Магнат. Моя запретная

— Арсений, — сдаюсь я, и успеваю заметить, как темнеют его глаза, прежде чем он отворачивается к микроволновке, которая подает сигнал.

— Я разложу материал на столе в столовой, не против? — спрашиваю уже на ходу.

— На кухне, — спокойно поправляет он. — Столовая для больших компаний.

Он кивает на противоположный угол кухни. Там стоит компактный стол из темного дерева с четырьмя широкими стульями. Я направляюсь туда, ставлю ноутбук, опираясь бедром о край, вытаскиваю папки.

Не успеваю вздрогнуть, как он бесшумно оказывается рядом, протягивая мне миску с простой на вид пастой, которая пахнет так, будто ее принесли из хорошего ресторана.

— Спасибо, — ставлю тарелку рядом с ноутбуком. Он кладет вилку и салфетку, сам садится напротив. Только сейчас замечаю, что его ноутбук уже лежал на соседнем стуле — он подтягивает его и довольно резко ставит на стол, раскрывая одной крупной ладонью.

— Знаешь, у ноутбуков тоже есть чувства, — не удерживаюсь от шутки.

Он просто смотрит. Без улыбки. Когда-то он считал меня смешной.

«А потом ты с ним переспала», — ехидно напоминает мозг. Я прочищаю горло.

— Итак, по проверке партнеров я…

— Сначала поешь, — перебивает он, поднимая вилку. — Думается лучше, когда не голоден.

Я послушно киваю, берусь за вилку и пробую. Это правда вкусно. Но в голове крутится только его фраза — «когда не голоден». Проблема в том, что голодна я совсем не по еде. И именно поэтому мозг работает от силы наполовину. Я мечтаю о том дне, когда эта сделка наконец закроется.

Мы ужинаем, одновременно говорим о работе и не замечаем, как за окнами темнеет. При всем упорстве Арсения я замечаю, как каждые пятнадцать минут он переводит взгляд на часы. Он ждет сыновей, и это почему-то трогает, как бы мы ни спорили по делу.

Я хожу по кухне, пытаясь разогнать раздражение движением, но усталость копится и терпение тает. Его челюсть сжата, взгляд упрямый — от этого меня так и тянет встряхнуть его.

— Арсений, я говорю тебе: если пойдешь по этому пути, они встанут в позу, — в конце концов не выдерживаю, бросая папку рядом с ноутбуком. — Пожалуйста, прими во внимание, что я этим зарабатываю на жизнь, и ты ведешь себя…

— Веду себя как? — он поднимается как раз в тот момент, когда я прохожу мимо, и мое плечо почти задевает его.

Мне не нравится ощущать себя ниже ростом, но это не страх, а злость, которая только сильнее подталкивает поднять голову.

— Неразумно. Ты ведешь себя неразумно, — выстреливаю, и его ореховые глаза опасно прищуриваются.

— Это я неразумен? Ты правда считаешь, что я должен водить их за руку, когда единственное, что им надо держать крепко, — это суммы, которые они получат?

— Не для всех дело только в деньгах! — парирую. — Они тоже с нуля поднимали свою компанию, как и ты. И да, у людей есть чувства, и они будут влиять на их решения.

— Это бизнес, Элина. В нем не место эмоциям, — делает шаг ближе, и я закатываю глаза.

— Мы — живые люди. Они — живые люди. Эмоции никуда не исчезают только потому, что ты спрятал свои за корпоративной маской и считаешь, что все должны вести себя так же! — я тыкаю ему пальцем в грудь, и он резко перехватывает мое запястье, дергая его в сторону.

И на секунду между нами остается не только спор, но и то самое напряжение, которое мы оба так тщетно пытаемся игнорировать.

Мы оба дышим чаще, чем нужно, его пальцы все еще сжимают мое запястье, тепло буквально впечатывается в кожу. Он смотрит сверху вниз, и в этом взгляде я не вижу злости. Вижу совсем другое — ту же самую опасную близость, что накрыла нас той ночью. Пальцы сами сворачиваются в кулак, пульс сбивается.

— Элина… — произносит он мое имя как предупреждение.

От этого голоса меня охватывает желание, и я делаю шаг к нему, свободной рукой касаясь его шеи. И тут раздается хлопок входной двери и звонкий смех двух мальчишек, мчащихся по коридору.

Арсений отшатывается на шаг назад, но не успевает отпустить мое запястье — и тянет меня за собой. Я почти врезаюсь в него боком, когда мы поворачиваемся к двери кухни. В тот же момент в комнату влетают двое темноволосых близнецов, и он тут же разжимает пальцы.

Происходит что-то чудесное: лицо Арсения раскрывается в улыбке. Настоящей, широкой. Он приседает, раскидывает руки, и мальчишки с разбега врезаются в него.

— Господи, как же я по вам скучал! — голос у него хрипловатый, переполненный чувствами.

Я тихо обхожу их по дуге, подбираю свои папки, позволяя семье побыть в своем мире. На лице тоже растягивается улыбка — невольно.

— Не дышать!..

— Пап, мы не дышим! — хором возмущаются оба, и его смех отдается теплом под кожей.

Арсений поднимается, ставит детей на пол. Два маленьких «совенка», выглядывая из-за его бедер, с янтарными глазами — копия его — уставились на меня.

— Ты кто? — спрашивает один, нахмурив нос, второй молчит, просто изучая.

Арсений чуть поворачивается и кладет ладони им на затылки, выпрямляя, разворачивая лицом ко мне:

— Не грубите.

Отец семейства смотрит на меня — в этом взгляде столько гордости и любви, что в груди тихо ноет. Я улыбаюсь сначала ему, потом — мальчишкам.

— Я — Артем, — представляется первый и протягивает руку, совершенно по-взрослому. В нем есть что-то от потерянных мальчишек из «Питера Пэна» — жест, взгляд, эта уверенность.

Я отвечаю так же серьезно:

— А я — Элина, — и пожимаю руку одним четким движением.

Он довольно улыбается и взглядывает вверх, явно ища одобрения.

— А ты? — обращаюсь к второму, протягивая ему ладонь.

— Леша… — чуть тише говорит он, но все же жмет мою руку, а потом, смутившись, прячется за отцом. Румянец тонко проступает на щеках.

— Очень приятно познакомиться, — киваю обоим. — Я работаю с вашим папой. И, к счастью для вас, он как раз закончил на сегодня.

Арсений вскидывает на меня взгляд, брови поднимаются. Мы по факту еще не закончили, но я прекрасно помню, зачем он звал меня сюда, и не собираюсь мешать ему побыть с семьей.

— Серьезно? Ура! — Артем поднимает кулак в воздух, Леша просто широко улыбается.

— Как раз вовремя, чтобы я успел загнать вас в душ и уложить спать, — голос Арсения переходит в «режим папы», и я поднимаю сумку на плечо.

— Давай в прятки! — кричит Артем и уже несется из кухни.

— Одна минута на то, чтобы спрятаться, и только один раунд! — смеясь, окликает их Арсений. Потом поворачивается ко мне:

— Прости. С детьми всегда так — чистый хаос.

— Ты их любишь, — спокойно говорю я и дотрагиваюсь до его плеча.

Он кивает, глубоко выдыхая:

— Больше всего на свете. Могу закинуть их в машину и отвезти тебя домой. Уже поздно.

От его предложения внутри опять что-то мягко сворачивается. Появление сыновей будто переключило в нем тумблер: холодная броня куда-то делась, передо мной — живой мужчина, любящий отец.

Я поднимаю телефон:

— Уже вызвала такси. — На самом деле нет, но ему необязательно это знать. — Проведи с ними вечер.

Он кивает, глядя туда, где скрылись мальчишки:

— Спасибо. Увидимся завтра.

Я прикусываю нижнюю губу, киваю в ответ и выхожу из этого прекрасного дома в прохладный ночной воздух — с неожиданным теплым светом где-то под грудной клеткой.

Похоже, не такой уж он и упрямый… Точнее, упрямый, но не только.

Глава 6

Арсений

Я с усилием сжимаю пальцами переносицы, пытаясь заставить глаза сфокусироваться на строках перед собой. В голове все еще звенят крики сыновей.

«Может, стоило оставить их у бабушки с дедушкой еще на пару недель», — мелькает мысль, и тут же накатывает стыд: эгоистично ли это?

У них там было относительно спокойно — насколько меня убеждали родители Кристины. Дом ее детства, привычные истории о маме, люди, которые понимают, как разговаривать с ребенком о потере. Я все время повторял себе, что просто учусь быть отцом в новых условиях, но правда в том, что я не справлялся.

Я не ожидал ночных кошмаров. Не ожидал истерик — и рук, вцепившихся в меня, будто им не десять, а пять. Я понимаю, что это травма, а как иначе? Но не понимаю, как ее лечить.

Меня корежит от мысли, что сегодня утром я все равно поехал в офис, хотя они вцеплялись в штанины, умоляя не уходить. Няня, Грета, уверяла, что справится, но в последний раз она оставалась с ними до того, как их мать погибла. Теперь у меня раскалывается голова, мысли расползаются, и все, чего я хочу, — сорваться обратно домой и просто обнять своих мальчишек.

Травму я понимаю. Столкновение с ней — тоже. Но даже подумать о том, чтобы назвать ее по имени… не могу.

— Арсений… ой, простите, Арсений Игоревич, — голос Элины прорезает туман в голове.

Я поднимаю взгляд поверх экрана и вздрагиваю — понятия не имею, сколько времени она уже стоит у стола.

— Вы в порядке? — в ее глазах чистое беспокойство.

Она обходит стол, двигаясь медленно, и вдруг, совершенно неожиданно, тянется и прикладывает ладонь ко лбу.

— Температуры нет, но вы выглядите… — она не успевает подобрать слово.

— Тяжелая ночь с мальчишками, — ворчу, и голос кажется таким же помятым, как я сам. Прочищаю горло, выпрямляюсь, отстраняясь — и одновременно жалею, что она убрала руку. — Что тебе было нужно?

Она кидает взгляд на часы, затем снова выпрямляется, словно сама вспомнила, что, между нами, расстояние.

— Я хотела сказать, что уже обед, и спросить, будем ли работать без перерыва, или вы возьмете паузу. Но вы не ответили, и я…

— Нет, — перебиваю, качая головой. — Перерыв не нужен. Но… — запинаюсь, глядя на погасший экран и понимая, что, по сути, уже какое-то время просто сижу, ни на что не глядя. — Но можем продолжить у меня дома сегодня днем. И, возможно, до конца недели.

— Конечно, — без паузы кивает она. — Я заберу сумку и встречу вас там.

— Забери сумку, поедем вместе на машине. Нет смысла нам ехать в одно место на двух.

Она чуть мнется:

— Тогда вам придется отвезти меня обратно.

— Ничего страшного. Ты мне и так идешь навстречу, — отвечаю. — Да и так проще, чем лавировать по пробкам колонной.

Она медленно кивает:

— Я как раз думала вызвать такси… но ладно. Встретимся на парковке.

Умно с ее стороны — не шляться рядом со мной по офису. Но наше сотрудничество никто не скрывает: я сам подписал договор, и если кто-то спросит, почему мы работаем вне офиса, скажу как есть. Ничего, кроме работы, не происходит. Только бизнес.

Я выключаю компьютер, поднимаюсь, беру ключи из ящика и кошелек. Выходя, киваю Норе — она сидит за столом, как всегда, все идеально разложено по местам.

— Обедать уезжаете? — поднимает голову Нора, уже готовая править мой календарь.

— Нет, — качаю головой. — Остаток дня поработаю из дома. Ты заканчивай свои дела и тоже ступай пораньше.

Нора тепло улыбается:

— Передавайте от меня привет мальчишкам.

— Обязательно. Хорошего дня, — отвечаю и, чуть улыбнувшись в ответ, направляюсь к лифту.

Ее фраза тоже оказывается маленькой зарубкой в памяти. Она видела моих сыновей не раз — Даля приводила их ко мне в офис, забегали на обед или просто махнуть рукой по пути куда-то еще.

Интересно, когда они появятся здесь в следующий раз…

Я отгоняю эту мысль ровно в тот момент, когда двери лифта раскрываются, и вижу, как Элина уже идет к моей машине. В шагах — легкая нервная пружинка, от которой мне хочется усмехнуться, но я лишь снимаю машину с сигнализации.

Машина у меня не роскошный представительный «седан», но давняя мальчишеская мечта — «Мустанг» — и я ее себе позволил. Когда я сажусь за руль и поворачиваю ключ, Элина буквально съезжает вниз по сиденью.

— Ты что делаешь?

— Не хочу, чтобы нас кто-нибудь увидел, — шипит она, как будто нас могут подслушать стены, и я качаю головой.

— Ведешь себя как ребенок. Мы просто уезжаем с работы вместе.

— В твоей машине, — подчеркивает она, словно это меняет все.

— И если кто-нибудь увидит тебя, съежившуюся на сиденье, как школьницу, сбежавшую от родителей, вот тогда слухи точно поползут, — ворчу. — Все будут гадать, кого это генеральный прячет в салоне, и где, по их мнению, у меня голова…

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, выруливая из паркинга. Элина выпрямляется, приводя в порядок блузку с почти обиженной старательностью.

— Я не школьница, — произносит она.

— Уже нет, — невольно отзываюсь, скользнув по ней взглядом.

Она прочищает горло, явно решив сменить тему:

— Ты говорил, у мальчишек была тяжелая ночь. Что случилось?

Пальцы крепче сжимаются на руле, и я заставляю себя ослабить хватку. Она, скорее всего, спрашивает просто ради разговора. Но почему-то мне действительно хочется ответить.

— Прости, я, возможно, лезу не в свое дело, — добавляет она, когда я пару секунд молчу.

— Нет, — выдыхаю. — У них кошмары. Сначала Леша просыпается с криком, потом Артем.

Она молчит, и я продолжаю:

— Им снится, что я попадаю в аварию.

— Как их мама… — тихо договаривает она, и я лишь киваю. — Понятно, почему ночь тяжелая. Ты не хотел остаться с ними?

Я смотрю на нее и фыркаю:

— Конечно, хотел. Но у меня есть и работа. Грета с ними, сказала, что справится, но я…

— Ты переживаешь, — снова заканчивает за меня.

Я едва заметно морщусь и качаю головой:

— Они толком не разговаривают об этом. Просто просыпаются в слезах, в истерике, и так по кругу. А утром был сплошной хаос. Они не хотели меня отпускать, вцепились в ноги, вели себя… неразумно.

— Им десять, — мягко напоминает она.

Я выдыхаю:

— Им десять. И я никогда не был тем, кто их успокаивает. Это всегда делала Даля: укладывала, выключала ночник, обнимала, если снились кошмары. Я — тот, кто устанавливал правила и играл с ними в футбол во дворе. Понимаешь?

Краем глаза вижу, как она складывает руки на коленях. Легкая складка между бровей — она о чем-то думает.

— Я могу помочь? — спокойно спрашивает она.

Я действительно не ожидаю этого.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Можешь?

Она пожимает плечами, поправляя ремень безопасности:

— Могу попробовать. Летом, между семестрами, я работала в детском лагере вожатой. У многих детей были кошмары, страх разлуки, тревоги — либо из головы, либо из-за того, что случилось с ними или с их семьей. Помогает проговаривание, но иногда это проще сделать не с самым близким взрослым. Ты для них — опора, и страх тебя потерять мешает им честно говорить о своих чувствах.

Я обдумываю ее слова, пока мы катимся по улице:

— Звучит логично.

И, возможно, я действительно не из тех, кому легко открыться. Как объяснить детям, что отец сам не до конца справляется? Сколько вообще ребенок должен знать о том, как тяжело родителю?

Мы сворачиваем на подъездную дорожку. Я ставлю машину на ручник и поворачиваюсь к ней, впервые за день по-настоящему всматриваясь в ее лицо.

Волосы заплетены в косу, перекинутую через плечо. Она смотрит на меня и тепло улыбается, как будто у меня все под контролем.

Я проглатываю гордость:

— Я был бы благодарен, если ты попробуешь.

Ее ореховые глаза вспыхивают живым светом:

— Не пожалеешь, Арсений.

И я не пожалел.

Она не позволила мне зайти в комнату, сказав, что при мне мальчишки зажмутся еще сильнее. Я остался на кухне с ноутбуком. Делал вид, что работаю, пока она разговаривала с ними.

Прошло полчаса, потом час. Когда сыновья спустились, глаза у них были красноватыми, но из прихожей раздавался смех. Я вдруг почувствовал такую благодарность к Элине, что у меня буквально сел голос.

Она лишь махнула мне рукой, проходя мимо кухни, беззвучно показала губами «увидимся утром» и тихо ушла.

Наверх мальчики поднимались уже другими — усталыми, но спокойными.

— Пап, мы можем еще увидеться с Элиной? — тихо спрашивает Леша, когда я первым делом заправляю ему одеяло.

— А брат тоже хочет ее увидеть? — еще не знаю, как к этому относиться, но она уже помогла им. И как это может им навредить?

Леша кивает, пока я разглаживаю плед и провожу пальцами по его волосам.

— Я спрошу ее, — обещаю. — Люблю тебя, Леша. Постарайся сегодня хорошо выспаться.

Хочется сказать «пусть приснятся хорошие сны», но я боюсь лишний раз напомнить о плохих. Он обнимает мою руку, я наклоняюсь и обнимаю его за плечи, затем перехожу в комнату Артема.

— Я уже сам лег, — гордо сообщает он, демонстрируя аккуратно вытянутый плед.

Я присаживаюсь на край кровати:

— Вижу. Молодец. Хорошо поговорили?

— Да. Как думаешь, она может еще к нам прийти? — спрашивает он, и я сохраняю лицо спокойным.

— А ты хочешь, чтобы она пришла?

Он сначала пожимает плечами, потом действительно задумывается, будто это сложный стратегический вопрос.

— Поиграть?

Я усмехаюсь:

— Не думаешь, что она уже слишком взрослая для игр?

— Тогда… может, устроим пикник? — предлагает он.

— Спросим у нее, — киваю, наклоняясь, чтобы обнять сына. — Люблю тебя, Артем.

— И я тебя, — отзывается он почти тем же тоном. Хочется верить, что он чувствует: люблю их обоих — всем, что у меня еще осталось.

Ночью, лежа в тишине своей спальни, я слушаю ровное сопение за стенами — они спят тихо, без криков, и впервые за долгое время дом кажется не таким враждебным.

Мысли вновь возвращаются к Элине. Но теперь — не к обрывкам нашей ночи, не к телу, а к ее улыбке, спокойной уверенности, с которой она вошла в детские комнаты и сдержала обещание, что я не буду разочарован.

И я снова задаюсь вопросом: как в таком случае я смогу выкинуть эту женщину из жизни, когда наша совместная работа закончится? И как долго еще получится носить маску человека, которого волнует только бизнес?

Глава 7

Элина

Приподнятое настроение от того, что удалось помочь сыновьям Арсения, рухнуло через пару дней о суровую реальность — «Ромеро» и те проблемы, которые они нам подкинули. Наше проверочное исследование не выявило небольшой дочерней компании, которая по договору уже пользуется технологиями «Ромеро», и они об этом, естественно, не сообщили. Существующий контракт означает, что нам придется заходить в переговоры уже втроем, а сроки, и без того натянутые, ползут дальше. Сроки, которые Арсений и так терпеть не может.

Он мерит комнату шагами, будто хочет стереть пол до бетона, а я сижу за столом, сжимая ручку, и думаю не только о сделке, но и о своей репутации. Это должна была быть двухнедельная история, а теперь есть шанс, что в фирме на меня посмотрят косо.

За PR-сторону до сих пор отвечает человек, которого я ни разу не видела — некий Леонид, застрявший в родном городе из-за семейных обстоятельств. Я же полностью сфокусирована на корпоративных отношениях. И все равно кажется, что это моя ошибка. Не потому, что я проглядела чужой договор, а потому, что не смогла убедить Арсения: если бы это поглощение выглядело как спокойное партнерство, а не враждебный захват, «Ромеро» были бы откровеннее. Вместо этого они тянут время — и я не могу их за это осуждать. Просто очень хочется, чтобы они выбрали для саботажа не мой проект.

Арсений злится. Но его злость тихая. Голос становится ниже, слова — острее, но он не кричит. И, как ни странно, именно в таком виде он особенно притягателен. Куда девается вся эта энергия? Он выплескивает ее на боксерской груше в спортзале? На перекладине? Или просто заглатывает и позволяет ей раствориться?

Я следую за ним взглядом, постукивая ручкой по блокноту. Темная рубашка натягивается на плечах, когда он разворачивается, брюки сидят идеально. На нем нет ни пиджака, ни галстука — единственный мужчина в офисе, который позволяет себе просто рубашку и начищенные до блеска туфли.

По одной внешности не скажешь, что он глава компании.
По осанке — скажешь. В том, как он держит спину, как смотрит на людей, есть та самая властная уверенность, от которой кровь становится гуще.

Я пытаюсь не давать воображению разгуляться, но запястье до сих пор будто помнит его хватку, и я ловлю себя на мысли: если бы дети не вернулись в тот момент…

«Ничего не должно было случиться», — одергиваю себя, выпрямляясь.
Дело даже не только в том, что он — друг отца, старше меня на два десятка лет. Теперь он еще и мой руководитель. Если все вскроется, этот «роман» из просто неподобающего станет катастрофой для карьеры — и его, и моей. Не то чтобы сейчас вообще было что вскрывать.

Я прочищаю горло, когда он наконец отпускает остальных, и поднимаюсь, прижимая блокнот к груди. Он проводит обеими руками по седым прядям, стягивая их назад, и от напряжения вокруг взгляд становится еще более жестким. Потом поворачивается ко мне, и чайный оттенок его глаз почти обжигает.

— Что? — спрашивает. Не срывается, но близок к тому.

— Нужно вам что-нибудь принести? — вылетает у меня прежде, чем успеваю сообразить.

Он коротко фыркает:

— Ты же не мой секретарь, Элина.

И, увы, он прав. Мне не платят за кофе. Забота — это уже личное, а не профессиональное.

— Верно, вы правы, Арсений Игоревич, — поправляюсь, и на лице на мгновение мелькает досада. Может, мне показалось.

Я иду за ним из небольшой переговорной в коридор.

— Мне нужна повторная встреча с комитетом, — произносит он, не снижая шага. — Явно где-то произошел сбой в коммуникации, и мне нужно разобраться с этим до того, как эти… — он делает вдох, подбирая слово, — господа окончательно сорвут мне все сроки.

Я внутренне морщусь, достаю телефон, вызывая расписание:

— У нескольких членов комитета ближайшая неделя полностью заблокирована, так что мы… ой! — вздыхаю, врезаясь ему в спину: он резко останавливается прямо посреди коридора.

Арсений оборачивается, смотрит на меня из-под длинных ресниц:

— На следующей неделе?

Посланником плохих новостей быть явно невыгодно.

— Да, — подтверждаю. — Самое раннее окно — четверг следующей недели.

На его скуле дергается мышца. Он приоткрывает рот, снова его закрывает, потом глубоко втягивает воздух носом:

— Тогда ставь на четверг, — произносит так же медленно, будто любое резкое слово может сорвать предохранитель. Смотрит на часы. — Мне пора на другую встречу.

Я хмурюсь, снова поглядывая в расписание:

— У меня на сегодня больше ничего не стоит.

— Это не по «Ромеро», — бросает он уже вполоборота.

Я моргаю, потом киваю, хотя он этого уже не видит.

— Если не найдешь себе работы, возьми остаток дня за свой счет, — добавляет через плечо. — Мы сейчас на износ работаем, в ближайшие дни вряд ли удастся перевести дух.

Он сворачивает к кабинету, а я остаюсь в коридоре, немного растерянная. Странно, что он вообще берется еще за какие-то дела посреди этой бурной сделки. Еще страннее, что он предлагает мне время на себя.

Я смотрю сначала в одну сторону, потом в другую. Что вообще делают нормальные люди, когда у них неожиданно появляется свободный день? Если не работать, не есть на бегу и не спать урывками…

Телефон в руке вибрирует. Я опускаю взгляд на экран — и лицо мгновенно вспыхивает от злости.
Сообщение от Кати: «Мы можем встретиться?»

Катя. Предательница. «Подруга невесты», которая потеряла право на это звание в момент, когда зашла в лифт с моим женихом.

Хочется написать: «Нет». Пальцы зудят послать четыре года дружбы туда, где им самое место, и закрыть книгу. Но пальцы сами набирают: «Ладно».