Любимая женщина офицера

– Я был в госпитале, – отрезает он хмуро.

– Да теперь-то я знаю! Но потом-то? Почему молчал? – она делает шаг к нему, переходя в атаку. – Это ладно, мне позвонили, сказали, что тебя нашли… А так бы и сидела в неведении? И главное, нормально ты тут устроился, Горин! Я приезжаю и что вижу? Оказывается, у тебя уже совсем другая жизнь. И новая… баба.

Последнее слово она выплевывает в мою сторону с пренебрежением

– Ты давай с выражениями полегче, – осекает он ее.

– Нет, это ты давай тормози и посмотри! – она резко, почти грубо разворачивает девочку к нему. – Посмотри на неё!

Малышка пугается резкого движения матери, её личико кривится, губа начинает подрагивать, но она поднимает на Егора глаза. И я вижу, как он смотрит на ребенка. В полном непонимании, будто видит её впервые в жизни.

– И?

– Чё и?! – злится она, а характер-то у нее явно склочный. – Ты сейчас издеваешься что ли?

– Нет. Я вопрос тебе задал, – холодно отвечает он.

– Дочь это твоя, Егорик. Твоя кровь.

Для большего убеждения или по велению сердца, но девочка в этот момент делает решающий шаг. Она подходит совсем близко, протягивает маленькую ручку и осторожно касается его колена.

– Мы тебя так ждали, папа… – шепчет она ласково.

И этого одного слова достаточно, чтобы мой мир окончательно рухнул. Я больше не чувствую ни ног, ни рук. Только гул в ушах и один-единственный вопрос, бьющийся в висках раненой птицей: «Кто же ты такой на самом деле, Егор? И кем в твоей жизни была я?

Новая семья для офицера

Елизавета Найт

https://litnet.com/shrt/Kp_y

- Кого ты тут ищешь, Дюймовочка? — усмехается новый командир батальона.
Ему легко смеяться надо мной, он под два метра ростом и косая сажень в плечах. А я действительно, Дюймовочка, чуть выше полутора метров, ещё и в белом халатике.
Но это никак не отменяет его хамства.
- Принца, что ли? Так он на юге вроде живёт. Ты свою ласточку позови и лети за ним, Дюймовочка, нечего тебе в армии со взрослыми дядями делать.
Ух, как дала бы в лоб!
Это мне здесь делать нечего?!
Я, между прочим, медицинская сестра медицинского пункта полка! У меня срочники в лазарете по одной половице ходят, когда я дежурю.
А дома я мать-одиночка двух сорванцов.
Так что тут вы, товарищ подполковник, ошиблись!
Мне здесь самое место! Решили доказать мне обратное?
милости прошу!
Вот только как бы не оказалось, что это вам здесь не место!

https://litnet.com/shrt/XRwg

Глава 6

– Бред какой-то!... – выдыхает сокрушенно Егор.

Он смотрит на девочку ещё секунду, потом резко переводит взгляд на Нику. И лицо его постепепнно меняется. Шок и растерянность отсупают и теперь там появляется решимость и злость.

Егор выпрямляется, расправляя плечи. С него мгновенно слетает образ виноватого мужчины с нелепым веником осыпавшихся лилий в руках.

Перед нами снова военный, привыкший принимать решения в условиях полного хаоса и не прощать ударов в спину.

– Ты залете… – начинает он хрипло, но вовремя осекается, поймав испуганный взгляд ребенка. Он сжимает челюсти так, что желваки на лице вздуваются, и договаривает сквозь зубы: – Забеременеть, что ли, успела?

Это звучит грубо. Почти жестоко. Без капли той лирической нежности, которую так старательно выстраивала Ника своей картинной истерикой. Но в этом вопросе столько неприкрытого, яростного недоумения и такого тотального отсутствия «узнавания», что я невольно впиваюсь в него взглядом.

Этот вопрос не входил в сценарий актрисы. Она-то ждала покаяния, слез и объятий «папочки», а получила сухой допрос. И эта его реакция внезапно дарит мне крошечную, сумасшедшую надежду.

Ника вспыхивает моментально. Кажется, еще секунда и из-под бежевого кашемира покажется чешуя.

– Вообще-то, – цедит она, притягивая к себе притихшую девочку с такой экспрессией, будто та единственное вещественное доказательство в суде, – это плод нашей любви, Горин. Живое воплощение всего, что между нами было.

Егор сверлит ее долгим, тяжёлым взглядом.

– «Нашей любви»? – переспрашивает он с таким уничтожающим скепсисом, что мне на долю секунды становится почти неловко. – Ника, ты сейчас это серьезно? Ты действительно решила разыграть эту карту здесь и сейчас?

Она дергает подбородком вверх, вскидывая голову с упрямством загнанного в угол, но всё еще огрызающегося зверька.

– А что тебя так удивляет? Или ты в своей новой «семейной идиллии» решил, что можно просто попользоваться женщиной, оставить её с проблемами и благополучно свалить в закат?

– Я не собирался пропадать, – отрезает он. – но и семью с тобой я тоже никогда не планировал.

Ника замирает на мгновение, её холёное лицо идет пятнами, а затем искажается в злой, ядовитой гримасе задетого самолюбия.

– Ах, вот как? – выплевывает она, и её «благородная скорбь» окончательно сменяется базарной агрессией. – Конечно. Очень удобно. Особенно теперь, когда под рукой нашлась новая грелка.

Егор будто только сейчас вспоминает, что я всё ещё здесь.

Он подходит ко мне. Останавливается совсем близко, но не касается. Инстинктивно чувствует, что я сейчас как оголённый провод под напряжением, и любое прикосновение заставит меня отшатнуться.

– Надюш, – зовет тихо. – Посмотри на меня.

Господи, как же я не хочу. Не хочу видеть эти знакомые черты, эти глаза. Теперь всё это кажется отравленным. Но я поднимаю взгляд. Просто потому, что иначе не могу.

– С Никой я встречался недолго, – произносит он, не отводя взгляда. – Это было давно. Ещё до тебя. Никакой семьи, никаких обещаний. Я понятия не имел ни о каком ребёнке, Надь.

Он делает короткую паузу, и в этой тишине я слышу, как бешено, на износ, колотится моё собственное сердце.

– Связь с ней я не поддерживал, – продолжает он, и в его голосе сквозит искренняя брезгливость к ситуации.

– Зато в жёны она себя вписала на редкость бодро, – не выдерживаю я.

Ника за его спиной демонстративно фыркает, закатывая глаза к потолку.

– Ой, да угомонись ты, – бросает она мне с небрежной дерзостью. – Ну, приукрасила немного, подумаешь. Надо же было как-то донести до тебя, что я не случайная прохожая.

– Немного? – я медленно перевожу на неё взгляд. – Ты вломилась в чужую квартиру, осыпала меня конфетти и назвалась законной женой. В моем мире, дорогая, это называется не «немного приукрасила», а «клинический бред». Или тщательно спланированная акция.

– А что мне надо было сказать?! – вспыхивает она. – «Здравствуйте, я бывшая, с которой он пару месяцев покувыркался и исчез, а это, возможно, его ребёнок»? Так, что ли, я должна была представиться?

– «Возможно»? – Егор цепляется за это слово мгновенно, разворачиваясь к ней всем корпусом. – Так «возможно» или «точно», Ника? Давай определимся с показаниями.

– Ты на что сейчас намекаешь?! – визгливо вскрикивает она, переходя на ультразвук. – А? Что я, по-твоему, нагуляла её и на тебя повесить решила?!

– Я не намекаю, я задаю прямой вопрос, – отрезает Егор. – Ты уверена, что это мой ребёнок? На сто процентов уверена?

– Я тебе прямым текстом говорю: это твоя дочь! Твоя кровь! – цедит она сквозь зубы.

Я смотрю на этот цирк и вдруг, с каким-то мазохистским отчетливостью, осознаю, насколько нелепо выгляжу сама.

Еще полчаса назад мир был простым: Егор съездит в часть, заберет документы, официально уволится и начнется наша настоящая, «гражданская» жизнь.

С его разбросанными носками и нашими ленивыми ссорами из-за немытой посуды.

Я была готова ждать его неделю, две, месяц, сколько потребуется. Потому что это казалось временной помехой.

А теперь в моей прихожей стоит «комплект». Девица с претензией и живое, дышащее доказательство его прошлого. И я понимаю: это не закончится через неделю.

Ребёнок — это не чемодан, который можно сдать в камеру хранения, если он не вписывается в новый интерьер. Это человек. Маленький, живой человек со светлыми глазами, который уже врос в нашу реальность этим тихим «папа».

Мне становится по-настоящему страшно. Не за себя, а за нас. Потому что если она его дочь, «быстро» и «просто» не будет уже никогда. Наша тихая гавань только что превратилась в эпицентр шторма.

Егор медленно, с силой проводит ладонью по затылку. Я знаю этот жест, так он мысленно считает до десяти, чтобы не взорваться и не разнести всё вокруг в щепки.

– Так, – произносит он наконец, и в воздухе воцаряется звенящая тишина. – Все. Хватит. Представление окончено.

Ника тут же открывает рот, готовая выдать новую порцию обвинений, но он просто поднимает ладонь. И она, к моему изумлению, действительно захлопывает рот, наткнувшись на его ледяной взгляд.

– Ты сейчас возвращаешься обратно, – говорит он глухо, чеканя каждое слово. – Это не обсуждается. Мне нужно в часть, нужно закрыть вопросы с командованием, с рапортом, со всем этим… делом. Вот когда я вернусь, тогда мы сядем и всё обсудим. С документами и фактами.

Он бросает короткий, тяжелый взгляд на притихшую девочку и тут же морщится, будто сам удивлен тому, что уже невольно вписал её в бесконечный список проблем, которые ему предстоит разгребать.

Губы Ники растягиваются в странной, вымученной улыбке. Она больше не играет в оскорбленную добродетель. Она выкладывает на стол козыри.

– Это вряд ли, Егорушка, – произносит она тихо, почти интимно. – Мы теперь с тобой связаны покрепче, чем ты думаешь. И поедем мы «домой» только вместе.

Егор вскидывает на неё взгляд.

– Что ты несешь?

– Тебя, Горин, вообще-то больше года не было, – чеканит она, и её спокойствие пугает больше, чем недавняя истерика. – Ни слуху, ни духу, ни весточки.

Наступает пауза.

– Я тебя похоронила, – добавляет она почти буднично.

У меня перехватывает дыхание, в легких внезапно кончается воздух. Егор замирает, превращаясь в каменное изваяние.

– Что ты… – начинает он, но голос подводит его.

– Через суд, – продолжает она. – Всё по закону, как положено. Признали без вести пропавшим, а следом погибшим. Свидетельство даже имеется.

Я чувствую, как пол под ногами превращается в зыбучий песок. Он… мёртв. Юридически, официально его не существует...

Егор медленно выпрямляется.

– Ты сейчас это серьезно? – его голос становится опасно тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости.

– Более чем, – Ника едва заметно пожимает плечами, поправляя воротник своего пальто. – А когда ты стал официально «погибшим», я сделала еще кое-что. Очень полезное для нашей дочери.

Она смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде больше нет ни капли игры. Только холодный расчет хищницы, которая загнала добычу в юридический капкан.

– Отцовство установила, – выплевывает Ника. – Через суд. На Аню. И выплаты за нее я тоже получила. Так что, извини, дорогой… ты теперь не просто внезапно воскресший покойник.

Она делает паузу. С явным, физическим наслаждением смакуя каждое слово.

– У тебя тут, Горин, нарисовался такой ворох проблем с законом, государством и финансами, что «новая жизнь» пока отменяется. Ты теперь у нас ходячее уголовное дело и куча долгов перед бюджетом.

Я смотрю на его окаменевшие плечи и понимаю, что эта история больше не принадлежит нам двоим.

Она переросла наши задетые чувства, она перешагнула через ту тихую клятву в больничной палате и даже через горький привкус предательства.

Это — капкан.

Настоящий, просчитанный до каждого юридического абзаца и каждой фальшивой слезы. Капкан, в котором захлопнулась вся его жизнь, превратившись из героической саги в сухую судебную хронику.

И он, мой Егор, только что снова оказался на линии огня, сам того не ведая. Только на этот раз невидимая черта пролегла не по изрытой снарядами земле, а прямо здесь.

Тот, кто пришел забрать его душу, не прячется в засаде. Он стоит в моей прихожей в бежевом пальто, безупречно пахнет дорогими духами и крепко держит за руку живой щит.

Как влюбить офицера

Чарли Ви

https://litnet.com/shrt/xCv4

Как влюбить офицера?

Пункт первый: сломать ему нос.

Желательно ночью в тёмном переулке, когда уверена, что он маньяк.

Пункт второй: пригласить домой, чтобы обработать рану.

Пункт третий: попытаться забыть и не вспоминать этот инцидент.

Спойлер: не получится.

У меня за спиной развод, недоверие к мужчинам и железные принципы.

А у него — наглость, привычка командовать и он почему-то считает, что я ему теперь должна.

Должна что? Впустить в свою жизнь?

А не много ли вы хотите, товарищ офицер?

https://litnet.com/shrt/nbM5

Глава 7

Я смотрю на Нику, и внутри меня разверзается какая-то ледяная, не поддающаяся логике пустота.

Категорически отказываюсь понимать, на клеточном уровне, как можно так обыденно, почти с легким налетом скуки говорить о смерти человека, которого ты когда-то пускала в свою постель.

Как можно произнести это чудовищное «Я тебя похоронила» и даже не сбиться? Не споткнуться на согласных, не почувствовать, как горло перехватывает спазм?

В её мире это, кажется, произошло так же просто, как выбрасывают старый, вышедший из моды вещи. Вычеркнуть живого, дышащего человека из бытия. Словно Егор — это не живой человек, а просто измятый лист казенной бумаги. Строчка в реестре. Раз и готово. Человека нет, зато есть пособие и статус.

В груди поднимается что-то горькое, удушающее, как дым на пожарище.

Потому что я-то помню.

Я помню каждую секунду того ада, когда он действительно умирал. Я помню запах его крови...

Пока она обивала пороги судов, выбивая себе право на вдовство, я вытаскивала его с того света. Умоляла его остаться, когда врачи уже отводили глаза...

Наш городок на самой кромке границы всегда казался мне кусочком прошлой эпохи. Он был маленьким, каким-то пронзительно чистым и до нелепости светлым.

У подъездов цвели аккуратные клумбы, а на скамейках по вечерам вели свои бесконечные беседы бабушки.

Уютное и тихое место. Где по утрам воздух был густым и сладким от запаха свежего хлеба из угловой пекарни, а днем улицы принадлежали детям, которые с азартным криком гоняли на велосипедах, не зная, что такое страх.

Тут… раньше было по-настоящему спокойно. И это спокойствие казалось вечным.

А потом пришла беда.

Она не ворвалась с грохотом, не обрушилась лавиной. Она подползала серой, липкой изморозью. Медленно. Вкрадчиво.

Сначала это были лишь новости, которые шепотом передавали в очередях, испуганно оглядываясь.

Потом пришли редкие, сухие щелчки выстрелов где-то там, за горизонтом, которые поначалу принимали за грозу или петарды.

А затем город заполнили колонны военной техники, тяжелые и серые, пропахшие соляркой и металлом. Солдаты как-то незаметно стали частью нашей изломанной повседневности.

Они были повсюду, вплетаясь в мирный пейзаж чужеродным камуфляжным узором. На рыночной площади, у закрывающихся магазинов, в сквере. И, конечно, у нас в приёмном покое.

Они приходили, уходили и снова возвращались. Я видела их усталые глаза, смотрящие куда-то вдаль и сердце кровью обливалось.

И, как ни странно, от этого присутствия становилось спокойнее. Глупо, наверное, почти по-детски наивно. Но пока по нашим улицам ходили наши солдатики, казалось, что они — живой щит, что ситуация всё ещё под чьим-то контролем.

Нам отчаянно хотелось верить, что всё самое страшное заперто где-то там, за невидимой чертой, и оно никогда не переступит порог нашего дома. Не случится с нами.

Эта иллюзия безопасности была хрупкой, но мы держались за неё до последнего. До той самой секунды, пока не наступило то утро, перечеркнувшее всё «до»...

Я проснулась не от солнца, которое обычно мягко пробивалось сквозь шторы, и не от привычного писка будильника.

Я проснулась от звука, который не имел ничего общего с мирной жизнью. Глухой, утробный, тяжелый удар, от которого всё внутри, до самого последнего нервного окончания, сжалось в ледяной узел.

Сначала сознание отказывалось верить.

Я села на кровати, вглядываясь в предрассветные сумерки, и впилась пальцами в одеяло. Тишина, наступившая после, была пугающей.

И в следующую секунду грянул второй. Ближе. Сильнее. Окна в рамах жалобно дрогнули, зазвенев стеклами, а где-то в недрах подъезда тонко и страшно закричала женщина.

И тогда до меня дошло.

Короткое, беспощадное слово: началось. Мы в окружении...

Я не помню, как натягивала одежду, как пальцы путались в пуговицах. Всё происходящее превратилось в густой, липкий туман, где существовали только инстинкты.

Звук. Непрекращающийся гул. Хаотичные крики за стеной.

И сердце, которое колотилось о ребра так неистово, будто пыталось пробить грудную клетку и сбежать от этого ужаса.

Улица... она больше не была нашей уютной, знакомой. Она была разорванной. Воздух стал плотным, горьким, пропитанным едкой гарью и металлическим привкусом страха.

Люди бежали, не разбирая дороги: кто-то истошно звал близких, кто-то падал, захлебываясь рыданиями, а кто-то застыл соляным столбом, глядя в пустоту остекленевшими глазами.

Я же бежала в больницу.

Не потому, что была смелой, а потому, что там — мои.

Там операционные, там раненые, там всё, что я умею. Если не я — то кто?

Петляла между брошенными машинами, как затравленный заяц, нелепо прикрывая голову руками, словно эти тонкие пальцы могли защитить от летящего металла.

В ушах стоял свист.

Где-то совсем рядом рвануло так, что ударная волна толкнула в спину. Я пригнулась, почти коснувшись коленями земли, поднялась и рванула дальше.

И вдруг холодный пот по спине.

Дрон.

Он висел впереди, низко, над самой дорогой, поблескивая хищным глазом камеры.

Слишком низко.

Я замерла на долю секунды, и этого мига хватило, чтобы осознать, что дальше нельзя. Открытое пространство. И означало оно только смерть.

Я метнулась в сторону и буквально нырнула под стоящую у обочины «Газель». Колени обожгло болью об асфальт, ладони содрались в кровь, но я только сжалась в комок, зажмурилась и шептала, как молитву: «Только не сюда… Господи, только не сюда…»

Раз. Два. Три...

Секунды растягивались в вечность.

И вдруг автоматная очередь. Короткая, четкая. Совсем рядом.

Я открыла глаза и увидела их. Наших солдатиков.

Парни в камуфляже двинались быстро, собранно, пугающе спокойно в этом аду. Они сбили эту механическую птицу, и дрон с сухим треском рухнул где-то за соседней машиной. Погремел взрыв, но никого не задело.

Мужчины двигались перебежками, слаженно, как единый механизм.

Зачищали улицу, оттесняя соперника. Для них это была работа. Тяжелая, грязная, но работа.

И глядя на их спины, на то, как уверенно они держат оружие, я почувствовала, как во мне что-то щелкнуло. Страх не исчез, но он стал управляемым. Можно. Надо бежать. К своим.

Я выдохнула, собирая волю в кулак, и уже приготовилась вылезти из-под машины, чтобы добежать оставшиеся два квартала, как вдруг…

Свет. Невыносимо яркий, ослепляющий. Грохот, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки. Удар.

Прямо туда. Туда, где секунду назад были эти парни. Где была жизнь, движение, уверенные голоса и надежда. Всё исчезло в одно мгновение. Артиллерия накрыла перекресток, превращая его в крошево из металла и кирпича.

Я не слышала собственного крика, будто звуки просто выключили. Я не чувствовала, как ударилась головой о днище машины, как вжалась в асфальт, пытаясь стать невидимой, как закрыла уши руками. Я просто перестала дышать.

Потому что это было слишком близко. Слишком несправедливо. И слишком страшно, чтобы быть правдой.

Колючая звезда офицера

Дана Денисова

https://litnet.com/shrt/3-Xo

— Пошла вон из квартиры моей матери, аферистка. Только сначала сумку выворачивай, — нависаю сверху, перекрывая ей выход.

— Я уйду, только если Алевтина Дмитриевна сама об этом попросит! — огрызается девчонка, сверкнув глазами цвета грозового неба. — Вы для неё чужой, Кирилл. Подполковник, а дальше своего носа не видите! Ей забота нужна и любовь!

— А тебе квартира и цацки?



Я привык не доверять людям, особенно женщинам.

Особенно тем, кто пытается нарушать закон, обворовывая одиноких стариков.

Мошенница под личиной ангела пыталась подобраться к моей матери и даже к дочери, которая почему-то сразу потянулась к ней. Но она не знала главного: с такими, как она, я не разговариваю, а окольцовываю — в наручники.

Тем более что её подружка фигурирует в одном моём непростом уголовном деле.

https://litnet.com/shrt/A7-b

Глава 8

Сначала возвращается звук. Тяжелый, ватный гул, будто кто-то бьет огромным молотом по листу железа где-то в бесконечной дали, и этот звон рикошетит внутри черепной коробки.

Потом просыпается боль. Тупая, липкая, расползающаяся по телу, заставляя каждую мышцу каменеть. И только в последнюю очередь возвращается дыхание. Судорожный, рваный вдох, приносящий в легкие не кислород, а едкую смесь гари и пережженного металла.

Я лежу, уткнувшись щекой в холодный, покрытый слоем серой пыли асфальт. Какое-то время мир для меня — это лишь шершавая поверхность дороги и крошечный муравей, который почему-то продолжает свой путь по краю трещины.

Я не понимаю, где я. Где верх, где низ. Почему в глазах так темно, а в ушах… почему так тихо?

Тишина — это первое, что пугает по-настоящему. Настоящая, вакуумная тишина после того ада, что творился мгновение назад. Она кажется противоестественной, кощунственной. Будто мироздание просто выключило звук, не выдержав этого грохота.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Слипшиеся ресницы неохотно размыкаются. Бок «Газели», под которой я пряталась, теперь обезображен черной копотью. Разбитое в крошку стекло сверкает на солнце, как проклятые алмазы. И дым… тонкий, сизый жгут дыма лениво тянется к небу, которое осталось таким же безразлично-голубым.

Я резко втягиваю воздух, и вместе с ним в меня врывается реальность. Запах жара, горелой резины, железный привкус крови и… Воспоминание.

Взрыв. Те парни. Они стояли прямо там. Всего секунду назад.

Тело не слушается, оно кажется чужим, ватным. Руки дрожат так сильно, что я не могу опереться на ладони, но я всё равно ползу.

Сначала на четвереньках, раздирая и без того раненые колени, потом, цепляясь за острый край обгоревшей машины, заставляю себя подняться. Мир качается, плывет, заваливается за горизонт, но я иду.

Иду туда, куда нормальный человек идти не должен. Туда, где только что испарилась жизнь. Я не позволяю себе думать, не позволяю анализировать. Потому что медик внутри меня знает: если я остановлюсь и осознаю масштаб, я уже не смогу сделать ни шага.

Первого я вижу сразу. Он лежит лицом вниз, раскинув руки, будто пытался обнять эту землю, которую защищал. Форма превратилась в сплошной слой серой пыли. Я приседаю рядом, пальцы нащупывают шею. Ничего.

Переворачиваю его, и взгляд натыкается на остекленевшие глаза, в которых застыло последнее удивление. Я не задерживаюсь. Времени на траур нет. Просто прикрываю ему веки и встаю.

Второй лежит чуть дальше. На спине. Широко открытыми глазами он смотрит в небо, будто ищет там ответ на вопрос: «За что?».

Я знаю результат еще до того, как касаюсь его запястья. Всё. Холод. Смерть забрала его мгновенно, не оставив даже шанса на борьбу.