, что я тайком читала в библиотеке отца. Запрещённые книги» .

— Луи, — поправляет он, и его пальцы слегка сжимают мои.

Я чуть не наступила ему на ногу.

— Простите?

— Если уж мы танцуем, то можем обойтись без титулов.

«Он предлагает мне называть его по имени? Это… неприлично. Это…»

Я представила, как матушка хватается за сердце, услышав такое. Как гувернантка мадемуазель Боннэ падает в обморок. Как граф де Монтескье, тот самый, что только что ретировался с видом оскорблённого достоинства, пишет донос королю…

— Тогда и я — просто Эйвелин, — выпаливаю я, прежде чем успела подумать.

Его губы дрогнули в улыбке — лёгкой, почти невидимой, но от этого вдруг стало жарко. Я вдруг поняла, что он вовсе не выглядел так, как все принцы из моих фантазий — холодными, надменными куклами в позолоте. Нет, в его глазах читалось живое любопытство. Будто я была не очередной дебютанткой на выданье, а… чем-то невероятно интересным.

— Эйвелин, — повторяет он, растягивая звуки, словно пробуя имя на вкус. — Вы не похожи на других девушек здесь.

Я закусила губу.

— Это комплимент?

— Констатация факта.

Я засмеялась, несмотря на себя. Где-то слева герцогиня Аркур бросила на нас осуждающий взгляд — смеяться вальсе было верхом неприличия.

— А вы не похожи на принца.

— О? — он приподнимает бровь, и тень от люстры скользит по его скулам. — А каким, по-вашему, должен быть принц?

Я задумалась, следуя за его шагами.

— Ну… Надменным. Скучающим. Уверенным, что весь мир обязан пасть к его ногам.

— Ужасно скучно, — он слегка наклоняется, и его дыхание, тёплое, с оттенком вина, касается моего уха. — А если я скажу вам, что ненавижу балы, но пришёл сюда только ради одного танца?

Музыка сменилась — теперь она звучит глубже, томнее, как змея, обвивающая жертву.

— Тогда я спрошу — почему?

— Потому что, — его рука чуть сильнее сжимает мою, — когда я увидел вас у колонны, вы смотрели на этот зал так, словно мечтали сжечь его дотла.

Я замерла.

«Он заметил. Он действительно заметил.»

В зеркалах по стенам мелькают наши отражения — его тёмный силуэт и моё розовое платье, будто два пятна на идеальной картине.

— Это… не совсем так, — пытаюсь я соврать.

— Врёте, — он улыбается, и в этот момент музыка обрывается.

Гости захлопали. Кавалеры склоняются перед дамами. Но он не отпускает мою руку.

— Ваше Высочество, танец окончен, — шепчу я.

— Но разве вам не интересно, что будет дальше?

Я чувствую, как десятки глаз впиваются в нас. Где-то зашептались.

— А что будет дальше?

Он наклоняется ещё ближе, и его губы почти касаются моей кожи, когда он шепчет:

— Например, я могу предложить вам…

— Тирион!

Голос прозвучал, как удар хлыста, разрезая шум бала. Я обернулась — и сердце мое замерло, будто ледяная рука сжала его в груди.

На широкой мраморной лестнице, освещенной мерцанием сотен свечей в хрустальных люстрах, стоит… «он».

Точнее, почти он. Тот же, с кем я сейчас танцевала.

Тот же высокий стан, те же резкие черты лица, тот же синий с золотом мундир королевской гвардии. Но если мой кавалер улыбался с лёгкой, почти дерзкой непринужденностью, то у этого взгляд был холодным, как зимний рассвет над замерзшим озером.

— Прошу прощения, мадемуазель, кажется, нашу прогулку придётся перенести, — вздыхает мой спутник, но пальцы его всё ещё сжимают мою руку — слишком крепко, будто он боится, что я исчезну, если он отпустит.

Я перевела взгляд с одного на другого, чувствуя, как мысли путаются, как будто кто-то встряхнул мою голову, словно снежный шар.

«Это… шутка? Мистификация?»

— Братец! — воскликнул «Луи» — нет, Тирион — с преувеличенной радостью, словно они встретились после долгой разлуки, а не посреди бала, где один из них явно выдавал себя за другого.

«Боги…»

«Как я не догадалась?»

Тирион.

Младший брат крон-принца.

Тот, о котором в свете ходили слухи — то ли безумец, то ли гений, то ли просто позор королевской семьи. Его имя упоминали шепотом, за веерами, с усмешками и вздохами. «Принц-сорванец», «проклятие королевской крови», «Тот, кто никогда не сядет на трон».

И как я могла поверить, что на меня обратит внимание сам крон-принц? Смешно.

— Ты украл мой мундир, — произносит настоящий Луи-Август, спускаясь с лестницы. Его голос был тихим, но в нём слышалось стальное лезвие, готовое в любой момент вонзиться в горло.

Тирион рассмеялся — и в этом смехе было что-то дикое и неукротимое.

— Мне он больше идёт. К тому же они почти одинаковые.

В зале воцарилась гробовая тишина. Дамы замерли, подняв веера к бледным лицам, кавалеры перестали шептаться, застыв с бокалами в руках. Даже оркестр, кажется, затаил дыхание — последние ноты вальса замерли в воздухе, точно испуганные птицы.

Я стою между ними, как на поле боя, чувствуя, как десятки глаз впиваются в мой стан, в моё лицо, в мои дрожащие пальцы.

«Что они видят? Очередную глупую дебютантку, попавшую в ловушку принца-проказника?»

Луи — нет, кронпринц Луи-Август — медленно подошел к нам. Его шаги отдавались эхом во внезапно наступившей тишине, тяжелые, размеренные, как шаги палача, приближающегося к эшафоту.

— Мадемуазель, — он склонил голову в формальном поклоне, но глаза его не отрывались от моего лица, — прошу прощения за недоразумение. Мой брат известен своей… любовью к розыгрышам.

Тирион фыркнул, откинув прядь темных волос со лба.

— Недоразумение? Брат, ты всегда так скучно всё называешь.

«Что теперь будет?»

«Будет ли скандал?»

Но вместо этого кронпринц… улыбнулся?

Тонко, едва заметно, будто вспомнил что-то забавное.

— Ты выдавал себя за наследника короны. По закону — это измена.

Тирион хмыкнул, скрестив руки на груди:

— Разве? — Он внезапно поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает озорной огонек. — Мадемуазель, посмел ли я выдать себя за кронпринца?

Я замерла.

«Он обратился ко мне?»

«Он хочет сделать меня соучастницей своего преступления?»

Я нервно сглотнула, чувствуя, как ладони становятся влажными. Потом поспешно выдернула свою руку из его пальцев и сделала реверанс, опустив глаза.

— Долгих лет…

— Не распыляйся ты перед ним так, — перебил меня Тирион, раздраженно махнув рукой. — Просто ответь.

Я поднимаю голову, встречая холодный, как лезвие, взгляд Луи-Августа.

— Нет, — вырвалось с моих губ само собой, — мы лишь… просто танцевали…

В этот момент из толпы вырвалась матушка — её лицо было бледным, как мел, а губы сжаты в тонкую ниточку.

— Ваше Величество кронпринц, младшее Величество, — её голос дрожит, но она говорит быстро, словно боясь, что её перебьют, — Прошу прощения за то, что врываюсь в вашу беседу, но моя дочь по неопытности своей еще не знает, как положено вести себя на балу. Просим нас простить.

И прежде чем кто-либо успел ответить, она схватила меня за руку, буквально выдернула из этого опасного круга и потащила к выходу, сквозь ряды ошеломленных гостей.

— Позор… — сорвалось с её губ на выдохе, когда мы уже миновали последние пары.

Я не осмелилась оглянуться.

Но где-то за спиной мне почудился смех — легкий, беспечный, как ветер, уносящийся в ночь. И клянусь, я слышала слова Тириона: «А она забавная….»

Визуал. Луи-Август.

Крон-принц Луи-Август де Вальмон

Старший из братьев-близецов

Возраст: Неизвестен (может быть скрыт в связи с вампирской природой)

— Обладает природной харизмой и безопасной уверенностью, которые привлекают людей, однако обычно предпочитает вести дела из-за кулис.

— Искусный манипулятор, который осознает силу знаний и следит за завистниками и потенциальными угрозами.

Как старший из братьев-близнецов, Луи-Август находится под постоянным давлением ожиданий, связанных с его ролью будущего правителя. Его преданность брату может проявляться через защиту и наставничество, а также чрезмерную опеку.

Глава 3

Дома царит буря.

Громовые раскаты материнского гнева сотрясают стены родового поместья столицы, заставляя даже портреты предков на стенах съёживаться в своих золочёных рамах.

— Позор на нашу семью! — матушка расхаживает по кабинету отца, её шлейф яростно взметается за ней, будто разгневанный змей, готовый ужалить любого, кто осмелится перечить.

Я сижу на софе у входа, сгорбившись, как провинившаяся служанка, и впиваюсь взглядом в собственные колени, словно надеясь, что узоры на парче платья смогут дать мне ответ, как выбраться из этой катастрофы. Кажется, что даже складки моего платья выглядят виновато, неестественно съёжившись, будто пытаясь спрятаться от материнского гнева.

— Успокойся, Далия! — отец сидит за массивным дубовым столом, его пальцы неторопливо перебирают пергаментные свитки, но взгляд напряженный, выдающий внутреннее беспокойство за эту показную невозмутимость. — Эйвелин не сделала ничего дурного. То, что произошло — просто ошибка, досадное недоразумение, не более. Наследный принц не станет наказывать нашу семью из-за того, что наша дочь станцевала с его братом.