Я ухожу, господин Лекарь

— Завтра я съезжу туда и посмотрю, в каком он состоянии. Я хочу продолжить дело отца. Я восстановлю его, мама, — даже от себя не ожидала подобного заявления, но, сказав это, сразу почувствовала прилив сил и уверенности.

— Но, Леджин, это не совсем женское дело, и…

— Кто это сказал? Пансион в скором времени будет открыт.

— На это нужны большие средства, затраты, где мы их возьмём? — продолжает сомневаться Ионес.

Беру салфетку, задумчиво вытираю пальцы.

— Уверена, найдется выход.

Нужно только подумать. Посмотреть, какие накопления есть в банке. Наверняка у папы остались сбережения. Может, имеется поддержка, у отца ведь были связи.

— Я тебя поддержу, Леджин, в любом случае, — улыбнулась мама.

А я уже прокручивала в голове всевозможные варианты и задачи, которые нужно сделать в самое ближайшее время. Эта идея меня настолько захватила и вдохновила, что до конца дня я только об этом и думала. И даже набросала план действий!

Только уже к ужину мысль о том, что наши отношения с Кристаном больше не будут прежними, вывернула душу наизнанку. Я держалась, как дерево, цепляющееся корнями над пропастью. И которое вот-вот сорвется, стоит налететь ветру. И этот ветер не спешил нападать.

В воздухе странно тихо. Может, мама зря опасалась, что Кристан может явиться сюда? Время подходило к ужину, и ни слова от него, ни этих дурацких коротких записок. Ничего.

Он не беспокоится, не спешит. Конечно, ведь для него важнее его пациенты! Как же горько от всего этого, как от противных лекарств.

Взяв в очередной раз себя в руки, отправляюсь в кабинет отца, где оставила ведомость. Хватаюсь за холодную ручку двери, и тут бьёт в грудь сильный мужской голос. Сердце падает куда-то к пояснице и начинает биться во всём теле.

— Миссис Таккер, простите, но мне нужно поговорить с Леджин. Я знаю, что она здесь.

От сильных перепадов голоса Кристана меня всю бросает в дрожь. Оказывается, это было затишье перед бурей.

— Господин Гронвей, моя дочь не желает говорить с вами, ничем не могу вам помочь. Леджин была с вами три года, у вас было много возможностей это сделать, а сейчас, прошу, не настаивайте.

Пальцы начинают дрожать, тело пронимает предательская слабость. Я думала, что смогу выстоять, но это оказалось сложнее.

— Хорошо. Вы правы, — соглашается муж. — Видимо, я не сказал что-то важное.

Набираю в грудь воздуха. Смелее, Леджин, ты уже не на его территории.

Выхожу в холл, больше не прячась.

Мама смотрит на меня, Кристан напрягается. По сравнению с мужчиной, Ионес хрупкий цветок, это так, мой муж всегда был внушительным, и сейчас я это увидела со стороны: широкий разворот плеч, мощная грудная клетка, сужающаяся к бедрам, длинные ноги.

Смотреть на него было невыносимо, он столько раз делал вид, что не замечает меня, колени подгибаются, я чувствую себя раздавленной, столько унижений перенесла, когда все эти вертихвостки откровенно флиртовали с господином лекарем.

А ему всё это нравилось. Он молчал, позволял, значит, нравилось.

Прохожу к нему, и пусть внутри я уязвима, внешне невозмутима, уверенна и спокойна.

— Всё в порядке, мама, — говорю маме.

— Хорошо, я буду рядом, Леджин, — Ионес уходит.

Провожаю её взглядом и поворачиваюсь к Кристану. Его лицо напряженное и в то же время спокойное, но дымчато-синие глаза пылают возмущением.

— Что это значит, Леджин? — стоит ему заговорить, как в синих глазах начинает бушевать шторм, и вспыхивают молнии, разя беспощадно, но я не сдамся. Любимый. Кристан дышит часто и прерывисто, крылья носа вздрагивают, он никогда не злился, всегда такой спокойный, неприступный, как скала, и тут едва сдерживает пыл. Молнии во взгляде становятся всё опаснее. — Почему ты уезжаешь молча, зачем тебе столько вещей, ты разве надолго?

— Навсегда, — отвечаю я без тени колебания.

Молчание. Глаза в глаза. Он прищуривает веки, а в радужках клубятся черные грозовые тучи, и, кажется, стены безмолвно сотрясаются.

— Я не понимаю, Леджин. Объясни.

Ёжусь от силы его голоса. Смотрю в сторону лестницы. Не хватало, чтобы Элла услышала нашу ссору. Разворачиваюсь и выхожу в холл молча. Кристан догоняет и останавливает меня перед зеркалом.

Я резко разворачиваюсь и цепляюсь за край трюмо.

— Леджин, ты долго будешь молчать? — сокрушает его голос.

— Не шуми, — прикрываю веки, чувствуя, как разливается дрожь по всему телу, — напугаешь Эллу.

Кристан сглатывает, наблюдаю, как комом прокатывает по горлу кадык на мощной шее.

— Я ушла, Кристан. Ушла совсем. От тебя.

— Ты объяснишь что-то или нет?

— А может, ты скажешь, где пропадаешь целыми днями, почему не приходишь к ужину, а только поздней ночью? Почему ты до сих пор не избавился от этих глупых записок от своих воздыхательниц? Почему позволяешь им заигрывать с тобой? Смотришь на них как голодный кот! Почему от тебя несёт женскими духами?!

Дышу часто и порывисто, всё-таки вышла из себя.

— Я не смотрю… — он прикрывает веки и сжимает пальцами переносицу. — Проклятье, Леджин, только в этом дело?

Мне хочется взорваться, то есть для него это всё мелочи?! Неважная помеха?!

— Я не дура, Кристан. Если ты думаешь, что я стану это терпеть и ждать тебя в домашних тапочках, сдувать с тебя пылинки и заглядывать в рот, то ты ошибаешься.

— Я правда хотел их сжечь, я же говорил. Просто не было времени, слишком много дел в последнее время…

Усмехаюсь его жалким оправданиям.

— Ты себя слышишь?

— Леджин, не перегибай. Почему ты заставляешь меня оправдываться как мальчишку? Я отменил несколько приёмов, чтобы приехать за тобой. Я думал, ты понимаешь всю серьезность моего статуса.

— Статуса по спасению прекрасных девиц? — бросаю я с отчаянием.

Глаза мужа яростно вспыхивают, и я невольно сжимаюсь, но не потому что боюсь, а потому что позволила дурить себя столько времени, глотая его отговорки вместе с его витаминами.

— Перестань, Леджи, ты себя накручиваешь, о каких девицах ты говоришь? У меня нет никаких девиц. Кроме тебя.

— Извини, Кристан, я слишком долго тебе верила, тебе больше важен твой статус, я не против, правда, но всему есть предел, — мой голос переходит на шепот, а к горлу подступает ком.

Он кладет руки на пояс и смотрит в сторону, думает над чем-то. Сосредоточенно и серьёзно. Конечно, он ведь лекарь и не может допустить ошибки. Но одну допустил, непоправимую, и назад уже ничего не вернуть. Моё сердце сжимается от боли, осознание, что всё кончено, накрывает меня с головой. Я люблю его, очень люблю, но так невыносимо, так больше нельзя, каждый раз понимать, что он выбирает не меня, а этих потаскух. Он даже не пытается успокоить, сказать, что выкинет эти чертовы письма, сказать, что всё поменяется и он закроет рот этим курицам. Нет, ничего этого не последовало.

— Я подаю на развод.

Кристан обращает на меня потрясенный взгляд.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

Снова молчание, тягостное, оно повисает в холле и давит на плечи, заставляя опуститься на пол. Но я держусь. За край столешницы.

— Я на днях заеду за некоторыми вещами, а сейчас… мне нужно идти. Мы будем ужинать.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но Крис ловит моё запястье, горячие пальцы вплавляются в кожу, разгоняя по телу дурман.

— Обними Эллу за меня, — слова гирей ложатся на сердце, а мне так хочется сплести наши пальцы, коснуться этого подбородка и губ, но я держусь. — И… — выдыхает он и лезет во внутренний карман камзола, достает что-то. — Не забывай про витамины. Они тебе сейчас необходимы.

Ставит на стол ненавистную баночку с разноцветными леденцами. Я высвобождаю руку, которую Кристан больше не пытается задержать.

Спокоен и холоден, как океан. Как и всегда.

Разворачиваюсь и ухожу, оставляя его в холле. Выхожу в гостиную и на бессильных ногах подхожу к окну. Гронвей появляется на дороге и широким шагом, немного резким, направляется к вознице. Он не оборачивается, по плечам развеваются смоляные волосы , которые я так любила пронизывать пальцами.

Кристан оборачивается лишь только тогда, когда погружается в повозку. Скрывается за кронами деревьев. Торопливо стираю соленые капли на щеках.

— Прощай, милый.

4. Кристан Гронвей

Утро выдалось хоть и солнечным, но внутри у меня серые тучи и промозгло. Вчера, как только Элла уснула, не смогла сдержать поток слёз. Рыдала в подушку, чтобы не разбудить дочку.

А наутро получила припухшие глаза и тяжёлую голову. Даже взяла те витамины, что Кристан вернул. Снова нахлынули злость и бессилие, как так случилось, что я стала так зависеть от него? А он этим воспользовался. Кристан даже не пытался возразить или оправдаться. Он спокойно принял моё заявление о разводе, и это невыносимо больно осознавать. Я не нужна ему. И его равнодушие добило меня окончательно.

И даже когда сказала, что знаю о его любовницах, сделал вид, что ничего не понимает. И врёт! Врёт прямо в лицо, говоря, что никого нет. Где же он пропадает столько времени? С кем?! С той, которая кажется ему привлекательнее, опытнее? Раскрепощеннее? Красивее?

Просто он меня не любит. Не любит!

Горячие слёзы обожгли щёки, заставляя сердце гореть в агонии.

Лихорадочно высыпав на ладонь несколько леденцов, отправила в рот. Выкинуть витамины не поднялась рука, будто это что-то могло изменить. Будто они правда могли мне чем-то помочь… Заглушить эту боль, повернуть время вспять.

Нет, не помогут и ничего не изменят, после вчерашнего разговора с ним я окончательно приняла решение. Я ухожу.

Дышу, прижимая ладонь к груди, там, где так ноет. Лучше вырвать его с корнем из сердца, чем превратиться в безликую его тень. Переболеть, как-то пережить. Забыть. Ведь время лечит.

Я смогу, нужно просто встать на ноги и идти, не останавливаться, не оборачиваться. Учиться обходиться без него. Жить без него.

Папа всегда говорил, что я сильная. Пора это вспомнить. Он верил в меня, значит, и я смогу поверить в себя. Наш брак блеф, никто из окружения не верил до конца, что Кристан выбрал меня, что он полюбил меня и пожелал сделать своей. Думала, что это ревность и зависть, думала, что кто-то хочет оказаться на моём месте, поэтому распускает злые слухи, говорит, что я не подхожу для него. Он лекарь, а я дочь помещика. Ему нужна другая, более яркая, страстная, сильная и одаренная.

Они правы, а я искренне верила в его чувства. Верила! И теперь все будут наблюдать, как мы расходимся. Не долго ждали. А после нашего разрыва, уверена, претенденток на мою роль окажется уйма.

Только я не понимаю, зачем он держал меня, зачем? Для чего это всё? Для своего статуса? Ну конечно, ведь он так дорожит им! Ему просто не хочется скандалов, чтобы его репутацию запятнал наш развод.

Дышу часто, но воздуха не хватает. Не хватает его, не хватает тепла. Бесполезно биться об лёд. Я тону, и выплыть не получается. Не получается…

— Леджин, как ты себя чувствуешь? Ты побледнела совсем, — взволнованный голос мамы раздается откуда-то со стороны, и все звуки разом возвращаются. Ионес накрывает своей нежной ладонью мои холодные пальцы.

Смотрю на неё и будто не вижу, отставляю остывшую чашку с чаем. Нужно взять себя в руки, не хочу пугать Ионес своим видом.

Бросаю взгляд на каминные часы.

— Поеду съезжу в пансион, как раз полдень, и дороги чистые, — поднимаюсь я. Но голова как-то резко закружилась, а к горлу подступил комок, и сделалось нехорошо в желудке.

Я покачнулась и толкнула столик, кружка соскочила с края и с глухим стуком упала на ковер, разлив остатки чая.

— Леджин! — вскочила мама. — Что с тобой, милая?

В висках запульсировало, и меня бросило в озноб. Делаю вдох, потом ещё, цежу глотками воздух. Кажется, голова начала проясняться.

— Извини, мама, испачкала тебе ковёр.

— Леджин, может, отложишь поездку? — она пропускает мимо мои слова. — Тебе отдохнуть нужно, а пансион никуда не денется.

Может, мама и права, но находиться наедине со своими мыслями и чувствами невыносимо. Это всего лишь небольшой стресс. Если бы мама знала, что творится у меня в душе! Но не хочу, чтобы она тревожилась.

— Нет, я поеду сейчас. Всё в порядке, правда, просто мне нужно немного развеяться.

Нужен воздух, много воздуха и тепла. Особенно его.

— Тогда я поеду с тобой. Ты не против?

Конечно, я не против, и даже рада. В гостиную входит служанка и подает конверт, только что приходил посыльный, а я и не заметила.

— Леджин, это тебе, — мама растерянно протягивает конверт.

Сердце сокращается и начинает биться раненой птицей в груди. Смотрю на него, на надпись “Кристан Гронвей”. Его имя, которое значит для меня больше, чем имя, намного больше…

— Выкинь, — бросаю я бесцветным не своим голосом. — Через полчаса я буду готова, — разворачиваюсь и направляюсь в мужскую часть усадьбы.

— Леджин! — догоняет мама.

Останавливаюсь в коридоре и прикрываю веки.

— Может, он что-то важное написал, нельзя вот так игнорировать. Может, про Эллу, она ведь остается его дочерью. Подумай о ней.

Смотрю на Ионес. Она права, нас всё равно будет в какой-то степени связывать дочь.

Набираю в грудь больше воздуха и протягиваю руку, беру дрожащими пальцами конверт. Уединяюсь в кабинете, смотрю на инициалы. Переворачиваю, чтобы не видеть его имя и не заставлять сердце сжиматься сгоревшим комком бумаги.

Пытаюсь почувствовать содержание, но что бы он ни написал, точка уже поставлена.

Прочту потом. Не сейчас.

Кладу конверт на стол и беру книгу записей. Вернулась в комнату и достала из гардеробной своё дорожное платье и шляпку. Элла была в распоряжении Дарси, и, признаться, её помощь была очень кстати. Столько дел ещё предстоит совершить, не хотелось вовлекать в это малышку.

…Пансионат Раймона Таккера находился в холмистой местности в окружении дубравы на берегу озера.

В детстве я часто бывала здесь с отцом. Помню эти ровные и живописные дороги, тихие аллеи, мосты.

Территория пансионата не сказать что огромная, но, тем не менее, он пользовался популярностью в былые времена. Занимал часть берега до самой проезжей дороги и близлежащего пригорода.

Мы остановились возле каменных квадратных столбов с коваными воротами и витиеватыми навершиями.

Мама достала ключи.

С заржавевшим замком справиться не так-то просто, пришлось попыхтеть: вначале пробовала открыть она, потом я. Не выходило, пока за дело не взялся наш возница.

Въехали на территорию и покатились по мощеной плиткой дороге. И сразу стало понятно, что пансионат в запустении: засоренные тротуары, заросшие сухостоем лужайки, разбитые бордюры, покосившиеся лавочки.

Мы вышли к парадной лестнице.

Сама пансионатная усадьба была в пять раз больше нашей родовой.

Два этажа, не считая главного корпуса с тремя этажами. На самом верхнем находилась приёмная отца, на втором — бальный зал, на первом — вестибюль. Снаружи стены окрашены в бледно-жёлтый. Он не вселял особой радости и встретил нас холодными крыльями левой и правой части.

Окидываю взглядом высокие белые колонны, множество ступеней со статуями грозных львов, покрытыми трещинами. Штукатурка понизу начала отставать и отколупливаться, покрывая будто проплешинами стены, которые кое-где затянулись мхом, особенно отсыревший фундамент.

За четыре года пансионат заметно зачах и выглядел холодным и нежилым. Нуждался в заботе. Даже стало жалко: будто покинутый, никому не нужный щенок. Так и хотелось дать любви и приласкать.

— Если его не продать сейчас, то через несколько лет начнёт рушиться, — заметила мама с грустным вздохом.

Но внутри оказалось гораздо веселее, по крайней мере, я не нашла плесени и желтых разводов на потолках — уже хорошо. Вся мебель аккуратно составлена и накрыта тканями от пыли. Тяжелые люстры сняты и лежат в коробах.

Мы обошли с мамой почти всю усадьбу: гостиные, залы, спальные этажи, столовую, библиотеку, оранжерею, не заглянули только в погреба, подсобки и балконы.

Даже ноги устали.

Мне не нужно было считать, сколько предметов мебели и столовых приборов в наличии, отец записывал всё, и не только это. И я поняла, насколько ценна книга в моих руках!

Во дворе имелся хозяйский дом, где хранили всю провизию. А дальше мы прошли террасу, сад, белокаменные беседки и спустились к берегу.

— Как видишь, здесь нужно много работы. Проще продать его.

Вдыхаю весенний воздух, пропитанный свежестью озерной воды. Вдруг из зарослей выплывает несколько белых лебедей. С восхищением наблюдаю за их грацией.

— Нет, мама, я восстановлю его. Он будет работать, здесь по-прежнему будут гулять пары и наслаждаться видами. Здесь так хорошо, мама, спокойно.

Здесь можно отдохнуть от проблем, излечить душу. Я это чувствовала…

Домой мы возвращались немного уставшими. Но, несмотря на это, стало просторно в мыслях. Пансионат Таккера поистине волшебное место! В голове чисто, в груди дышится легко, и снова появились силы.

Сжимаю книгу в руках и улыбаюсь, уже строю планы. Завтра займусь подсчётами!

Дома нас встретили Элла с Дарси. Я уделила время малышке — так соскучилась за день, привыкла, что она постоянно рядом, а тут на целый день уехала из дома.

Пока домочадцы готовились к ужину, я вернулась в кабинет отца. Он стал моим любимым местом. Поняла, что хочу под окно мягкую софу, чтобы можно было отдыхать от дел, а ещё вазу с живыми цветами и портьеры в светло-голубых тонах, ковёр мягкий и картину с видом пансионата Таккера!

Кружусь и подхожу к столу, чтобы положить книгу.

— А ещё красивую чернильницу и статуэтку. И портрет Эллы. Он есть.

Правда, в Бран-Холле… Нужно добавить в список. Не забыть бы.

Взгляд цепляется за серый конверт. И свет вокруг будто немного меркнет, а из глубины сердца всплывает знакомая тоска.

Нужно уже прочесть его и забыть.

Присаживаюсь и распечатываю бумагу, достаю записку.

Аромат легким шлейфом взмывает в воздух и кружит. Запах цитруса и можжевельника. Запах Кристана.

Отгоняю прочь наваждение, задерживаю дыхание и раскрываю плотный листок.

Всего две строки. Почерк ровный, красивый, размашистый. Даже в нём чувствуются свобода, спокойствие и сила.

Кристан не пытается донимать меня, как опасалась мама, вовсе нет. Он будто ждёт чего-то.

Что я опомнюсь и вернусь? Что изменю своё решение? Он уверен, что я так и поступлю. Продолжу преданно ждать его позднего возвращения и со щенячьим визгом бросаться в объятия?

Так вот — нет!

Или же, напротив, я облегчила ему жизнь своим уходом, и он только радостно вздохнул? Но, как бы то ни было, с замиранием держу записку, и сердце едва не выскакивает из груди, бьётся будто рыбка в сети, сильно, тяжело, отчаянно. Почему-то ком подступает к горлу, и страшно читать содержимое. Эти скудные две строки…

Успокаиваюсь, набираю в грудь воздуха.

“Леджин… послезавтра у Леноры Гронвей юбилей. Мы обещали приехать, помнишь? Прошу тебя, давай выполним это обещание”.

Прикрываю веки и не двигаюсь, лишь руки сами собой опускаются. В ушах звенит, сердце грохочет, будто волны бьются о скалы.

И это всё, что он хотел сказать? Немногословно. Или настолько занят, что на большее не хватило времени? Как это ожидаемо. И одновременно неожиданно.

Закипаю, пальцы сминают записку. Хочется порвать её на мелкие-мелкие кусочки. Надоели эти жалкие подачки! Как же надоели!

Дышу негодованием. Какой же он бессердечный! Жестокий. И равнодушный. Как можно быть таким?!

Глаза запекло от слёз. Всего лишь две строки, но подняли настоящий шторм во мне. А ведь я готовилась, думала, будет уже легче. Наивно.

Горько поджимаю губы и швыряю лист на стол.

Значит, он всего лишь хочет, чтобы я приехала на юбилей его бабули? Значит, его волнует только это? Криво усмехаюсь, кладу руки на подлокотники и сжимаю пальцами гладкое дерево до белых костяшек.

На что он надеется? Что я побегу как собачка к его семье?!

Они, как и светское окружение, не любили меня: его мать считала, что он заслужил более достойную партию. Нет, она молчала при мне, потому что Кристан не допускал косых взглядов в мою сторону даже от матери. Просто однажды я услышала разговор госпожи с отцом Кристана. Она отзывалась нелестно обо мне. Было неприятно, но я также понимала, что не могу нравиться его близким по умолчанию. И не обязана. Я знала, с чем придётся столкнуться, выходя замуж за господина лекаря.

В целом его родственники вели себя со мной сдержанно и немного безразлично, настолько, что иногда, когда Кристана не было рядом, проскальзывали уколы и едкость.

К счастью, Кристан не настаивал встречаться с его семьёй, не требовал от меня доброго отношения: подобные узкие семейные встречи и праздники были для меня всегда пыткой, хоть они и редки.

Единственный человек, который отнёсся ко мне доброжелательно, это госпожа Ленора Гронвей. Мне было приятно с ней общаться, мудрая, спокойная, с закоренелым традиционным взглядом на жизнь. Ей почти девяносто пять, и, хотя она выглядит превосходно, всё же каждый следующий год может быть последним для неё…

Эта мысль привела в чувства. Ленора не виновата в том, какая пропасть, между нами.

О своих внутренних терзаниях я рассказываю маме, которая нашла меня в кабинете.

— Будет некрасиво, если я проигнорирую. И расстраивать в такой день Ленору, сказав о своём решении о разрыве, слишком жестоко. Единственному человеку, кто принял меня в эту семью. Я не знаю, что делать, — наконец вслух признаю своё бессилие.

Ещё я так устала за день, ничего больше не хочется, а эта записка выжгла последние эмоции.

— Завтра ещё будет время, не принимай сейчас никаких решений, отдохни, — читает мои мысли Ионес, хотя по мне, наверное, всё видно, от мамы я не прячу своего состояния, уже и на это не способна.

Но руки зудели взять чистый лист бумаги и написать большими жирными буквами ответ:

“Оставь меня в покое!” или “Иди к чёрту!”. Боги, на меня это совсем не похоже. Отчаяние сжимает сердце, и я уже хочу написать другое: “Не трогай меня, не пиши, не приезжай! …Я так тебя люблю, Крис, мне так больно, что ты не можешь мне ответить тем же. Так больно…”. Он не дает мне воздуха, совсем не дает…

— Леджин, — гладит мама по плечу, — идём ужинать, — тихо зовет.

5. Я вас слушаю мисс…

Кристан Гронвей

— Господин Гронвей, добрый день, — слышится женский голос от двери.

Не поднимая взгляда, продолжаю думать над очередной запиской для Леджин. Она не ответила. Уже скоро обед, и от неё ни слова. Меня это беспокоит. Почти выводит из себя. Не думал, что всё дойдет до такой глупости — что она соберёт вещи и уедет к своей маме.

— Господин лекарь? Можно? — врывается в мысли осторожный голос пациентки.

Поднимаю взгляд. Молодая пациентка с копной огненно-рыжих волос, собранных в причёску, в изумрудном платье с полупрозрачной шалью, лежащей вокруг шеи. Смотрю на дверь. На ней точно висит табличка лекаря, или кто-то поменял и здесь проходит светский бал?

— Да, проходите, — откладываю записку. — Я вас слушаю, мисс…

— Ронсаль, Миранда Ронсаль, — вежливо улыбается пациентка, усевшись на мягкий стул. — Я была у вас четыре дня назад на приёме, помните?

Через мой кабинет проходят сотни людей, конечно, как лекарь я помню всех, но, кажется, леди выглядела… немного иначе. Болезненный вид, потухший взгляд. Но сейчас всё в порядке. Как видно.

— То лекарство, которое вы прописали, мне помогло. Я чувствую себя лучше, спасибо, — растягивает губы довольной улыбкой в розовой помаде.

Молчание.

— Вы сказали прийти на повторный приём…