Любимая женщина офицера

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Усилием воли заталкиваю крик поглубже в горло. Нельзя. Если я сейчас сломаюсь, я не помогу тому, кто еще может дышать.

Я иду дальше, спотыкаясь о куски асфальта и искореженного металла. И вдруг вижу третьего. Его отбросило волной к бетонному бордюру, он лежит в странной, изломанной позе, наполовину скрытый за клубами оседающей пыли. Я падаю рядом с ним на колени, не чувствуя боли от удара об камни.

– Эй… – шепчу я, и мой голос кажется мне чужим, сорванным.

Он весь в крови. Густой, темной, мгновенно пропитывающей многослойную ткань камуфляжа. В грязи.

Грудь под расстегнутым бронежилетом поднимается тяжело, с натужным хрипом, едва-едва выталкивая жизнь наружу. Каждый этот вдох кажется последним, украденным у небытия.

Я трясущимися, содранными в кровь руками осторожно переворачиваю его чуть на бок, чтобы он не захлебнулся, и вдруг замираю. Пыль оседает, и я вижу его лицо. Оно кажется нелепо, почти кощунственно чистым на фоне всего этого обугленного ужаса вокруг.

Длинные, пушистые ресницы, слипшиеся от цементной крошки, бросают тени на бледные скулы. И сам он… Красивый.

Какая дикая, неуместная мысль в эпицентре бойни. Глупо. Не к месту. Но именно это вспыхивает в моем сознании в первую секунду: «Боже, какой же ты еще... молодой».

У меня перехватывает дыхание, в горле встает горький ком.

– Живой… – выдыхаю облегченно.

Пальцы сами, повинуясь многолетней привычке, находят точку на шее. Пульс. Слабый, нитевидный, но он есть. Он бьется под моей кожей, как раненая птица, запертая в клетке.

– Держись… слышишь? Держись, пожалуйста, – шепчу я, хотя не уверена, пробивается ли мой голос сквозь ту липкую тьму, в которую он сейчас погружен.

Я начинаю работать. В этот момент во мне умирает женщина и рождается механизм. Автоматически. Как учили, как практиковала в больнице.

Мои руки двигаются быстрее мыслей, обгоняя страх.

Осматриваю ранения. Слишком много крови. Она повсюду, пачкает мои ладони, связывая нас этой страшной красной нитью.

Перетянуть. Прижать. Закрыть. Я рву на себе футболку, использую его ремень, лихорадочно вскрываю индивидуальный пакет. Пальцы скользят, я стискиваю зубы до боли.

– Только не умирай… – шепчу я уже не как медсестра. Как человек. Как женщина, которая вдруг почувствовала, что от жизни этого незнакомого парня сейчас зависит всё. Вообще всё. Словно если он дотянет, то и мир вокруг перестанет рушиться.

Я не знаю, сколько времени проходит в этом кровавом ритме. Минута? Десять? Вечность? Время здесь не измеряется часами. Только количеством наложенных повязок и ударами пульса.

Вокруг продолжает царить странная тишина. То самое затишье, которое бывает перед бурей. Оно дает шанс, призрачный и тонкий, как волосок.

Я оглядываюсь. Улица замерла в дымке, стрельба откатилась на пару кварталов назад. Я понимаю — это окно. Короткое, смертельно опасное, но единственное. Если я не утащу его сейчас, через пять минут здесь будет выжженная земля.

Хватаю его под руки, чувствуя всю тяжесть его молодого, тренированного тела, ставшего сейчас неподъемным грузом. Тяну. Рывок. Еще один. Асфальт шаркает под его ботинками.

Господи, какой же он тяжелый. В этой пропитанной кровью и грязью форме он кажется отлитым из свинца.

Мои пальцы, сведенные судорогой, впиваются в ткань под его подмышками, ногти скребут по бронежилету, который я так и не догадалась сбросить. Лишние килограммы...

Ноги подкашиваются на каждом шагу, коленные чашечки протестующе ноют, встречаясь с выбоинами. Руки срываются, кожа на ладонях горит, но я вцепляюсь снова. Не отпускаю. Не могу. Это уже не просто работа медсестры, это какой-то первобытный инстинкт. Дотащить свою добычу до пещеры, спасти, спрятать.

– Давай… ну же, миленький, помогай мне… – хриплю я, срывая голос, будто этот бессознательный, задыхающийся парень может вдруг очнуться и оттолкнуться ногами.

Я тащу его на чистом упрямстве.

Не помню, как преодолела последние метры. Пространство сузилось до пятна серого асфальта перед глазами. И вдруг знакомый, иссеченный осколками фасад. Служебный вход, наше спасение.

Две тени у стены. Серега и Вадик. Они стоят в нише, жадно затягиваясь сигаретами, их лица серы от бессонницы. Спорят о чем-то, размахивая руками, и в следующую секунду их взгляды натыкаются на меня.

– Твою мать… – сигарета выпадает из ослабевших пальцев Сереги, рассыпая искры. – Надька?! Ты откуда?!

Они подрываются, преодолевая расстояние в два прыжка.

– Ты где его подобрала?! – орет Вадик, перехватывая обмякшее тело бойца под вторую руку. – Ты в уме вообще, Надь? Там же накрывают каждый квадрат!

– Быстрее… – только и могу вытолкнуть я вместе со сгустком горькой слюны. – Он тяжелый… он живой еще… быстрее в операционную!

– Да видим, что живой! – Серега уже подхватывает его за ноги, и они вдвоем легко, по-мужски, несут его к дверям. – Что творится-то, а? Нас в кольцо берут, Надь! Походу, окружение это, понимаешь? Связи нет, людей везут и везут…

– Потом! – вскрикиваю я, едва не срываясь на истерику. – Все разговоры потом!

Мы буквально вваливаемся внутрь, и тяжелая железная дверь захлопывается за спиной. Этот звук на мгновение дарит иллюзию, что улица осталась там, в другом мире. Но страх не обмануть. Он просочился внутрь вместе со мной, он идет за нами по пятам.

На шум выходит тетя Зоя. Наша старшая. Хмурая, прямая, словно стальной стержень, в накрахмаленном халате. Её взгляд прошивает нас насквозь, задерживаясь на окровавленном камуфляже парня. Никаких лишних слов, никаких охов.

– Вторую операционную готовьте. Срочно, – бросает она.

И этого сухого приказа достаточно, чтобы механизм больницы провернулся. Каталка с грохотом вылетает из-за угла. Чьи-то руки, голоса, лязг металла. Его забирают у меня так резко, что я едва успеваю разжать пальцы. И в этот миг я чувствую пугающую, звенящую пустоту. Руки кажутся неестественно легкими и лишними, будто вместе с этим израненным телом у меня вырвали часть души.

– В операционную! Живо! – командует Зоя.

Двери захлопываются. Я остаюсь стоять в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Тишина здесь кажется еще более страшной, чем взрывы снаружи. Только теперь, в этом тусклом свете ламп, я вижу, что вся, от воротника до носков обуви, я залита его кровью.

Она уже начала подсыхать, стягивая кожу темной, липкой коркой. Его кровь теперь под моими ногтями, на моих щеках. Мы теперь связаны так, как не связывают даже клятвы.

Серега рядом тяжело, со свистом дышит, отирая лоб рукавом. Вадик молчит, глядя на кровавый след, тянущийся от входа. Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — всё, что мы боимся произнести вслух.

Мы понимаем: если город падет, если сюда войдут те, кто выпустил тот дрон… если они увидят в наших палатах людей в этой форме…

Густая, свинцовая тишина повисает над нами.

– Чё делать-то будем, Надь?.. – совсем тихо, почти по-детски спрашивает Вадик, глядя на закрытую дверь операционной.

И у меня, всегда знавшей, как остановить кровотечение или поставить капельницу, впервые в жизни нет ответа.

Непослушная для офицера

Таня Поляк

https://litnet.com/shrt/s8GV

- Надеюсь, ты понимаешь, что никто не должен узнать о нашем «знакомстве». Сделаем вид, что ничего не было, и ни у кого не будет проблем.
- Боитесь проблем, Богдан Юрьевич?
Не успеваю ничего ответить, как она обхватывает мой затылок ладонью и целует. И тут же отстраняется с довольной улыбкой.
- Непослушная, значит? – спрашиваю, усмехаясь. – Я это исправлю.
- Ну, попробуйте, товарищ подполковник.

https://litnet.com/shrt/oNxU

Глава 9

Из оцепенения меня выдергивает голос тети Зои.

– В душ иди, – бросает она, отсекая любые возражения еще до того, как они успевают оформиться в моем воспаленном мозгу. Она не смотрит на меня, её руки уже заняты заполнением журнала. – Пять минут тебе и давай обратно. Нам сейчас каждый человек на счету. Смена будет бесконечной.

Я лишь послушно киваю. Не спорю. В голове царит звенящая пустота, в которой только и есть место, что для коротких команд.

В раздевалке я срываю с себя одежду с каким-то яростным остервенением. Кажется, что ткань жжет мне кожу, что она ядовита. Вода в кране ледяная, колючая, но я не чувствую холода. Я тру руки, шею, лицо до красноты, до боли, пытаясь смыть не только грязь, но и тот липкий ужас, который забился под кожу.

Смотрю на себя в мутное зеркало над раковиной. Бледная, как мел, губы искусаны, а глаза… глаза чужие, глубокие, полные того, что нельзя произносить вслух. Но времени на слабость нет.

В нашей больнице «пожалеть себя» — это непозволительная роскошь, на которую у нас нет права. Я натягиваю чистую, хрустящую форму, туго перехватываю волосы резинкой и возвращаюсь в строй.

Работа засасывает, как трясина. Коридоры наполнились стонами, запахом йода и свежей крови. Палаты, раненые, бесконечные капельницы, которые нужно менять, крики, которые нужно игнорировать, чтобы просто делать свое дело.

Мы работаем молча. Лишние вопросы сейчас — это лишняя боль. Мы не спрашиваем «как?», мы спрашиваем «какая группа крови?». Потому что если остановиться и начать думать об именах и судьбах, сердце просто не выдержит, лопнет, как передутый шар.

Я ловлю себя на том, что раз за разом ищу глазами ту самую дверь операционной. Но страх пересиливает любопытство. Кажется, если я увижу его снова, израненного, беззащитного, то боюсь, что во мне окончательно умрет медсестра и останется только напуганная женщина. А это сейчас верный путь к катастрофе.

К вечеру над больницей повисает странная, нехорошая тишина. Напряжение достигает своего пика. Шёпот в коридорах становится змеиным, тягучим.

Люди переглядываются, пряча глаза. «Вошли», «уже на площади», «проверяют всех поголовно». Каждое слово, как удар под дых. Внутри меня начинает медленно затягиваться холодный, тугой узел.

Нас собирают в ординаторской. Тесно, воздух спертый. Здесь все, кто не занят на операционном столе: Серёга, Вадик, тётя Зоя, бледные хирурги, испуганные санитарки. Тишина такая, что слышно, как Вадик нервно барабанит пальцами по краю стола.

– Ситуацию все понимают? – голос главного врача звучит приглушенно и устало.

Никто не отвечает. Да и к чему слова? Мы и так слышим далекое, утробное рычание тяжелых двигателей на улицах нашего маленького, захлебнувшегося в беде города.

– В город вошли. Сейчас начнутся проверки. Будут шерстить списки, палаты, документы. Всех.

Он делает паузу, и его взгляд на мгновение задерживается на мне.

– А у нас лежит боец.

Мы все понимаем финал этой пьесы. Если его найдут, то заберут. Или кончат прямо в палате. Или заберут нас всех как пособников. Вариантов нет, кроме одного — страшного и бесповоротного. Холодная волна ледяным крошевом пробегает по моей спине.

– Какие у нас варианты есть? – глухо спрашивает один из врачей у стены, не поднимая головы.

Тишина затягивается, становясь невыносимой. И тут тётя Зоя делает шаг вперед. Она спокойна, как скала.

– Только один, – произносит она решительно и спокойно. – Мы его не видели как военного. Для нас его в форме не существовало.

Простая фраза. Но от её смысла в комнате становится еще холоднее.

– То есть? – хмурится Серёга.

– То и есть, – тётя Зоя чеканит слова. – Для нас он гражданский. Без документов. Пострадал при обстреле ночью, в частном секторе. Доставлен случайными прохожими.

– А форма? – шепотом спрашивает кто-то из угла, и в этом шепоте слышен ужас. – Куда мы её денем? Кровь на камуфляже не спрячешь, её не отстирать за пять минут.

– Формы не будет, – отрезает она.