Жена офицера. Я тебя верну

– Я написала это после фото, – отвожу взгляд. – После того, как увидела тебя с чужим ребёнком. Так что не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Ты рядом с дорогими тебе людьми, от меня-то ты чего теперь хочешь?

Сердце колотится так сильно, что я боюсь, оно сейчас выпрягнет из груди.

Гордей смотрит на меня не отрываясь, тяжело дышит.

– Я хотел понять, что тобой двигала, чтобы ты все свои претензии мне в лицо сказала, чтобы все было не в догадках, а прямо. Ты тогда решила за нас обоих, – наконец говорит он. – Не поговорив. Не спросив. Просто получила одну картинку и сделала выводы.

– А ты решил, – парирую я, – за нас обоих ещё раньше. Когда стал врать мне и вести двойную жизнь за моей спиной. Ты как-то не поспешил меня посвятить в свою тайную семью.

Мы стоим друг напротив друга, буквально испепеляя друг друга взглядами.

– Ника… – он впервые за весь разговор чуть мнётся, будто ему неприятно вообще произносить это вслух. – Это отдельная история. И нет, – взгляд становится ледяным, – это не тайная семья, которую я от тебя прятал годами. Но ты всё равно не поверишь, потому что тебе удобнее видеть меня кобелём.

– У тебя было время рассказать мне всё, но ты предпочел ложь. Значит было о чем врать и что скрывать. И да, после этого я сама дорисовала недостающие детали. И как выяснилось очень даже верно. Знаешь, что мне на самом деле удобнее, Гордей? – произношу с горькой усмешкой. – Мне удобнее было умереть на операционном столе, чем жить, зная, что моему мужу не нужен наш ребенок, а сам он в это время держит на руках другую, желанную, неопасную для его жизни, девочку.

По щеке ползёт горячая, противная слеза. Стираю её тыльной стороной ладони, злясь на себя за слабость.

Гордей криво усмехается.

– Вот, – тихо говорит. – Наконец-то честно. Ты выбрала бы смерть назло мне. Ты вообще всё делаешь, назло мне.

– Я выбрала жизнь назло тебе, – огрызаюсь в ответ.

Мы оба замолкаем.

Взгляд его цепляется за моё лицо, задерживается на синяках под глазами. Я почти физически ощущаю, как в нём поднимается вопрос: «и чем тебе эта жизнь помогла?»

– Ну да. Жизнь, – медленно повторяет он. – В которой ты прячешься у чужих людей, живёшь в этой… – он обводит взглядом кухню, морщась, – конуре, ходишь полудохлая от усталости и ненавидишь меня так, будто я лично тебя истязал. Это твой великий выбор, Варя?

– Да, – упрямо поднимаю подбородок.

Он шумно выдыхает, будто сдерживается, чтобы не рявкнуть матом.

– Я искал тебя, – бросает он неожиданно. – Месяцами. Думал с тобой что-то случилось, что тебе плохо, что нужна помощь. Я...

– Знаю. Мама мне рассказывала, – произношу сухо. – Как ты мотылялся туда-сюда. А потом вдруг… как отшептало. Перестал. Значит, нашёл чем заняться поинтереснее.

– Понял, что ты не хочешь быть найденной, – жёстко поправляет он. – Твой Серёга убедил меня в этом очень доходчиво.

– Убедил? – я усмехаюсь.

– Мне хватило увидеть мужика в одной с тобой квартире, – тон его становится низким, опасным. – И твои ботинки в коридоре рядом с его. Я не собирался устраивать драку на пороге чужого дома. Раз ты выбрала другого, значит, так надо.

– А ты что думал? – не выдерживаю. – Что можно одновременно называть моего ребёнка нежеланным, скрывать от меня другую женщину с младенцем и при этом ожидать, что я буду верно ждать у окна? Вечно?

– Я думал, что ты не рубанёшь так с плеча, – жёстко парирует он. – Что ты не пойдёшь на аборт в истерике. Что у тебя хватит ума и… – он стискивает зубы, – уважения ко мне, чтобы хотя бы дать шанс объясниться.

Слово «аборт» будто шипит между нами, как кислота.

Внутри всё сжимается в тугой клубок. Слёзы жгут глаза. Я не могу ему сказать правду.

Если скажу, то Лёва перестанет быть только моим. В порыве обиды и злости Гордей может мотать нервы не только мне, но и ребенку. Не нужен был тогда, с чего бы бывшему сильно волноваться о душевном состоянии моего сына сейчас?

– Поздно было объясняться, – выдыхаю устало. – Очень удобно вспоминать о разговорах, когда уже стоишь с чужим ребёнком на руках и врёшь жене, что на службе.

Он закрывает глаза на секунду. Когда открывает, в них злость и усталость намотаны одним тугим жгутом.

– Я не святой, – произносит на удивление ровно Гордей. – Никогда им не прикидывался. Да, я тогда сделал много херни. Да, я не сказал тебе правду про Нику и ребёнка. Потому что не считал тебя в том состоянии способной воспринять это нормально.

Он смотрит прямо в мои глаза.

– Но ты хотя бы раз в жизни можешь признать, что и ты сделала херню? Что твоя записка – это не акт великой свободы, а трусость и глупость?

У меня перехватывает дыхание.

– Нет. Если бы я осталась, я бы предала себя.

Я делаю шаг назад, опираюсь о косяк, потому что ноги дрожат.

– А сейчас я хотя бы знаю, что сделала всё, что могла. В отличие от тебя.

Гордей раздраженно хмыкает.

– Всё, что могла. Это бросить всё и всех, оставить одну записку и исчезнуть. Весь твой героизм.

Он переводит взгляд на часы над дверью, будто ставит точку.

– Ладно, – тон у него становится сухим, деловым. – Принял к сведению. Твоя версия прежняя: я – кобель, ты – жертва.

Он разворачивается и уходит в коридор.

Я стою, как прибитая к полу, слушая, как он надевает ботинки, как щёлкает замок. Дверь закрывается глухо, без хлопка.

Тишина обрушивается так резко, что в ушах звенит. Надеюсь, он ушел навсегда и больше никогда не заговорит со мной.

Жена офицера. Я тебя отвоюю

Ася Петрова

— Простите меня, пожалуйста, — качаю головой, — я ошиблась дверью. Впервые тут.

— Да? А вы к кому?

— А я к Кири…

— Малыш, кто там? — а вот и он.

Вырастает за спиной девушки, выходя, судя по всему, из ванной комнаты. Он в одних трусах, вытирает насухо свою голову полотенцем.

А у меня внутри что-то обрывается. Я пытаюсь найти какой-то ответ на происходящее, но ведь он на поверхности.

Слёз нет. Нет ничего. Всё внутри заледенело.

— Ошиблись.

Отвечает она.

— Не ошиблись… — тут же отзываюсь я.

— Яра, — глаза Кирилла начинают нервно бегать по пространству, — ты должна была завтра приехать…

И это всё, что он хочет сказать?

— Видимо, — горько усмехаюсь, — я вообще не должна была приезжать.

Приехала сюрпризом к жениху в гарнизон, у нас свадьба через месяц… А он там с другой «ждёт» меня. Я убежала подальше, куда глаза глядят, а когда распахнула эти глаза, поняла, что в бане.

Не одна.

С каким-то мужиком, который растирает мои ледяные ступни. И смотрит волком.

— Кто вы такой? Что вы делаете?

https://litnet.com/shrt/vBRX

- 13 -

Гордей

Дверь за мной закрывается тихо, без хлопка. Зато внутри будто что-то взрывается.

Спускаюсь по лестнице, с каждым шагом злость растёт, как снежный ком.

Худющая. Бледная. Под глазами синяки, под пижамой одни кости. Прям портрет «счастливой женщины с Серёжей», вашу мать.

Счастлива, ага.

Так счастлива, что даже смотреть на меня не может спокойно, только ядом плюётся. Руки скрестила, подбородок вверх, упертая, как коза.

Я кобель, она жертва. Всё просто. Чёрное и белое. Всё как она любит.

На улице ветер сразу бьет мокрым снегом в лицо. Воздух ледяной, резкий. Самое то после такой встречи. Освежает и отрезвляет.

Черт возьми, как же я её ненавидел тогда. И сейчас ненавижу. Потому что до сих пор помню каждую строчку той записки. Свою беготню, бессоные ночи и потом морду этого Сережи.

А всё же... Как уродливо всё в голове у Вари. Для нее вся ситуациия выглядит так: я, читай кобель, загулял с молодой Никой, та, значит, втайне родила мне дочь и я радостный бегаю со своей тайной дочерью, а свою беременную жену с больным сердцем держу в страхе и тычу ей в лицо «летальным исходом».

Красота, мать вашу!

Очень удобно. Логично. И главное — во всём виноват я. А она святая мученица. Ребенка хотела, свою жизнь на это готова была положить, но что-то как эта жизнь повернулась задом, побежала и легко избавилась от столь желанного ребенка...

Я хлопаю дверью машины так, что металл реально стонет, и сам себя одёргиваю. Не железо во всем виновато.

Сажусь за руль. Движения все резкие, дерганные. Завожу мотор, вытираю ладонью стекло, дергаю рычаг коробки передач.

– Сбежала, сделала аборт, мужика себе нашла, – бурчу себе под нос, глядя на пустой двор, – а крайний, как всегда, я. Классика жанра.

И ведь нашлась же падла, которая обо всём доложила.

А я эти годы думай, почему я кобель в её версии. Оказывается! Загулял, Нику оприходовал, та в тайне родила, а я, не моргнув, поехал забирать ребёнка. Всё сходится. Если не знать ни хрена.

Выруливаю со двора, на ближайшем светофоре ловлю красный и бью по тормозу резче, чем нужно. Машина нервно дёргается.

Столько времени её не видел. Столько лет запихивал мысли о ней подальше, в самый дальний ящик. И вот тебе. Она в моём городе. И всё, что я так аккуратно утрамбовал, полезло наружу.

Сжимаю руль ещё сильнее.

Да, я зол.

Не просто раздражён, а в груди глухо ревёт. Зол на нее за то, что не посчиталась. Что приняла решение за двоих, за троих, за всех сразу.

Зол, что ей всегда проще выстроить себе удобного врага, чем вникнуть, что было по ту сторону баррикады.

Она даже сейчас не пытается понять, что я чувствовал тогда. Ревнует к Нике, к Ане, к чужому ребёнку, которого я, по сути, на свою шею повесил вместо того, чтобы жить спокойно. Для неё это всё доказательство моей двойной жизни. Хоть головой об стену бейся, всё будет бесполезно.

Ох уж эта Ника...

Съезжаю на обочину, даю себе минуту. Иначе думаю не о дороге, а так можно и не доехать до дома.

Откидываюсь на спинку сиденья, зажмуриваюсь. Вместо темноты, перд глазами, старый призывной пункт и худой пацан в дурацкой куртке не по размеру.

Егор Горин.

Парень из детдома. Восемнадцать лет, тощий, глаза огромные, как два прожектора. Чистые, яркие, без этой привычной мутной плёнки, которая появляется у людей, когда жизнь по ним уже пару раз проехалась.

Патриот до мозга костей. Говорит правильными фразами, верит в устав, в присягу, в старших. Слушает, запоминает, делает всё без лишних вопросов.

Я тогда ещё в строю был, не в отставке. Старший, матерый, потёртый. К тому моменту уже давно вбил себе главное правило: никакой души к солдатам.

Никаких «сынок», «братишка», «держись, я за тебя переживаю».

Пришли — отслужили — ушли. Или не ушли... И такое бывало.

Так было проще.

Не копаться, не влезать в их истории про матерей, девчонок, детей, кредит на холодильник и мечту о своём бизнесе.

Они – личный состав. Живая сила, ресурс, расходный материал, как бы цинично это ни звучало.

Ты – тот, кто этим материалом распоряжается: ставишь задачи, распределяешь, выводишь, прикрываешь, но не привязываешься.

Жестоко? Да.

Зато честно.

Когда не привыкаешь, потом не так больно смотреть на фамилию. Когда не знаешь, как зовут его мать, то легче подписывать документы. Когда не держишь в голове его смех, его идиотские шутки и его привычку пить чай с тремя кусочками сахара, потом не сидишь ночами, глядя в стену, и не спрашиваешь сам себя: «А мог ли я сделать по-другому?»

Вот для этого и придумываются такие правила. Чтобы потом не разрывало изнутри каждый раз, когда система перемалывает очередного пацана.

Егор это правило снёс, как танк деревянный забор. Вошёл в мою жизнь и там остался.

Он делал всё, что я требовал, без скидок и нытья.

Не жался, не торговался за каждую минуту отдыха, не искал «дружка» среди старших по званию, чтобы его прикрыли. Не лез за халявой, не пытался «откосить» по мелочам.

Когда нужно было подставиться под огонь, то он подставлялся сам, прикрывая остальных. Так и мою спину прикрыл однажды. А такое не забывается.

Честный, выдержанный, самоотверженный пацан. «Правильный» до идиотизма.

Бывало, я наблюдал со стороны и понимал, что при других обстоятельствах такой парень бы учился в институте, строил бы карьеру, спорил на кухне о политике, а он был здесь, лез в самую жопу, прикрывая тех, кто, по идее, должен прикрывать его.

Я себя не щадил, но с таким, как он… сам не заметил, как стал приглядывать.

Вроде всё по уставу: замечания, наряды, проверки. Но глаза всё время цеплялись за одну фамилию в списке.

Он пришёл и я вдруг начал сверяться с собой: «Где он сейчас? На какой задаче? С кем идёт?»

Первые его командировки, где вероятность не вернуться была выше, чем шанс выиграть в лотерею.

Я его тогда оставлял у себя, в своей роте, под разными предлогами. Цеплялся зубами, вытаскивал из списков, сдвигал фамилию вниз, менял на других.

Не хотелось сливать парня, честно. Никого не хотелось, но его – особенно.

Только армия, не детский сад. Там никто не будет бесконечно играться в «этого не трогаем, он хороший».

Чуть отвернулся и список уже ушёл наверх. Горина в итоге отправили в самое пекло.

Смешно. Офицер, который всех учил не привязываться, вдруг начал выбивать конкретного солдата.

Я бегал по кабинетам, ругался, выл на начальство, писал рапорты о целесообразности оставить Горина в распоряжении. Только...

Приказ есть приказ.

А потом... короткая сводка. Обычная, сухая.

«При выполнении задачи… оказался в зоне плотного огня… связь потеряна… по итогам поисковых мероприятий… числится пропавшим без вести».

Пара строк, подпись, печать.

Этот случай, как ни крути, был одним из тех, что подточили меня изнутри.

Я не ломался на горячих точках, не ломался под пулями, а тут…

Вдруг поймал себя на том, что сижу ночью, смотрю на этот листок со словом пропал и думаю не как офицер, а как… чёрт знает кто.

Не о том, как перераспределять людей, а о том, как он там стоял, как смотрел, как говорил своё вечное «есть».

Сломался от понимания, что правило «не привязываться» я сам же и нарушил. Что люди вокруг перестали быть просто фамилиями в строю. Особенно такие, как Егор.

Пока я выходил в запас, подписывал тонны бумаг, снимал погоны и складывал форму в шкаф, учился жить в мире, где важнее квартплата, чем радиус поражения, в документах Егор продолжал висеть призраком...

Я помню тот день, как вчера. Обычный будний. Ничего особенного. Как я тогда думал.

Пока не раздался телефонный звонок.

– Рыков Гордей Владимирович? – голос по ту сторону уставший, прокуренный, женский.

– Да, – отзывался автоматически.

– Вы указаны как контактное лицо и отец ребёнка.

Я даже не сразу понял, что она сейчас сказала.

– Чего? – спросил, как идиот.

Я тогда точно решил, что это чей-то дебильный розыгрыш. Или ошибка.

По-хорошему, надо было спокойно послать: «Ошибка. Не тот номер. Разбирайтесь сами».

Любой нормальный мужик, у которого и так дома беременная женщина с диагнозом, так бы и сделал. Берёг бы нервы, берег бы баланс. Не ввязывался.

Но сердце ёкнуло. Очень знакомо, мерзко. Не шутят таким просто так.

И я поехал. Ника встретила меня с розовым свёртком в руках. Бледная, синяки под глазами, губы искусаны.

Типичный человек, который не спал несколько ночей и больше боится не за себя, а за этот маленький клубок у груди.

– Это что? – спросил я, хотя идиоту было видно, что это.

– Дочь Егора… – Ника только начала и сразу разрыдалась. Так, некрасиво, в голос, как плачут те, у кого опоры больше нет. – Я… я не знала, что делать. Он… он твой номер оставил. Сказал, если… если что-то случится или понадобится… звонить бате. Все контакты твои дал. Ты… ты же нас не бросишь, да?

Твою мать...

Совесть начала жрать с первой секунды. Как ржа по металлу. Отмахнуться от Ники значило не просто не помочь. Это было бы плевком в память пацана, который под огонь лез не раз, потому что верил, что старший не предаст.

Для меня в тот момент было, отказать Нике, это как будто сказать вслух: «Егор, ты ошибся. Я не батя. Я так, для галочки».

А дальше вопрос: как я должен был это объяснить Варе? А главное — когда?!

«Знаешь, милая, тут такое дело. Я уже три месяца читаю тебе лекции о рисках беременности и о том, как тебе нельзя рожать, а сам собираюсь поехать в роддом за чужим младенцем. Потому что у меня был солдат, пацан без семьи, который верил, что я его не брошу.Так что подвинься, сейчас у меня другая мисси».

Звучало как издёвка. Как предательство.

И да, я не нашёл, как это ей сказать. Не придумал правильных слов. Поэтому промолчал. Решил отложить: «потом объясню, когда всё немного уляжется».

Только у судьбы свои планы и вернувшись домой, я обнаружил ту записку.

С того дня я тащу Нику и Аню на себе...

Трогаюсь с места. Вскоре фары выхватывают из темноты знакомый поворот. Когда-то наш с Варей дом. Свет в окнах горит. Но впервые за последние пару лет мне не хочется туда идти.

Глушу мотор и остаюсь в темноте. Варвара в этом же городе...

Ходит по тем же улицам, что и я. Дышит тем же воздухом. Смотрит на меня как на врага и понятия не имеет, как меня перекосило, когда я увидел её такой худой, бледной, в этой дурацкой пижаме.

Хочется просто взять и встряхнуть: «Где ты была? Почему молчала? Почему решила всё за нас обоих, а теперь делаешь вид, что у тебя одна правда, а я по учебнику мерзавец?»

И вот, парадокс. Она мне теперь чужая. По документам, по её же желанию, по её записке.
Разведены, все свободны, каждый живёт как хочет.

Но мысли о ней сидят в голове, как занозы и мешают дальше нормально жить. Как не в чем не бывало.

Жена офицера. Твое сердце под прицелом

Ольга Тимофеева

– Лень, мне сегодня на работу принесли фотографии одни. Объяснишь?

Муж перебирает снимки, где он и блондинка в номере отеля.

– А чего тут объяснять. Это служебное задание было.

– Переспать с этой?

– Не переспать, а получить у нее информацию.

– То есть теперь измена называется служебным заданием?

Когда-то я отказалась от любимого, чтобы спасти ему жизнь. Скрыла беременность, вышла за офицера и открыла свою офтальмологическую клинику, уверяя себя, что прошлое похоронено. Годы спустя я узнаю, что муж мне изменяет, а бывший возвращается ко мне как пациент-снайпер, теряющий зрение. И мне предстоит сделать ему операцию и решиться рассказать правду, о том, что у нас есть дочь.

https://litnet.com/shrt/Hl1g

- 14 -

Стоит только переступить порог и как будто попадаешь в другой мир.

Внутри тепло, пахнет жареным луком, курицей из духовки и чем-то сладким, ванильным. Домашний запах, который нормального мужика должен успокаивать. Меня же он только злит ещё больше на контрасте с тем, что в голове.

– Гордюш? – из кухни сразу высовывается Света. – Ты уже?.. – и тут же осекается, приглядываясь ко мне. – Как день прошёл?

Стоит в домашнем платье, руки в муке, видно, на кухне возилась. Глазами бегло сканирует моё лицо.

Секунда, и она уже понимает, что день был так себе.

– Нормально, – отзываюсь коротко, стаскивая ботинки. Вешаю пальто и ладонью стряхиваю с волос мокрый снег.

– Ты промок весь… – Света тут же делает шаг ближе. – Зонт не взял? – суетится, уже разворачиваясь. – Я сейчас полотенце принесу...

– Не надо, – отмахиваюсь, даже не глядя на нее.

Чувствую, как напрягается. Она замирает на полушаге. Хочет спросить больше, но не решается.

– Ты какой-то… – осторожно начинает, подбирая слова. – Не такой. Устал?

– Свет, я всегда уставший, – криво усмехаюсь. – Работа у меня такая.

«И характер такой», – явно вертится у неё на языке, но она проглатывает. Поджимает губы тонкой линией, прячет взгляд. Вопросов у неё вагон, но задавать их она не рискует.

Удобная. Правильная. Тихая.

И тут из гостиной раздаётся радостный визг:

– Го-ооля-я-я! – и по полу шлёпают маленькие босые ноги. – Ты плишёл!..

Сердце делает резкий, неприятный рывок. Это что за...

– Ты чего ещё здесь? – вырывается из меня зло. – Ника её до сих пор не забрала?

– Я… думала, ты знаешь. – Света растерянно разводит руками. – Ника сказала, что у неё лекции допоздна, задержится. Попросила подождать чуть-чуть, я…

– Какие, к чёрту, лекции в такой час? – срываюсь. – Ночь на дворе.

Света пожимает плечами, виновато опускает глаза:

– Я не стала спорить… Аня ведь… – она кивает в сторону гостиной, где та уже гремит игрушками, – ей тут хорошо. Да и ты же сам… ну… не против был, когда Ника просила…

Вот именно. «Сам не против был».

Когда совесть прижала к стене. Тогда легче было сказать оставляй, чем захлопнуть дверь и жить спокойно. Теперь имеем, что имеем.

– Ладно, – отрезаю, уже доставая телефон из кармана. – Сейчас разберёмся.

Большой палец сам находит нужное имя в списке. Пошла учиться – молодец. Только тысячи баб по стране как-то умудряются учиться, работать и детей тянуть, не сдавая их каждые два дня на постой к «дядям».

Нажимаю вызов. Прислоняю телефон к уху. Гудок. Второй. Третий.

– Алё! – Ника берёт задохнувшимся голосом. На фоне шум дороги. – Гордей, я в пробке, честно-честно, тут всё стоит, я уже почти подъезжаю, просто… ещё зачёт был, представляешь, препод не отпускал, я же говорила, что мне ребёнка забирать, а он…

– Быстрее, – глухо рублю её поток. – Ника, мне не твои лекции интересны. Ты ребёнка забрать в состоянии сегодня?

Секунда тишины. Слышу, как по ту сторону она резко втягивает воздух. Злится.

– В состоянии, – уже другим, более жестким тоном отвечает она. – Я же сказала, что подъезжаю. Пять минут.

– Пять минут, – подтверждаю. – Через десять её здесь не будет уже. Поняла?

– Поняла, – обиженно выдыхает Ника. – Не кричи, ладно? Я и так кручусь, как белка…

Сбрасываю, не дослушивая. Там, где начинается «как белка», у меня терпение заканчивается. Картину её кручения я уже не первый год наблюдаю. Кроме как с подружками погулять и морду накрасить, больше особо дел нет.

Телефон кладу на тумбочку. Челюсть сводит так, что скулы ноют.

Света всё это время стоит чуть в стороне, прислушивается.

– Ну что? – тихо спрашивает. – Скоро будет?

– Едет, – бурчу. – Стол накрой.

– Аня покушала уже, – торопливо говорит Света, словно оправдываясь за сам факт её присутствия. – Я ей каши сварила, она сказала, что вкусно. Я… сейчас нам с тобой подогрею. Ты будешь курицу с картошкой?

– Давай, – коротко киваю.

Света будто выдыхает, маленько расправляет плечи и исчезает на кухне. Оттуда сразу слышен звон посуды, стук дверцы шкафа, глухое «чёрт» вполголоса, когда крышка от кастрюли падает мимо.

Удобно. Спокойно. Предсказуемо.

И именно от этого внутри холодеет.

Почти год уже живу в этом «удобно».

Ем её борщ, смотрю на аккуратно сложенные носки в комоде и рассказываю себе сказку, что после всего мне положена именно такая жизнь. Тишина, горячий ужин, мягкая женщина без зубастого характера, без «почему?» и «с какого хрена?».

Смотрю на Свету и думаю: «Хватит, Гордей. Не пацан. Тебе не страсти, а порядок нужен. Минимум эмоций, максимум стабильности».

А внутри всё равно ощущение, что нас засунули в чужую, плохо собранную декорацию. Как будто в чужую форму влез. Размер почти твой, но плечо тянет и по шву давит.