Полная версия
И купе заполнилось ароматом карамели и яблочной выпечки с корицей.
– Возьми, что угодно, – небрежно бросил Райдо увесистый мешочек с монетами моему племяшке.
Эрик замер, широко распахнутыми глазами рассматривая столь невероятное богатство, так резко на него обрушившееся и не мог больше пошевелиться, будто боясь спугнуть наваждение.
– Вот, зефирные облачка на палочке есть, – засуетилась женщина, верно уловив его настрой и то, что сам Райдо, да и я заодно, не собираемся проверять, как распорядится мальчик деньгами. – Марципаны с начинкой, орешки в сахаре. Есть пироги яблочные с пряностями, есть пышные, ещё горячие булочки! И мурх-мур! Вкуснейший, во всей империи лучше не найти, слово даю.
О, на этом даже я бросила в их сторону быстрый взгляд.
Женщина, заправив под вязаную шапочку-сетку завитую рыжую прядь волос, чтобы не мешались, звеня браслетами и металлическими бусами (в остальном, ну вылитая, стандартная, скажем так, буфетчица из моего прошлого мира!) вынула из недр тележки пергаментную бумагу для выпечки.
Маслянистую, а от того полупрозрачную бумагу… Будто сияющую изнутри.
Точнее, почему «будто»? Мурх-мур действительно светился солнечным, тёплым светом, который исчезал, когда с него срывали упаковку. От соприкосновения с воздухом он утрачивал свет и чем дольше находился открытым, тем неумолимее огонёк в нём угасал. Зато корочка становилась хрустящей и карамельной, а мякоть делалась белой, воздушной, словно не выпечка была, а какой-то чудный чизкейк или сладкий хлопок.
Национальное блюдо, готовящееся только в одной единственной пекарне, которое не могла повторить ни одна хозяйка на своей кухне. Ели его в праздники, использовали в обрядах и традициях. Внешне он похож был на выпечку, вроде ватрушки, только без начинки, при этом вкус мог быть карамельно-фруктовым или маковым, сливочным или солёно-сырным.
Купе вмиг наполнилось густым ароматом карамели и, почему-то, тыквенным латте…
– А молока у вас нет? – сбил Райдо всё волшебство своим безразличием к происходящему.
– Ой, вот этого нет, – покачала головой женщина и принялась помогать Эрику отсчитывать аж пять крупных монет, пока никто из нас не передумал.
Граф тем временем высвободил из тёплого свёртка ручку Тоси и едва заметно помрачнел.
От плеча и до локтя ручка была сине-лилового цвета. Я тихо вскрикнула, вмиг укоряя себя, что не заметила этого сама. И пугаясь, что, возможно, не заметила чего-нибудь ещё, да так и носила малышку на руках, скрывая от мороза, словно лишь одна только зима способна была навредить.
– Ой, – заметив это, выронил Эрик бумажный пакет со сладостями и пряной выпечкой. – Я… Это я виноват, – тут же наполнились его глаза слезами. – Подумал, мне показалось, что ударил её, когда мама через окно передала. А не… Не, – он начал судорожно хватать ртом воздух и слова, прервавшись на сбивчивые слоги, заглушил поток слёз.
Продавщица сладостей, насторожившись, помедлила у двери.
– Позвать дознавателей? – хмуро спросила она.
Стражей порядка, то бишь. Только дознаватели ещё и имели полномочия следователей, использовать пытки, ревизоров, вмешиваться в дела, которыми занимаются в моём старом мире органы опеки. В общем, даже патрулирующие улицы стражи не вызывали ни у кого столь неприятных чувств. Если про других можно было подумать, как о защите, то дознавателей насылали на кого-то, а не звали на помощь себе. Разница есть.
– Н-не на-до, – взмолился Эрик, рукавом утирая лицо, а когда пелена слёз впиталась в рукав его курточки и он увидел рассыпавшийся по полу дорогой мурх-мур, то разрыдался с новой силой. – Прости, Кристин! Прости, – отчего-то принялся он извиняться передо мной, при этом забиваясь в самый дальний от нас угол.
Я встала, качнувшись, из-за остановки поезда и, притянув мальчишку к себе, тепло обняла, зашептав:
– Ничего страшного не стряслось, тише… Я врач, как-никак, сейчас всё поправим.
– Кто-кто?! – голос продавщицы сладостей сделался едва ли не басом. – Врач? Это противозаконно. Какое же оскорбление такого важного искусства!
Я видела, как граф на этом возвёл к потолку глаза и поднялся, держа малышку так, словно всю жизнь свою только с детьми и возился.
– Законов, это запрещающих, нет, – произнёс он кротко и просто. Так, что даже жутко.
Взгляд женщины скользнул по значку императора на его кителе, и она растерянно, заискивающе заулыбалась.
– Я просто… Я, – замялась продавщица. – Испугалась за деток, вижу ведь, что непорядок.
– В моей семье? – выгнул граф чёрную, острую бровь. – Вы судите, ничего не зная, о моей, – выделил с нажимом, – семье?
– Ой, так это ваша… – женщина попятилась и уже из-за двери, перекрикивая звон бубенчиков, договорила: – Я ведь не знала, что дети ваши, простите! Доброй поездки, граф!
Он передал мне плачущую Тосю, потрепал Эрика по волосам и поднял с пола оброненные сладости, невозмутимо отправив кусочек мурх-мура себе в рот.
– Упал ведь, – шмыгая носом, сказал Эрик скептически.
– Да и чёрти с ним, – подмигнул ему граф.
Чёрти в мире этом были вполне реальными существами. Вроде таких, какими в моей прошлой реальности представляли эльфов или дроу, уж не помню, как правильно. Вредный, но прекрасный (внешне) народ! Мало их осталось, но, в отличие от тех же магов или драконов, не из-за политических игр или какого-то не такого отношения к ним людей. Просто… так уж вышло. Нежные они, несмотря на сильную, жгучую магию. Не везде могут жить, ни с каждым ужиться, долголетие их в одночасье может дать сбой и сойти на нет от ряда событий или слишком сильного всплеска эмоций. Вот кто, например, буквально способен зачахнуть от любви…
Лишь раз встречала чёрти, жалею до сих пор, что не познакомилась, а просто прошла мимо.
Мы снова расселись по своим местам, граф заверил меня, что рука малышки просто ушиблена, но я всё равно проверила её и растёрла один из припасённых мной порошков в охлаждающую, заживляющую мазь. Пока Эрик зажимал уши от её надрывного плача.
– Больше так не могу, – поднялся граф, – ей нужно поесть. Найду молоко, разведём с водой. Раздобуду овощную кашу. Вроде в её возрасте уже можно?
И он вышел за дверь.
Эрик, проследив за ним взглядом, горестно вздохнул:
– Сбежит… Кристин, прости, но все правы – тебе замуж не выйти с твоим характером. А тут ещё мы…
Я не сдержала улыбки.
Но, тем не менее, действительно усомнилась, что граф вернётся. Ещё и остановка была недолгой… Поезд встал на последней станции этого города. И мне сделалось тревожно.
И тревожнее вдвойне, когда раньше времени вагон дёрнулся, и колёса принялись отбивать свой ритм.
А дверь купе открылась снова. Только вот перешагнул порог отнюдь не Райдо, а незнакомый, красивый мужчина с узкими, плотно сжатыми, но изогнутыми в какую-то странную, змеиную ухмылку губами.
Он, молча, сел напротив нас, не сбрасывая с головы капюшон тёмной мантии. В тонких белых пальцах комкая билет, даже не пытался смахнуть с плеч хлопья снега. А сосульки белёсых длинных волос его выглядели обледеневшими.
Эрик первым обрёл дар речи и, опережая меня, строго проговорил:
– Это не ваше место. Всё купе выкупил… – сглотнул ком в горле и выпалил, едва не зажмурившись: – Мой папа.
А мальчишка не промах растёт, однако, схватывает налету!
– И где же он? – подняв на нас тёмный, жуткий взгляд, глухо, будто голос его подхватывало эхо, спросил попутчик.
– Мы пока выйдем, пожалуй, – заторопилась я, поднимаясь, вымотанная от того, что никак не выходит успокоить малышку.
Но незнакомец внезапно перекрыл мне путь.
– Что вам надо? – испугалась я, сама уже едва не плача, но упрямо продолжала буравить его строгим, возмущённым взглядом.
Глава 5
ялась, несмотря ни на что испытыв
– Хотел убедиться, что не потерял гра…
Жуткий попутчик договорить не успел, как в купе зашёл сам граф.
– Сандел, – протянул он, – я ведь просил тебя не появляться на людях так открыто.
Мужчина поклонился ему и отступил:
– Простите, мой господин. Вы сошли с поезда, я услышал разговоры о лекарке-жене, стало до смерти, – произнёс он так, что меня пробила дрожь, – любопытно взглянуть на вашу избранницу! И этот плач… – покривился Сандел. – Я за стеной сижу, а и то голова раскалывается.
– Так иди и сядь подальше, – отрезал Райдо, открыв перед ним дверь.
И это странное… существо подчинилось и, наконец, оставило нас.
– Поезд, – вернулся Райдо на своё место, выкладывая на столик под окном чёрную холстяную сумку, – и десяти минут не простоял в этот раз… Что удалось найти, тем и будем довольствоваться. К счастью, главное я точно приобрёл.
И он бросил на сидение рядом со мной стопку платков и льняных салфеток.
– Это не главное, – возразила я.
– Я бы поспорил, – прищурился граф и кивком указал мне на дверь. – Идите, девочки, приведите себя в порядок. Я пока сделаю одной из вас покушать, – начал вынимать он какие-то баночки (не внушающие мне доверия), – а после продолжим беседу.
– А я? – забеспокоился Эрик.
Граф поставил перед ним взявшийся невесть откуда горячий стакан с чёрным, сладким чаем.
– А ты лопай свой мурх-мур и сиди тихо.
Делать нечего, прихватив с собой «пелёнки», я отправилась по длинному светлому коридору в уборную под взгляды вышедших из соседних купе пассажиров.
Неприятно.
А тем временем поезд мчался в белую даль. Снежные шапки на еловых ветвях поредели, открывая вид на поля и кружащий рой снежинок вокруг. Красиво… Ещё и солнце при этом выглянуло на горизонте, даря земле свои последние, багрово-золотые лучи.
Темнело нынче рано.
Темнело.
Как, интересно, и что именно будет происходить с графом и можно ли ему помочь?
Не от того ли ещё он так быстро решил переиграть свои планы и взять в «жёны» меня, а не ту, с которой уже договорился? Узнал то меня, похоже, по лекарствам, а не просто по… По запаху, да.
Закрывшись в уборной, с досадой обнаружив, что там ни столика, ни подоконника, ни удобной раковины не имеется, я впервые за всё это время заплакала в голос. Правда, недолго и, спустя уже несколько минут под взгляд замолкшей от удивления Тоси, присела у двери, кладя её себе на колени, чтобы каким-то чудом изловчиться и привести в порядок.
Интересно, чем всё-таки пахла я сама, что граф раз за разом обращал на это внимание?
Неженкой никогда себя не считала, робкой тоже, и на язык я могла быть остра. Но от размышлений этих всё равно стыдливость предательски жгла кончики ушей, а гордость и упрямство не позволяло мне саму себя понюхать.
– … лекарь, говорит, жена его, – кто-то прошёл мимо уборной, оживлённо обсуждая меня, и я прислушалась к отдаляющимся голосам.
– У графа? А что за граф?
– Не знаю. А разница какая?
– Да ни у кого из графов нет жены лекарки. Кто вообще женщине разрешение на врачевательство даст?
– Возмутительно, – вторил первый голос, бесцветный для меня, не понятно даже, мужской или женский, вплетающийся в шум от ветра снаружи и перестук колёс. – Женщин ум очень портит, они ведь только подражают образованным господам. А значит, искажают всё. А ведь красива лишь правда.
– Верно.
Странно, но именно этот, чей-то случайный разговор, вмиг напомнил мне день моего прихода в этот мир. И сердце пронзило тоской по отцу… Пусть и не кровному, но самому настоящему.
– Я врач, – прошептала тихо, тем самым будто возвращаясь в тот час, когда он нашёл меня.
Нашёл в самом неожиданном для нас обоих месте.
Это случилось в декабре, ранним утром, когда я ждала трамвай…
– Кристин, – постучали вдруг в дверь, тем самым прервав мои воспоминания.
Я обернулась и крикнула через плечо:
– Да, граф?
– Я узнал, что там совершенно неподходящее место. И вообще, – он будто кашлянул в кулак, прочищая горло, – ты плохо справляешься. Давай, помогу тебе?
– А у вас то откуда опыт? – я спешно поднялась, несмотря ни на что испытывая некое облегчение.
Отомкнув дверь, сначала с недоверием взглянула на графа через щелку, а затем вышла к нему, прижимая к себе наполовину распеленанную малышку.
Которую, к моему удивлению, у меня без спроса, уверенно и ловко забрали из рук.
– Нет опыта, – обворожительно улыбнулся Райдо.
– А Эрик, вы оставили его одного?! – успела уже испугаться я, но мальчишка виновато выглянул из-за спины графа, как бы говоря: «нет, вот он я!».
– Если опыта нет… – протянула руки, чтобы забрать племяшку обратно, но Райдо уверенно вышел с Тосей в тамбур, где как раз и имелся широкий подоконник, больше напоминающий белый стол.
Будто это не моя племянница была, а действительно его собственная дочь.
– Опыта нет, – в одну минуту справившись со всем и удобно для Тоси укутав её, повторил граф, подмигнув мне, – просто я знаю секрет.
– А?
Граф протянул мне малышку, поделившись, понизив тон:
– Главное не показывать детям, что ты их боишься…
С губ моих сорвался смешок.
– А ведь сначала вы показались мне холодным, грубым и жутким, граф.
Эрик переводил взгляд с меня на него и обратно, стоя между нами и вертя головой.
– Не показался, – отозвался Райдо, облокачиваясь о подоконник, стоя к нему спиной, от чего ещё контрастнее начал выглядеть на фоне белоснежного пейзажа снаружи и тёплых всполохов огоньков в вагоне.
Волосы чёрные, кожа белая, глаза, будто из синего льда… Яркий, холодный, на фоне белой зимы и усыпанный тёплыми бликами.
Я засмотрелась, закусив губу, что со мной случалось крайне редко. И граф прекрасно понимал, какое впечатление производил, причём явно был этим крайне доволен. Что меня смутило и заставило обойти его, чтобы выйти из тамбура и направиться обратно в купе.
– Я намешал кое-чего поесть, думаю, всё будет в порядке, – открыв передо мной дверь, заверил Райдо. – А ты, – перевёл взгляд на Эрика, – лопай давай своё!
– Но вы с пола подняли, – неуверенно возразил он, всё ещё не решаясь в полной мере насладиться угощением.
Райдо возвёл к потолку глаза.
– Я ведь съел то, что мимо пакета упало. А тебе нормальные кусочки достались, ешь, малец. Он, что, – это уже адресовано было мне, – привык на пирах угощаться? Вы не выглядите богачами, уж прости за прямолинейность.
Я устроилась на своём месте и взялась за кружку со «смесью», чтобы осторожно, ложечкой напоить Тосю, поэтому ответила несколько запоздало:
– Правда ваша. Но отражаться на воспитании мальчика этому не обязательно, Эрика хорошо воспитывали. Его мать была строга с ним.
– А отец? – граф спросил с опаской, покосившись на увлечённого сладостями мальчика.
– Эрик никогда его не знал, – так же тихо ответила я, хотя и понимала, что мальчик к подобным разговорам привык и реагировать не станет. – Претендентов на эту роль много было, но никто не задержался надолго. Да и грязные слухи о моей сестре пошли ложные, от чего она и вовсе вскоре почти всех от себя отвадила. Предпочла остатки репутации сохранить, чем жить с тем, кто не по сердцу. Да и неизвестно, предлагал ли ей кто что-то серьёзное, как-никак, она не вдова, а… просто сложилось так.
Под внимательным взглядом графа, пусть говорила я не о себе, а скулы мои заалели.
– Тяжело было, конечно, сестра работала прислугой в домах богатых господ и каких-нибудь учреждений. Крутилась, как могла. Летом торговала овощами и сливами. У неё дом был свой, достался ей в наследство от бабки. Отец наш – лекарь от бога, но занимался частной практикой. Не нравилось ему работать в императорских лечебницах, а потому получал не так много, как мог бы. Я стала его помощницей, в итоге вся лавка папы с лекарствами и прочим держалась на мне. Когда он погиб от одной неведомой болезни, – здесь голос мой сел и сорвался, от чего мне пришлось сделать судорожный вдох, – вдруг нагрянули дознаватели, всё оцепили, объявили, будто он был преступником. Мол, отказался служить императору и незаконно вёл свои дела, зарабатывая лишь на себя, а не во благо наших земель. Что было совсем не так! Ну, и мне, конечно же, в наследство ничего не осталось. Описали даже нашу маленькую хижину.
– Да, – кивнул Райдо, внимательно слушая, – у нас долги не прощаются и после смерти…
– Я у знакомых жила, пока сестра не написала мне, чтобы приехала к ней. Сказала, работа есть, где мои знания пригодятся.
– Лекари обязаны служить императору, – вновь кивнул Райдо, – а тебя не обвинили ни в чём, потому что ты женщина и вряд ли твой отец мог дать тебе документ о профессии, верно?
– Угу…
– Но место в лечебнице для тебя при этом было? – догадался он.
– Да. Уж не знаю, может сестра договорилась, что буду первое время полы там мыть… Но я надеялась как-то проявить себя и устроиться работать официально, законно. Я готова отстаивать своё мастерство лекаря! Отец учил меня пять лет, и до того я успела многое узнать сама.
– Что ж, – Райдо, подложив себе под голову сумку, растянулся на полке и прикрыл веки, – понятно… А дальше?
– А не слишком ли много болтаю я одна? – выгнула бровь, будто подражаю ему.
Он, не размыкая век, ухмыльнулся, но ничего не ответил.
Зато Эрик вдруг удивил:
– Мама правда отказывала многим, но потому что им грозила опасность, а не из-за чего-то другого. Ну, мне кажется.
– О чём ты? – насторожилась я.
Эрик пожал плечиком и вздохнул, подтянув к себе коленки, чтобы упереться в них подбородком.
– Она говорила, что папа может вернуться. И что это нехорошо. Плакала недавно поэтому. Мама скрывала от меня, но я всё замечал. А после вдруг радостной ходить стала, подарки приносила в дом. Кто-то дарил ей. С соседкой делилась, смеясь, якобы кого-то опасным считала, а, оказалось, может верёвки из него вить. А после ты знаешь, что стряслось… И всё рухнуло.
– Думаешь, – отозвался граф сонно, – папаша твой?
– Не знаю…
– А мелкая, от него же?
Я с грустью взглянула на успокоившуюся в моих руках сытую малышку и едва заметно повела плечом:
– Нет, – прошептала. – У сестры с отцом Тоси всё могло бы сложиться, но он погиб от всё той же таинственной болезни, что и мой папа. Даже пожениться с Арин не успел. Что тоже, конечно, всякие слухи о ней подкрепило… Ты, – я спохватилась: – вы, как?
– Ты, – поправил граф.
– Ты… – шепнула я, улыбнувшись. – Уже солнце зашло за горизонт.
– Знаю, – отвернулся он лицом к стене. – Если что вдруг, друг мой в соседнем купе. Он из людей науки, дед его чёрти был, поэтому Сандел выглядит так, кхм, своеобразно. Но ты не бойся его. Этот старик безобиден на самом деле.
– Старик? – переспросила я с недоверием.
– Ему сто тридцать три, кажется, года…
Эрик тут же попытался посчитать на пальцах, но их не хватило, и мальчик этим остался очень впечатлён.
А за окном всё сильнее темнело, но снег будто делался синим, и сверкал, как рассыпанные по земле кристаллы хрусталя. На нём отражались оранжевые квадратики окон, пока свет в вагоне не сделался приглушённым, и не осталось лишь перемигивание гирлянд.
Меня начало клонить в сон. Эрик давно уже сопел, положив голову мне на колени, а Тося, ещё раз поев молока, крепко спала на моих руках, которые я перестала чувствовать от напряжения.
Взгляд мой то и дело изучал силуэт графа.
Любопытно, спал он или нет? Почему именно ночью ему делалось плохо? Как там его рана? Зачем, всё-таки, ему фиктивная жена? Вопросы множились и роились в голове, но задам я их потом. Сейчас главное спокойно пережить ночь.
Но заснуть мне, похоже, было не суждено.
Граф слабо, едва слышно за перестуком колёс, застонал, и я поняла, что от него пышет жаром так, что воздух вокруг нагрелся, будто от печи.
– Райдо? – позвала шёпотом, чтобы не разбудить детей, но «муж» мой не ответил. – Райдо, ты в порядке? Граф… – и, запнувшись, решилась проверить: – Граф Эстерхейз?
– Воды, – отозвался он слабо. – Прошу, воды…
И внутри у меня всё сжалось.
Глава 6
– Воды, – повторил он тихо, похоже, пребывая в полубреду, – пожалуйста, Эсмита, Мелиа…
Я осторожно, чтобы не разбудить, переложив мальчика со своих колен на мягкое сидение, насторожилась, помедлив.
Имена каких это девушек так самозабвенно шептал граф?
Не то, чтобы мне было до этого дело, конечно, но…
– Эль Сапфира, Рарэтта, – продолжал он, прерывисто дыша и слабея с каждым мгновением.
Здесь мне сделалось уже по-настоящему страшно за него и сочувствие заставило прикусить губу, чтобы не впустить из глаз слёзы.
Приставку «Эль» добавляли либо к имени матери, либо к имени королев.
Он звал своих близких…
Когда тебе плохо, всегда ведь зовёшь самых родных.
– Граф, – произнесла я шёпотом, открывая свой чемодан, чтобы в него положить спящую малышку. Так она не упадёт, если поезд тряхнёт, и Эрика можно не будить, чтобы помог. Им бы хорошо отоспаться, я ведь даже не знаю ещё, насколько далёкий нам предстоит путь.
– Граф, – присела рядом с ним и прохладной ладонью легонько погладила его лоб, – вам больно? Я тогда дам обезболивающее.
Ресницы его задрожали, нет-нет, да пропуская сквозь себя золотое свечение, и он подался ко мне чуть ближе, из-за чего пришлось надавить ему на плечи, заставляя лежать спокойно.
– Всё горит внутри, – выдохнул Райдо, – ты не поможешь… Просто хочется пить.
– Да, конечно, – я достала флягу из кармашка чемодана, открыла и прислонила к губам Райдо, помогая ему сделать несколько громких, жадных глотков.
Ручейки воды пролились и серебристыми нитями разбежались по его подбородку к шее, а там и за ворот кителя, застёжки которого я попыталась расстегнуть вместе с рубашкой.
На самом деле, без всякой задней мысли. Просто хотела облегчить ему дыхание, а не проверить, что там со шрамом от ранения.
А его, к слову, почти не было видно…
Невольно скользнув взглядом по идеальному, рельефному телу, кончиками пальцев проведя по гладкой, будто шёлк, коже, я ещё немного отодвинула ткань его одежды. И там, где должна была быть заклеена рана или хотя бы виднеться шрам, обнаружилось лишь лиловое, будто синяк, пятнышко.
Ни один маг не смог бы оправиться так быстро после ранения, которое я видела в первую нашу встречу! Ни один.
А вот дракон…
Он снова застонал, на этот раз так крепко и неудачно стиснув зубы, что из уголка губ сбежала струйка крови.
И я вспорхнула с места, вынула из рукава платья-пальто платок, смочила его остатками воды и положила графу на лоб.
– Эстерхейз, – прошептала, склонившись к нему, – если расскажете, почему это происходит с вами, быть может я могла бы помочь… Хотя бы попыталась! Это некая болезнь или кто-то виновен?
Он с трудом разомкнул веки, слегка успокоившись от прохлады на лбу, и направил на меня свой незрячий чарующий взгляд.
– Ты…
Сердце моё зашлось как бешеное. Я едва не отпрянула, но сдержала себя, лишь широко распахнула глаза.
– Я? Это нелепо. Как я могу быть в таком виновна?!
– Мы перешли на «ты», – проговорил он едва слышно и отвернулся от меня, мелко вздрагивая под уютное, приглушённое самой ночью: «тух-тух, тух» отбиваемое колёсами.
Чувствуя себя весьма глупо, я так и осталась стоять над ним, запоздало догадавшись хотя бы с его стороны задвинуть шторку. А то, кто знает, когда следующая остановка и не заметит ли какой-нибудь человек золотого сияния глаз у раненого дракона…
А вот, что ещё интересно: будь на моём месте та неизвестная Крис… ведь он не ночевал бы с ней? Ехал бы со своим другом, правильно? Не зря ведь тот в соседнем купе.
Почему же граф теперь предпочёл остаться со мной?
