Жена офицера. Я тебя верну

Сволочь? Я? За что? За то, что не хотел её смерти? Я ей об этом всегда прямо говорил. Она закрылась. Сидела в своём романтическом бункере и грезила ребёнком, как будто это картинка из журнала. Таблетки бросила, кардиолога проигнорировала, в голове только «хочу». Это глупость чистой воды.

А эгоист я с чего? Потому что не готов стоять над её могилой? У меня мозг работает не на «ахи», а на риски и последствия. Да, я холодный. Потому что несу ответственность. За неё — тоже. Всегда нёс.

«Не хотел от меня детей». Откуда эта ненависть? Да, мы ругались. Да, я был жестким. Но это ради нее! Ради ее же блага! Она что, совсем не понимает?

Ушла, потому что я заставил ее думать о своем спасении? Нелепость. Женская истерика.

В висках стучит. Значит, так. Еще и кобелем обозвала...

Сделала аборт, обвинила меня во всем и сбежала. Забрала деньги. Прекрасно. Война объявлена. Надо ее найти, вернуть, донести свою позицию. Ее здоровье теперь будет под моим тотальным контролем. Больше никаких сантиментов.

Телефон вибрирует. В кармане. Достаю. «Ника». Естественно.

«Деньги закончились, переведешь?»

Скриплю зубами. Только уехал. Холодильник полный. Памперсы купил. Смесь. Всё. А она – деньги. Пальцы уже набирают: «Сколько?» — стираю. Нельзя поощрять бардак.

Ещё одно сообщение прилетает без паузы: «А ты няню смотрел?»

Залететь мозгов хватило, а с ребёнком справится – нет. Послать бы. К чёрту.

Пишу:

«Мне некогда.»

Мне жену, черт возьми, искать надо.

Кладу телефон на тумбочку. И в следующую секунду — пуш. «Госуслуги: принято заявление о расторжении брака.

Горло сдавливает. Верхнюю пуговицу рубашки расстегиваю торопливо. Развестись со мной решила?! Вот так? Записка на подушке и заявка в один клик? Без разговора? Без попытки услышать? Ладно. Дышим.

Открываю шкаф, а там только пустые полки смотрят на меня, как присяжные. На комоде — кольцо. Её. Сняла. Намыливала, наверное, пальцы распухли, знаю. Сняла и бросила. Театральный жест. Сильный. У нее всегда так: или всё, или ничего.

Люблю за это? Да. Скажу? Нет. Потому что любовь — не аргумент в разговоре о рисках.

«Кобель». Теперь это слово обожгло по-настоящему.

В голове стоит оглушительный рев. Не злости. Не ярости. Нечто большего. Глухой, животной паники, которую я не испытывал еще никогда. Даже под огнем.

Она одна. Больна. Возможно всё ещё беременная. Ненавидит меня. И я не знаю, где она.

Жена неверного офицера

Ева Стоун

— Я рожаю, — пишу мужу дрожащими от страха пальцами. — Схватки сильные.

— Лечу. Ничего не бойся, я буду рядом, — отвечает Кирилл, и на душе становится легче.

Но через пару секунд я получаю от него совершенно другое сообщение:

— У меня жена рожает. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит? Я должен быть с ней и не смогу приехать в ближайшие дни.

Пауза.

Сердце замирает, словно забыло, как биться.

А муж тем временем продолжает осыпать свою любовницу признаниями:

— Хотя хочу. В зависимости от ситуации постараюсь выкроить часок сегодня. Думаю, этого хватит, чтобы сбросить напряжение между твоих…
https://litnet.com/shrt/vYev

- 6 -

Варвара

Хлопнуть дверью – это был жест. Гордый, отчаянный, театральный.

Жить дальше, одной, с хрупким, едва зародившимся чудом внутри, не имея плана, кроме смутного адреса на вырванном из ежедневника листке – это была реальность.

Тяжёлая реальность, которая навалилась на меня, едва я оказалась на перроне.

Поезд мчался на север, прорезая серую пелену осеннего дня. Мне казалось, что я оставила не только Гордея и наш дом, но и весь кислород в той, прошлой жизни.

Дышать было больно. Грудь сковало, и я инстинктивно прижимала руку к сердцу, пытаясь успокоить его дикий, нервный ритм.

Сердцебиение. Головокружение. И острая, колющая боль, которая пришла после того, как я прочитала Риткино сообщение, и не отпускала с тех пор.

Я ехала к Вике и Сергею. Сергей – мой одногруппник, который ещё в универе начал встречаться с Викой. Так мы, трио, и подружились.

Но после выпуска наши дороги разошлись. Ребята уехали в другой город, как раз в то время отец Сергея разошелся с его матерью, и после переезда в родной город пригласил туда и ребят.

Мужчина там занимал солидную должность – заведующего поликлиникой.

Я про ребят почти никогда не рассказывала Гордею. Да и наше общение с ними прервалось на годы.

Пока Вика сама не нашла меня в соцсетях и не написала мне. Активно звала в гости.

Наша связь была тонкой, как нить, но я знала, что Вика и Сергей – люди слова и дела. И, что самое главное, они не были знакомы с Гордеем.

Когда я позвонила ей с вокзала, не стала вдаваться в подробности.

– Вик, мне нужно исчезнуть. Надолго. Я не могу по телефону объяснить причин. Но вы можете меня принять? Только не говори никому о моем звонке, пожалуйста.

На другом конце провода повисла пауза. Вика – женщина резкая, но мудрая.

– Варь... Может это эмоции? Ты с мужем поругалась? Ты где сейчас?

– Я на вокзале, – прошептала, прижимая руку к животу. – И мне нужно, чтобы вы правда помогли. Умоляю, Вика. Спрячьте меня.

Она тяжело вздохнула:

– Да приезжай, конечно. Во сколько и когда тебя ждать? Я тебя встречу.

Подруга продиктовала мне их точный адрес, а я ей данные своего предполагаемого поезда. Ещё Вика была единственной, с кем я поделилась своими противопоказаниями. Я доверила ей эту тайну год назад, просто делясь страхами.

И вот я в чужом городе. За тысячи километров от родного дома. Вика и Сергей встречают меня на перроне.

Серёга, крупный, бородатый, с добрыми глазами, сразу берет мою тяжёлую спортивную сумку. Он не задает вопросов, только кивает Вике, и она подхватывает меня под локоть.

Квартира у них тихая, светлая и очень уютная. Я сразу чувствую себя в безопасности.

– Слушай меня, Варя, – спустя несколько дней, после моего приезда, Вика усаживает меня на диван и кладет перед собой мои анализы, которые я предусмотрительно захватила с собой. – Ты остаешься с нами. Скажем всем, что ты моя дальняя родственница, приехала в гости. Я тебя не отдам. Но и ты мне даешь слово: никаких нервов. Сейчас главное – ты и малыш. Сергей через отца уже договорился. Тот познакомит тебя с нужным человеком. Это лучший акушер-кардиолог города. Он будет тебя вести и поможет с родами. Так что не за что не волнуйся.

Слова Вики, буквально бальзам для моей израненной души. Наконец-то не крики, не споры, а конкретная помощь.

Следующие недели слипаются в одну бесконечную череду больничных стен. Моя беременность, которую Гордей называл «риском», полностью оправдывает это звание.

«Насладиться» этим временем мне не удается. Из-за постоянного стресса, вызванного побегом и эмоциональным потрясением, моё давление скачет, а сердце не справляется с нагрузкой.

Я почти не бываю дома у Вики и Сергея. Меня кладут на сохранение. Сначала на неделю, потом на две. И снова, и снова.

Я лежу в тихой, светлой палате, глядя в окно на то, как поздняя осень превращается в зиму. Каждый день – капельницы, приглушенный свет, чёткие инструкции врача.

Я борюсь. Я должна доказать, прежде всего себе, что я справлюсь. Что мой выбор был правильным, что я не эгоистка, в отличие от Гордея.

– Твой муж, Варь, – Вика навещает меня в один из пятничных вечеров, принеся целую гору свежих фруктов, – он тебя ищет. Очень активно. Но ты и предупреждала, что этот день настанет.

У меня внутри всё леденеет. Перестаю дышать.

– Он... приезжал?

Вика кивает, откусывая яблоко. Взгляд у нее при этом сочувствующий.

– Да, дня два назад. На машине, как положено. Черный внедорожник, хмурое лицо. Приехал, как к себе домой. Сразу поняла, что это он. Ты нас просила и мы подготовились.

Да, действительно, я умоляла ребят не выдавать меня, готовила их морально к этому дню.

– И что... что он сказал?

– А ему открыл Серёга. Он же, знаешь, человек простой, но с принципами. У Гордея твоего, конечно, сразу в глазах ревность, кричит, требует тебя... – Вика усмехается, – Ну Серега и сказал ему, что у вас с ним всё серьезно. Мол, ты давно уже у него живешь, и он тебя никому не отдаст. Понятно, что Серега соврал, чтобы остудить твоего муженька и отбить ему охоту за тобой бегать. Пусть лучше пеленки стирает. Но твой же упертый оказался, как баран. Я за дверью была, всё подслушивала. У меня сердце в пятки ушло, когда они отношения выясняли. Чуть до драки не дошло. Где только адрес наш раздобыл?..

Я закрываю глаза, вспоминая Гордея. И хорошо, что всё так сложилось. Он не простит. Успокоится. Решит, что я встретила другого, счастлива с ним и нас больше ничего не связавает. Он будет спокойно растить свою дочь и строить отношения со своей молодухой.

– И он... уехал? – в волнении спрашиваю.

– Уехал. Как ботинки твои и куртку старые в коридоре увидел, так вылетел пулей. Серега говорит, перекосило его знатно. Сомневаюсь, что он после такого вернётся сюда. Слишком гордый. Теперь он считает, что ты с другим. И что твой уход — это не просто истерика. Ты ведь этого и хотела, Варя?

Я медленно киваю, прижимая ладонь к животу. Мой малыш тихонько шевелится, будто соглашаясь.

– Да. Так и должно быть, Вика. Нас официально развели. Он получил заявление о расторжении брака, я уверена. У него своя жизнь теперь. Семья. Дочь. А у меня своя. И только мой ребёнок.

– Там, кстати, в документах по разводу... ну, раз ты уже подала... там же по закону, он не может подать встречный, пока…

Вика осекается.

– Пока не родится ребёнок, чтобы установить отцовство, – закончиваю за неё. – Знаю. Я его опередила. Он думает, что я сделала аборт. Исполнила его мечту. Так что он не имеет к нам никакого отношения теперь.

Вру. То ли себе, то ли Вике. С юридической точки зрения, Гордей имеет к нам самое прямое отношение. Но эмоционально, после той фотографии, после его лжи, после его «Мне нужна ты, а не память»… он стал мне чужим.

Моя жизнь теперь состоит из борьбы: борьба за каждый удар сердца, за каждый лишний день на сохранении, за каждый грамм веса малыша.

И в этой борьбе я одна. Из-за него.

Жена офицера. Цена его чести

Чарли Ви

– Это Надежда? – в трубке раздался приятный женский голос.
– Да, я вас слушаю, – ответила я тихо.
– А я к вам по поводу вашего мужа. Он вам, наверное, ничего не говорил... Но я считаю, что вы должны знать. Меня зовут Марина. Я люблю вашего мужа. И когда он вернётся в часть, я буду рядом с ним. И больше не отпущу.
Он был моей опорой. Моим любимым мужем. Человеком, которому я безгранично верила и уважала.
Но иногда самые прочные стены рушатся не от бури, а от тихого предательства того, кто должен был их защищать.

https://litnet.com/shrt/MxLg

- 7 -

Больничные стены становятся моей второй реальностью. Не просто белая штукатурка, а своего рода кокон, убежище, единственное место, где я могу позволить себе быть слабой.

Долгие недели, переходящие в месяцы, проведённые под присмотром лучшего кардиолога-акушера, которого нашёл отец Сергея.

Этот доктор, с высокой квалификацией и невозмутимым взглядом, стал моим спасением, моим единственным шансом на жизнь.

Я лежу и борюсь. Борюсь за каждый вдох, за каждый миллиметр покоя. Пытаюсь удержать в себе эту хрупкую жизнь, которая является одновременно моим спасением и моей угрозой.

Страх, липкий и холодный, остаётся моим постоянным спутником, но теперь он соседствует с упрямой, каменной решимостью, рождённой предательством.

Я вынесу. Вопреки всему.

Операция была неизбежна. Моё сердце, измученное постоянным стрессом и нагрузкой, не выдержало бы естественных родов.

Это не Гордей, а моё тело вынесло финальный приговор. Я подписываю бумаги, чувствуя себя так, словно подписываю завещание.

В день кесарева сечения тишина операционной давит, а яркий, безжалостный свет кажется нестерпимым.

Сын...

Он появляется на свет с тихим, слабым, едва слышным криком, который я пропускаю сквозь шум в ушах. Это не торжествующий рёв, это стон.

Моего малыша быстро уносят, чтобы реанимировать. Я успеваю увидеть только крошечный, синеватый комочек.

Он очень слаб. Но я уже безмерно его люблю. И почему-то, не знаю почему, я даю ему имя, которое пришло из глубины сердца – Лёва. Маленький Лев, которому предстоит бороться.

Восстановление идёт тяжело. Физически это ад. Врачи не отходят от меня, постоянно контролируют давление и сердцебиение.

Я не блещу здоровьем, это мягко сказано. Чувствую себя изношенной, опустошенной оболочкой. Но стоит мне увидеть крошечную руку Лёвы, лежащую в кювезе, как откуда-то приходят силы.

Через месяц, месяц ада и надежды, когда Лёва набирает вес и его состояние стабилизируется, мы выписываемся.

На деньги, которые я забрала из сейфа, снимаю небольшую, чистую квартиру в тихом районе. Уютное гнёздышко, которое становится нашим домом.

Вика и Сергей помогают мне с переездом. Они очень близки мне и всячески помогают. Сергей безмолвно чинит полки, Вика без устали готовит бульоны.

Я прекрасно знаю, что им тяжело, что я, как обуза, отягощаю их жизнь, но они стараются это никак не показывать. Это моя вина, мой долг, который я им теперь буду должна вечно.

И тут на помощь приходит моя мама. Неожиданно.

– Варюша, ну что же ты молчала? Почему так далеко? – Она приезжает, как снег на голову, и обнимает меня, прижимая к себе. – Ты же совсем худая! И Лёва такой маленький! Почему ты так со мной поступила? Я думала, ты пропала или что-то ужасное!

Я не могу ей объяснить. Не могу разрушить её идеальный мир, не могу сказать, что Гордей, её любимый, правильный зять, оказался кобелём с тайной семьёй.

Я просто говорю, что мы очень сильно поругались, что его работа стала важнее меня, и я ушла. Насовсем.

Мама начинает часто приезжать. Она мой спасательный круг, мой якорь. Она готовит, стирает, нянчится с Лёвой, пока я отхожу от кесарева и пытаюсь начать работать удалённо, чтобы сводить концы с концами и не трогать основную сумму.

Она — единственное тепло и стабильность в моём разрушенном мире.

Мама, конечно, не выдерживает и рассказывает. Спустя пару месяцев, за чашкой чая.

– Знаешь, Гордей в первые месяцы мотался ко мне часто. Как оглашенный. Пороги оббивал. Приезжал, звонил мне, просил, чтобы я сказала, где ты. Но я ему твёрдо: «Ушла, Гордей. Сама не знаю куда. Ты её обидел, теперь и расхлёбывай». Он такой хмурый был, страшный. Глаза пустые. Пытался меня убедить, что всё это ошибка, что он не хотел тебя обидеть. А потом… как отшептало. Резко. Перестал звонить. Не искал тебя больше.

Моё сердце сжимается. Не от боли, не от тоски. От холодного осознания. Он не любит меня. Не боролся за меня. Просто смирился. Успокоился.

Он решил проблему, как он всегда их решал: юридически, быстро, заменой. У него есть дочь, и, возможно, уже сын. Мой «риск» ему не нужен.

Гордей получил то, что хотел — живую жену (ту, другую, мать его ребёнка) и порядок. И это знание, как ледяной клинок, навсегда отрезает Гордея от моего сердца.

Три года пролетают, оставляя за собой не гладкий след, а израненную, неровную дорогу. Это нелегкие годы. Каждый день — это подвиг.

Лёва растёт. Он милый, светлый мальчик, с огромными, вдумчивыми глазами, но он очень часто болеет.

Его слабость при рождении, долгие недели в кювезе, дали о себе знать. Каждое ОРВИ — это тревога, которая сжимает мне грудь, это бессонные ночи, проведённые над его кроваткой.

Я буквально живу им. Сама с трудом удерживая собственное, подорванное здоровье, пью горстями таблетки и заедаю стресс чаем с мёдом.

Теперь уже я разведена официально. Всё прошло быстро, заочно, после того, как Гордей получил моё заявление о расторжении брака.

Он не стал оспаривать. Не стал требовать объяснений, не приехал еще раз. Никакого юридического преследования, никакого выяснения отношений. Тишина.

Просто принял моё решение как факт. А я не стала говорить ему об отцовстве. Лёва — только мой.

Я продолжаю работать удалённо, но денег хватает еле-еле. Мы живём в режиме строжайшей экономии.

Мама помогает, как может, своей скромной пенсией, хотя я и стараюсь этого избегать.

И вот, этот мир, который я с таким трудом, в постоянном напряжении, построила, рушится.

Звонок из моего родного города. Голос моей соседки, дрожащий, полный паники:

– Варя... У мамы... Инсульт. Повезли в районную. Обширный. Состояние тяжёлое.

Всё леденеет. Я не могу дышать. Я бросаю трубку, бегу к Лёве, хватаю его на руки. Мне нужно ехать.

Туда, откуда я бежала, куда клялась никогда не возвращаться. Туда, где он, призрак моего прошлого, продолжает свою идеальную жизнь.

Я собираю нас за один день. Сумки, лекарства, Лёвины игрушки. Прощаюсь с Викой и Сергеем. Обнимаю их.

Они не задают вопросов, только смотрят с тревогой и обещают, что «если что» сразу примчат на помощь.

Мы возвращаемся. Размещаемся с сыном в маминой, пустой теперь, квартире.

Больница становится моим вторым домом. Мама совсем плоха. Лежит, почти не говорит, смотрит на меня своими, такими родными, глазами и плачет от бессилия.

Я глажу её руку, я должна быть сильной. Я не могу позволить себе упасть духом.

Мне нужна работа. Стабильность. Чтобы оплачивать реабилитацию, лекарства.

А Лёве необходимо общение и развитие, чтобы не сидеть в четырех стенах.

И тут я вспоминаю о своём педагогическом образовании. Теперь это мой единственный капитал.

Я иду в детский сад, расположенный в соседнем доме от маминой квартиры. В саду, в нашем городе, всегда очереди. Но я иду, движимая отчаянием и необходимостью.

Заведующая, уставшая, пожилая женщина, смотрит на меня внимательно.

– Воспитатель нам нужен. Остро. Вы готовы завтра выйти? На полную ставку?

Я киваю, задыхаясь от облегчения. Это не просто работа, это спасение.

– Тогда завтра приводите сына. Оформляйтесь. Место в ясельной группе, конечно, получите вне очереди, как наш сотрудник.

И вот, первое рабочее утро. Холодный, влажный воздух бьёт в лицо, обещая скорый снег.

Солнце, неожиданно яркое для этой промозглой зимы, пробивается сквозь окна. Я в простом, но опрятном платье, волосы собраны в тугой, строгий пучок, на лице лёгкий макияж, чтобы скрыть следы бессонных ночей.

Я отвожу Лёву в соседнюю, ясельную группу. Он плачет, цепляется за меня, его маленькие ручки вцепляются в моё платье. Он боится. Но выбора нет.

Прихожу в свою группу. Дети уже начинают по-тихоньку сходиться.

Я стою у двери, улыбаюсь, принимая каждого ребёнка. Эта улыбка даётся мне с титаническим трудом. Мои щёки болят от непривычной натуги.

Пятеро, шестеро, семеро детей. Мамы и папы торопливо прощаются, давая последние инструкции.

Я жду следующего родителя. Смотрю на дверь.

И в этот момент, как гром среди ясного неба, моё сердце делает резкий, болезненный рывок. Оно замирает, будто кто-то выдернул пробку. В глазах темнеет. Гордей...

Он стоит в дверном проёме. Такой же, как три года назад. Ни единой морщинки. Всё тот же могучий, жёсткий, с идеальной выправкой. Чёрное пальто, высокий воротник. На нём будто нет течения времени.

Он не сразу меня замечает. Наклоняется к маленькой девочке, держа её за руку. Девочке года три, может, чуть больше. Яркий розовый комбинезон, каштановые волосы, заплетённые в тугие косички.

– Ну, давай, сама снимай шапку. Я тебя вечером заберу, – голос его звучит тихо, мягко, совершенно по-другому, не так, как он говорил со мной, когда мы ссорились. В нём неприкрытая, теплая нежность.

Девочка поднимает голову, смотрит на Гордея своими огромными карими глазами и обнимает его за колено.

И тут Гордей поднимает взгляд. И наши глаза встречаются.

Моё сердце, и без того измученное, кажется, окончательно останавливается. Я чувствую физическое онемение. Теряю дар речи. Не могу пошевелиться. Не могу даже моргнуть.

Он смотрит на меня. Сначала с полным недоумением. Потом его глаза сужаются, в них загорается жёсткое, мгновенное узнавание, как удар электрического тока.

– Варя? – это не вопрос. Это выдох, полный шока, недоверия и чего-то похожего на гнев.

Жена офицера. Я за ним, извини - гордость

Алена Московская

— Ну, сплю я с ней и что? — бросает муж, лениво застегивая китель, — что ты мне голову выносишь?
Я теряюсь от услышанного и не понимаю, зачем он столько времени врал и отрицал.
— Что?
— Говорю, сплю я с ней, а тебе бы себя поберечь, как никак сына моего носишь.

Я вышла замуж и переехала за ним в военный городок. Однако я не знала, что здесь у него уже есть любимая…
Он думает можно всё вернуть, а я стою, смотрю на свои собранные вещи и глажу живот.
— Ничего, маленький, мы и без папы справимся…
Или… извини, гордость?

https://litnet.com/shrt/McoM

- 8 -

Тишина, повисшая между нами, длится всего пару секунд, но кажется, что в ней уместились все три года нашего не-общения, все невысказанные обвинения и все ночи, проведенные в слезах. Это не просто тишина; это эхо нашего краха.

Гордей стоит в дверном проёме, высокий, широкий в плечах, полностью заслоняя солнечный свет.

Он — сплошной массив чёрного пальто и напряжённых мышц. Его цепкий, суровый взгляд впивается в меня, пытаясь прожечь во мне дыру, а может он, таким образом, пытается прочесть мои мысли?..

Пару секунд и моё сердце, наконец, начинает биться снова. В тревожном, сбивчивом ритме, больше похожем на барабанную дробь перед казнью.

В висках стучит. Я не могу позволить себе слабость. Я не могу показать ему своих эмоций, не могу выдать, как больно, как обидно. Это было бы слишком жирно для него.

Титанических, нечеловеческих усилий стоит мне выпрямиться, расправить плечи и выдавить из себя ровный, официальный тон. Моё лицо должно быть маской из равнодушия и профессионализма.

– Варвара Сергеевна, – холодно поправляю его, чуть кивая головой, как будто перед ним стоит незнакомый человек.

Это «Сергеевна», как стена, которую я мгновенно возвожу между нами. Говорю ему, как бы прямо, что мы теперь абсолютно чужие друг другу люди, связанные разве что случайно местом работы.

Он хмурится. Меж бровей пролегает глубокая, резкая морщина. Недоволен. Надо же. Явно пытается понять, что я задумала.

Однако, удивление на его лице достаточно быстро сменяется жёстким, мгновенным гневом, тем самым, который всегда был прикрыт его военной выправкой, но никогда не исчезал.

– Варя, ты… Что ты здесь делаешь?

Гордей будто специально игнорирует мой официальный тон, плюет на мои границы, впрочем, как и всегда.

Он делает шаг вперёд, игнорируя девочку, сосредоточившись только на мне.

– Почему ты вернулась?

– А что? Для этого нужно спрашивать у тебя разрешение? – спокойно уточняю, хотя внутри меня бушует пожар. Я складываю руки на груди, чтобы скрыть, как сильно меня потряхивает от его присутствия. – Я здесь родилась. Здесь мои родители живут. Вполне логично, что однажды я решила вернуться.

Опускаю взгляд на маленькую руку, которую он всё ещё сжимает.

Девочка, совершенно не понимая происходящего, прижимается к его ноге, испуганная нашим напряжённым диалогом. Она смотрит на меня настороженно своими огромными глазами.