Идущая по мирам. Нурани

Толпа взревела так, что у меня заложило уши. Тысячи глоток издали синхронный вопль восторга и ужаса, они пришли сюда за зрелищем и получали его сполна. Я краем глаза заметила, как на огромных пластинах-полотных, развешанных по периметру арены, крупным планом показывают оскаленную морду барса, его янтарные глаза, горящие яростью, его припавшее к земле тело, готовое к смертоносному прыжку.

Крикнув напоследок, что если нас сегодня убьют, то пусть всех этих чешуйчатых утопят в собственной крови, я рванулась в бой. Моей первой целью стали рептилоиды, окружившие группу людей и нелюдей, те самые трое с яркой боевой раскраской, что заходили с флангов. Не ожидавший подлого, стремительного нападения со спины, ящер с оранжевым окрасом первым рухнул на влажный от крови песок, сраженный точным ударом прямо в сердце — мой клинок вошел между чешуйками на спине, туда, где у всех позвоночных проходит позвоночная артерия. Оставшиеся двое, увидев, что не все Претенденты оказались столь же беспомощными, как предыдущая группа, мгновенно перестроились и перешли к более активным действиям, забыв о прежней игре на публику. А окруженные воины, воодушевившись неожиданной поддержкой, с удвоенной яростью перешли в наступление, благо численного перевеса у ящеров больше не было.

Я позволила себе лишь на долю секунды бросить быстрый взгляд через плечо, чтобы оценить общую картину боя. Бруно, вооруженный моим клинком, сражался бок о бок с огромным огром и воином в хитиновых доспехах, и эта троица представляла собой смертоносную, слаженную боевую единицу. Вонак — огромный, серебристый, стремительный, как молния, — сцепился со львом, и теперь два гигантских хищника катались по песку клубком из шерсти, когтей, зубов и ярости, поднимая тучи пыли и орошая песок кровью. А вот женщина-воин с глефой, судя по всему, решила, что я, отвлекшаяся на рептилоидов, представляю собой легкую добычу. Я увидела, как она, хищно оскалившись, развернулась и целенаправленно, как локомотив, поперла в мою сторону, и ее глаза горели предвкушением скорой и легкой победы.

Я не стала дожидаться, пока она приблизится. Рванувшись ей навстречу, я успела за мгновение до того, как широкое лезвие глефы должно было опуститься на мою голову. Мой клинок из стали Безымянных с диким, высекающим искры скрежетом врезался в наконечник глефы, и сила удара отдалась в руку такой болью, что я едва не выронила оружие. Эта женщина была чудовищно, нечеловечески сильна.

Наши взгляды встретились. Ее желтые, с вертикальным зрачком, полные лютой, концентрированной ненависти и презрения ко всему живому. Мои фиолетовые, с таким же вертикальным зрачком, полные холодного, почти радостного предвкушения. Давненько я не разминалась как следует. Давненько мне не попадался противник, который заставлял бы меня двигаться на пределе возможностей.

— Бруно, прикрой фланги! — крикнула я легату, мгновенно уходя в сторону от мощной подсечки, которую моя противница попыталась провести своей мускулистой ногой. Если бы этот удар достиг цели, он переломал бы мне кости, как сухие ветки.

Моя соперница зарычала — низко, утробно, как настоящая дикая кошка, почуявшая кровь, и бросилась на меня снова. На этот раз она атаковала серией быстрых, хлестких ударов, и ее глефа превратилась в размытую серебристую дугу, рассекающую воздух. Я отступала, уклонялась, уходила в сторону, блокировала и с каждым движением все лучше понимала ее стиль боя. Она брала силой и массой, каждый ее удар был смертелен, но она слишком быстро выматывалась, слишком сильно вкладывалась в каждое движение. Я кружила вокруг нее, как таранка вокруг неповоротливого ящера, весело улыбаясь самой себе и вслух высмеивая ее медлительность и предсказуемость. Женщина бесилась, злилась, ее удары становились все более хаотичными и размашистыми, и в ответ она сыпала на меня оскорблениями, причем, что интересно, на языке рептилоидов. Значит, она из местных. Или, по крайней мере, давно здесь.

Мне все больше и больше нравилось ее оружие. Глефа оказалась двусторонней. С одной стороны древка крепилось широкое, зловеще изогнутое лезвие около пятидесяти сантиметров длиной, с другой — более короткое, сантиметров двадцать, но не менее острое. Женщина владела этой глефой виртуозно, этого нельзя было отрицать даже в пылу боя. Она вращала ее, перехватывала, меняла хват, наносила удары с обеих сторон и приблизиться к ней вплотную, чтобы достать своим относительно коротким клинком, было практически невозможно. Нужно было срочно что-то придумать, какой-то нестандартный ход. Нужно было улучить момент, когда она откроется, и рискнуть.

Тяжеловато было прыгать вокруг этой разъяренной фурии, одновременно пытаясь краем глаза рассмотреть, что происходит на арене с остальными Претендентами. В один из таких моментов, когда мое внимание расфокусировалось лишь на какую-то долю секунды, я и получила тот самый удар. Женщина, оказавшаяся хитрее, чем я думала, сделала ложный замах сверху, а сама тем временем провела стремительную подсеку на нижнем уровне. Древко ее глефы с хрустом врезалось мне в ноги, сбивая опору, и я, беспомощно замахав руками в воздухе, полетела спиной на песок. Время для меня словно замедлилось, растянулось в бесконечную резину. Я видела, как она, торжествующе оскалившись, заносит глефу для последнего, смертельного удара, широкое лезвие было нацелено точно мне в грудь, туда, где бешено колотилось сердце. Единственное, что я успевала сделать в этом растянутом мгновении, выставить вперед руки и молиться, чтобы мои ладони выдержали.

Лезвие глефы пронзило мои ладони насквозь. Я почувствовала, как холодная сталь входит в плоть, раздвигает мышцы, скрежещет по костям, и выходит с тыльной стороны. Боль была чудовищной, ослепляющей, всепоглощающей — но лезвие остановилось. До моей груди, до сердца, ему оставалось каких-то жалких два сантиметра, не больше. Из моих пробитых ладоней хлынула кровь — темная, почти черная в свете арены, заливая мои рукава, мой жакет, песок подо мной. Но я была жива. И это было сейчас единственным, что имело значение.

Женщина надавила сильнее, пытаясь довершить начатое, продавить клинок сквозь мои руки до конца. Я закричала, но не от боли, нет, от ярости и напряжения, и уперлась ногами в песок, из последних сил удерживая ее глефу в своих пробитых ладонях. Мышцы на моих руках вздулись, сухожилия натянулись как струны, готовые вот-вот лопнуть, но я держала. Держала, потому что отпустить означало умереть.

— Араш! — услышала я отчаянный крик Бруно где-то слева, но не могла повернуться, не могла отвлечься ни на долю секунды.

Я сделала единственное, что могла сделать в этой безвыходной, казалось бы, ситуации. Резко, одним рывком, подавшись всем телом вперед, я провернула пронзенные ладони вокруг лезвия, высвобождая их из стального капкана. Боль была такой, что перед глазами вспыхнули белые искры, а к горлу подкатила тошнота. Но я уже была свободна. Мои ладони, скользкие от крови, соскользнули с лезвия, и она, не ожидавшая такого маневра, на долю мгновения потеряла равновесие, подавшись вперед. Этого мгновения мне хватило.

Я перехватила древко ее собственной глефы, мои израненные, кровоточащие пальцы сомкнулись на нем мертвой хваткой, и рванула оружие на себя. Одновременно с этим я ударила ногой ей в колено, туда, где у любого двуногого существа находится уязвимый сустав. Противница взревела от боли и неожиданности, ее хватка на долю секунды ослабла, и я вырвала глефу из ее рук. Не теряя больше ни мгновения, я перехватила древко поудобнее, развернула оружие широким лезвием вперед и, вложив в этот удар всю свою ярость, всю боль, всю накопившуюся за последние часы злость, вонзила глефу в грудь ее бывшей хозяйки.

Лезвие вошло в твердое, мускулистое тело вместе с древком, пронзая насквозь. Ее желтые глаза расширились от изумления и неверия, она до последнего мгновения не могла поверить, что ее, непобедимую, жестокую, виртуозную воительницу, убивают ее же собственным оружием. Она попыталась что-то сказать, но из ее рта вырвался лишь булькающий хрип, и темная, почти черная кровь потекла по подбородку. Ее тело начало заваливаться назад, и я, все еще сжимая древко глефы в своих израненных ладонях, позволила ей упасть. Она рухнула на песок с глухим, тяжелым стуком, подняв облако золотистой пыли, и больше не двигалась.

Я стояла над ее телом, тяжело дыша, чувствуя, как кровь из моих пробитых ладоней капает на песок, смешиваясь с кровью поверженного противника. Мои руки дрожали от перенапряжения, перед глазами все еще плавали белые пятна, а спина, получившая ожог, напоминала о себе тупой, пульсирующей болью. Но я была жива. Я выжила. Я победила.

— Я забираю это по праву победителя, — произнесла я, ни к кому конкретно не обращаясь, и мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Я выдернула глефу из тела противника, и на песок хлынул целый поток темной, густой крови. — Надеюсь, по этому вопросу возражений ни у кого нет?

Я обвела взглядом трибуны, но ответом мне был лишь нестройный, возбужденный гул толпы, которая явно получила сегодня то зрелище, за которым пришла. Никто из оставшихся на арене Претендентов не спешил оспаривать мое право на трофей. Вонак, все еще в форме барса, стоял над распростертым телом человека-льва — судя по всему, их схватка тоже закончилась, и наш оборотень вышел из нее победителем, хоть и был изрядно потрепан. Бруно, тяжело дыша и прихрамывая, опирался на мой клинок, его бой с длинноухим воином, кажется, тоже завершился в нашу пользу. Остальные Претенденты из вражеской команды, те немногие, что еще держались на ногах, выглядели растерянными и деморализованными. Их главные бойцы, лев и женщина-воин, были повержены, и продолжать бой теперь было бы чистым безумием.

Внезапно над ареной снова появилась та самая женщина-рептилоид со змеями вместо волос на своей летающей платформе, и ее голос, усиленный магией или технологией, разнесся над притихшей ареной:

— Бой окончен! Победители определены! Стража, увести выживших!

Из открывшихся ворот снова появился отряд рептилоидов, вооруженных своими разрядниками, и они принялись окружать оставшихся в живых, показывая резкими, грубыми жестами, что всем нам нужно заходить обратно в загоны. Нам ничего не оставалось, как только подчиниться. Я крепче сжала древко трофейной глефы в своих израненных, но уже начинающих затягиваться ладонях и, кивнув своим спутникам, направилась к выходу с арены.

— Пошлите, бой окончен, — бросила я, даже не оборачиваясь. — Что-то эти ящерицы слишком быстро насытились.

Глава 8

Пока все оставшиеся в живых Претенденты неохотно, подгоняемые тычками разрядников в спины, собирались в одну неровную, растянутую колонну, я предприняла еще одну отчаянную попытку открыть переход. Я сосредоточилась, насколько это вообще было возможно в моем состоянии — с израненными, все еще кровоточащими ладонями, с ноющей от ожога спиной и с адской усталостью, навалившейся на плечи свинцовой плитой, и потянулась к тем слабым, едва заметным линиям силы, что витали в воздухе арены. Я представила знакомую до боли гостиную в особняке отца, камин, старые книги на полках, запах сушеных трав и оружейного масла. Я вложила в этот мысленный образ всю свою волю, всю свою тоску по дому, всю свою ярость на этот проклятый мир. Но портал не открылся. Не получилось даже крошечной, с ладонь размером, бреши в пространстве. Защита, блокирующая магию, стояла на всем комплексе, на всем этом гигантском амфитеатре, от подземелий до верхнего купола, и пробить ее изнутри было невозможно. Я бессильно выругалась сквозь зубы и поплелась вслед за остальными.

— Ты убила Марну, — раздался вдруг низкий, рокочущий голос совсем рядом, и я вздрогнула от неожиданности. — Зачем?

Я обернулась. К нам, тяжело ступая по песку своими мощными львиными лапами, приближался тот самый человек-лев. Его длинный парчовый халат был разорван в нескольких местах, из глубоких царапин на груди сочилась темная кровь, а несколько боевых косичек в его гриве были безжалостно выдраны — видимо, Вонак потрудился на славу. Но, несмотря на потрепанный вид, лев держался прямо и смотрел на меня с упреком и обидой, как смотрит ребенок на взрослого, сломавшего его любимую игрушку. Даже сопровождавшие нас ящеры-охранники замедлили шаг и с любопытством приостановились, ожидая, чем закончится эта неожиданная конфронтация.

— Зачем? — переспросила я, чувствуя, как внутри снова закипает холодная, контролируемая ярость. — Зачем я защищала себя? — Я сделала шаг ему навстречу и взглянула прямо в его львиные глаза, не отводя взгляда. — Зачем я не дала этой твоей Марне прикончить меня? А может, мне надо было стоять смирно и покорно смотреть, как она будет ковырять своим мечом в моих дымящихся ранах, точно так же, как она ковырялась в ранах тех, кого вы убили первыми?

Лев молчал, и его глаза — странно грустные, почти человеческие на этой звериной морде, — смотрели на меня с каким-то непонятным, нечитаемым выражением.

— Кстати, вот это, — я демонстративно встряхнула глефу, которую все еще сжимала в руке, и лезвие хищно блеснуло в свете арены, — я забираю по праву победителя. Надеюсь, по этому вопросу возражений нет?

По лицу или по морде льва — я все еще не знала, как будет правильно, — нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Лишь эти странные, почти печальные глаза заставили меня на мгновение заподозрить его в излишней, совершенно неуместной здесь доброте. Совсем лишняя эмоция, по моему скромному мнению, особенно по отношению к этой садистке Марне. Может, она была его любимой женщиной или боевой подругой? А может, он просто относился с одинаковой, непонятной мне нежностью ко всем существам на свете? Не зря ведь от его лап во время боя не погиб ни один Претендент — он оглушал, калечил, отбрасывал, но не добивал. Странный, очень странный противник.

— Может, ты в чем-то и права, — произнес он наконец после долгого, напряженного молчания. — Марна была... жестокой. Даже слишком. Но она была моим боевым товарищем много циклов. Прощай, воин с фиолетовыми глазами. Возможно, мы еще встретимся на арене.

Он резко развернулся и, не проронив больше ни слова, тяжело зашагал прочь, к своим уцелевшим товарищам. Я смотрела ему вслед несколько секунд, пытаясь осмыслить этот странный разговор, а потом пожала плечами и направилась следом за остальными.

Нас повели обратно в загон — уже в третий раз за этот бесконечный, чудовищно длинный день. Я сбилась со счета, сколько часов мы провели в этом проклятом подземелье, но тело требовало отдыха, раны требовали времени на заживление, а разум требовал тишины и возможности спокойно все обдумать. Я надеялась, что после боя нас хотя бы покормят и дадут поспать.

Спали мы прямо на песке. Он был теплым, мягким, убаюкивающим, и лежать на нем было на удивление удобно — если, конечно, забыть о том, что мы находимся в подземной тюрьме на чужом, враждебном мире. Я провалилась в сон почти мгновенно, едва моя голова коснулась песка, и проспала без сновидений, без пробуждений, без малейшего чувства времени.

Просыпаться я начала от резкого, неприятного запаха. Он был странным, незнакомым, но вызывал в памяти смутные, тревожные ассоциации — так пахнет влажный, холодный лес в период, когда рептилии сползаются для массовой линьки. Я как-то раз наткнулась на подобное зрелище в одном из миров, и оно до сих пор преследовало меня в ночных кошмарах. А еще этот запах напомнил мне о том времени, когда я впервые повстречала на своем пути перевертышей. Я невольно вздрогнула от нахлынувших воспоминаний и заставила себя открыть глаза.

— У нас гости, — услышала я тихий, напряженный голос Вонака. Оборотень уже не спал и сидел, прислонившись спиной к стене, настороженно вглядываясь в полумрак туннеля.

— Знаю, — коротко ответила я, поднимаясь на ноги.

Скорее всего, посетители сначала отправились к остальным Претендентам — именно с их стороны, из соседнего загона, доносились приглушенные голоса и звуки шагов. Поэтому у меня было несколько драгоценных минут, чтобы привести себя в порядок. Я быстро умылась холодной водой из желоба, насколько это вообще было возможно с израненными ладонями, которые, к счастью, уже практически затянулись, и попыталась совладать с волосами. После того как слетело маскировочное заклинание, они приняли свой первоначальный вид — длинные, доходящие до талии, с заметным фиолетовым отливом, который в тусклом свете подземелья казался почти черным. Волосы никогда не отличались особым послушанием, а теперь, спутанные, в песке и запекшейся крови, и вовсе напоминали воронье гнездо.

Наконец шаги приблизились к нашему загону. Первым показался светло-зеленый рептилоид, судя по всему — кто-то из обслуги или младших офицеров. Он быстро, профессиональным взглядом окинул нашу компанию, отметил отсутствие оружия и, удовлетворившись осмотром, кому-то кивнул. Из этого короткого, но красноречивого жеста я сделала вывод, что посетить нас изволил кто-то из высшей знати — возможно, тот самый парий Домиус, которого упоминали надсмотрщики в разговоре.

И я не ошиблась. В следующее мгновение в проеме появился рептилоид, какого я еще не встречала ни среди зрителей на трибунах, ни среди охранников. Он был высок — пожалуй, одного роста с Вонаком, — и его чешуя имела иссиня-черный окрас, который лишь в некоторых местах, при определенном угле падения света, отливал глубоким, благородным синим. Одежды на нем было не в пример больше, чем на всех остальных рептилоидах, встреченных нами ранее: абсолютно белая, безупречно чистая туника из струящейся ткани, такого же цвета свободные штаны и широкий пояс, украшенный драгоценными камнями. Его появление было столь же эффектным, сколь и угрожающим, как появление ядовитой змеи, которая не спешит нападать, но одним своим видом дает понять, кто здесь настоящий хозяин.

— Угу, — задумчиво произнес он, и его голос оказался на удивление низким и глубоким, с легким присвистом, как у всех рептилоидов. При этом он внимательно, изучающе рассматривал нашу троицу. — Значит, этих троих хотел показать мне Тромиус? — спросил он, обращаясь к стоящему рядом красному рептилоиду — тому самому, что приходил к нам раньше.

— Да, парий Домиус, — почтительно поклонился тот, да так низко, что его подбородок едва не коснулся груди. — Эти трое — лучшие из сегодняшнего улова. Все, кроме самки, — он кивнул в мою сторону с пренебрежением, которое я сразу же мысленно отметила и занесла в список его будущих проблем, — практически без оружия справились с вашими лучшими Претендентами. А вон тот здоровяк, — он указал на Вонака, — оборачивается в огромного, как наш легендарный Гектор, снежного кошака. Я сам видел это с трибуны.

— Довольно, — остановил его Домиус властным, не терпящим возражений жестом. — Мне не нужны твои восторженные описания, Тромиус, я сам видел бой. Этих троих я забираю. Самку... — он на мгновение задумался, склонив голову набок, и я почувствовала, как внутри все сжалось в тугой, холодный комок. — Самку можешь отдать пэрам. Пусть развлекутся. Она доставила мне слишком много хлопот, убив Марну.

— Нет, — произнесла я, и мой голос прозвучал спокойно, почти буднично, перекрывая гул голосов.

Все рептилоиды, как по команде, разом повернули свои плоские головы в мою сторону. Сопровождающие Домиуса мгновенно, синхронным движением выхватили из кобур на поясах свои разрядники и направили их на меня. Я видела, как напряглись их пальцы на спусковых крючках, как замерцали индикаторы заряда на рукоятках оружия. Вонак и Бруно тут же заняли позицию, готовые в случае атаки закрыть меня своими телами.

— Кто посмел?! — прошипел Тромиус, и его чешуя на загривке встала дыбом.

Я медленно, не делая резких движений, сделала шаг вперед и смело, прямо, не отводя глаз, взглянула в глаза черному рептилоиду. Я не собиралась уступать им никого из своих людей. Ни Бруно, ни Вонака, ни себя — мы пришли в этот мир вместе и уйдем отсюда вместе, чего бы мне это ни стоило. Это был вопрос принципа, вопрос чести, вопрос моего личного кодекса, который я не нарушала никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Ни пэрам, ни кому-либо еще, — четко, чеканя каждое слово, произнесла я. — Никто никого не отдаст. Мы — команда. Мы сражались вместе и уйдем отсюда вместе. Или умрем вместе. Третьего не дано.

Домиус смотрел на меня долгим, изучающим взглядом своих немигающих глаз, и на его чешуйчатой физиономии нельзя было прочесть ровным счетом ничего. Я уже приготовилась к худшему — к новому разряду, к новому ожогу, к новому витку боли, — но вместо этого парий подал знак своим людям. Разрядники, все еще направленные на меня, чуть опустились. Он явно заинтересовался.

— Как интересно, — раздался вдруг насмешливый, полный яда голос откуда-то со стороны входа в загон. — Парий Домиус, как не стыдно проделывать подобные трюки за спиной самого императора?

Я резко обернулась. В проеме, где еще секунду назад никого не было, стояла женщина. Человеческая женщина — или, по крайней мере, выглядевшая как человек. Блондинка с яркими, пронзительно-голубыми глазами, полными алыми губами, правильными, аристократическими чертами лица и безупречно ровной, бархатистой кожей, которая, казалось, светилась изнутри. Она была одета в роскошное, явно очень дорогое платье глубокого изумрудного цвета, которое облегало ее стройную фигуру и струилось до самого пола. В ушах, на шее и на запястьях сверкали драгоценные камни, под цвет платья. От нее исходила такая волна уверенности, властности и скрытой, дремлющей до поры до времени силы, что я инстинктивно напряглась, оценивая нового, неизвестного игрока на этом поле.

А следом за ней, чуть позади, держась с ленивой, небрежной грацией хищника, который не видит вокруг никого, достойного его внимания, в проеме появился мужчина. И вот от него у меня буквально перехватило дыхание. Он был одет во все черное, если не считать странных золотистых узоров, которые проступали на его коже. Эти знаки — татуировки или нечто иное — шли тонким, замысловатым орнаментом от правого виска вниз по шее и исчезали под воротником плотно облегающего камзола. Черты его лица были жесткими, резкими, словно высеченными из камня искусным, но безжалостным скульптором. Губы плотно сжаты, крылья носа слегка побелели, а волосы, темные, почти черные, были заплетены в сложную, вычурную прическу от самых корней и спускались до основания шеи. Но больше всего меня поразили его глаза — абсолютно белые, без зрачков, без радужки, без какого-либо цвета, лишь с тонким, едва заметным вертикальным штрихом, который я смогла различить только благодаря своему обостренному зрению.

— Или вы хотите лишиться всего до дня Смены? — продолжала тем временем блондинка, и ее голос, бархатный и обволакивающий, был полон такого яда, что даже я поежилась. — Подумайте о своем потомстве, парий Домиус. Подумайте о том, что скажет император, когда узнает, что вы воруете лучших Претендентов прямо у него из-под носа, не дожидаясь торгов.

Что-то прошипев себе под нос — так тихо, чтобы никто не расслышал, но достаточно громко, чтобы я уловила волну исходящей от него ненависти, — Домиус изобразил на своей чешуйчатой физиономии некое подобие вежливой, светской улыбки и повернулся к говорившей.

— Пария Лилиана, — произнес он, и в его голосе звучала плохо скрываемая злоба, — какая неожиданная встреча. Я не знал, что вы все еще гостите на Нурани. И тем более не знал, что вас интересуют иномирные Претенденты.

— Меня многое интересует, парий Домиус, — мягко, но с нажимом ответила блондинка, которую, как я теперь знала, звали Лилианой. — Особенно когда речь идет о справедливости и соблюдении законов империи. Эти трое будут переданы императору, как того требует протокол. А вы... — она сделала небольшую, но многозначительную паузу, — можете идти. Я сама доложу Жариусану об этом инциденте.

Домиус побелел — насколько вообще может побелеть рептилоид с иссиня-черной чешуей. Его ноздри гневно раздувались, а пальцы сжимались и разжимались, словно он представлял, как душит эту наглую блондинку. Но он ничего не сказал. Лишь коротко, резко кивнул своим людям и, бросив на меня напоследок полный ненависти взгляд, стремительно вышел из загона.

— Какая интересная самка, — произнес вдруг мужчина с белыми глазами, и я вздрогнула от неожиданности, потому что он заговорил впервые за все это время. Его голос оказался низким, глубоким, с легкой хрипотцой и нотками откровенной, ничем не прикрытой насмешки. Он рассматривал меня в упор, не стесняясь, не отводя взгляда, и в его белых, нечеловеческих глазах плясали странные, непонятные мне искры. — Убила Марну ее же оружием. Дерзкая. С характером.