Полная версия
Под одеялом не слишком заметно, как я приподнимаю ногу, чтобы было удобнее добраться до того самого места на бедре, из-за которого однажды едва не отправилась к — надеюсь — богам. Зажимаю край ткани зубами, готовясь к хлёсткому удару боли. Режу глубоко и верно. Дрожа всем телом, нащупаю небольшой кожаный свёрток и вынимаю его.
Я знаю, что так легко получить заражение, но на тот момент это всё, что я могла сделать, чтобы сберечь хрустальный браслет.По дороге Луи-Филипп выбросил всё, что было в моём мешке — и клинок, и зеркало фэйри, единственную связь с Элизабет, и уже ненужный, растрескавшийся кулон. Всё из-за страха магии. Но браслет я успела спасти и, недолго думая, впечатлённая фокусом Даймона, спрятала его в том же месте, где был Ворон, разрезав плоть и снова «сшив» ткани.А так как в этом было мало магического, нога ныла нещадно на протяжении всех последних дней.
Стоило ли оно того?..
Подсказкой во сне меня одарила Заря, она же оставила кулон на месте и во второй раз, для большей наглядности вместе с яблоком. Знаю, ей доверия нет, но попав в ловушку врага, можно узнать больше.
Я медленно переворачиваюсь набок и принимаюсь под одеялом оттирать камни от лишней крови. Затем, пройдясь зубочисткой по ране, вытаскиваю один из хрустальных камней и осторожно заполняю линии, что складываются всё в те же буквы, и в то же слово: «Л. У. Н. А. Р. Д.».
В прошлый раз я стала видеть Элариса, но так как даже в страшном сне не могла связать Луна, прекрасного и юного, с драконом, списала всё на отравленную воду. Которая — теперь я это понимаю — была самой обычной.
Боже, боги, тысячи ангелов и гелид, пусть я окажусь правой.
Покончив со всем, натягиваю браслет на щиколотку, и трачу последние силы на залечивание раны. Простыня и одеяло испачканы, но я думаю, что никто из служанок не найдёт в этом ничего необычного. Разве что лишний раз убедятся, что я не беременна. Это ведь как-то связано.
Облизываю губы, обнимаю подушки, вздрагиваю от нежного, но сонного голоса одной из фрейлин:
— Ваша Светлость, вам не спится? Всё хорошо? Принести тёплого молока? Воды?
— Всё в порядке, Офелия.
Комната начинает трястись, я не подаю виду, надеясь, что ко мне не подойдут проверять, не станут тормошить, поднимать одеяло и другими способами проявлять заботу.
Ибо это, конечно, хорошо, но очень-очень не вовремя…Сердце замирает, я вновь оказываюсь в чёрной скале и через сизую дымку едва могу разглядеть висящего на цепях Элариса… Лунарда?
К именам недаром у народа седьмого королевства было особое отношение, с ними сложно скрываться под чужой личиной, ведь на зов магии откликается лишь истинное звучание. И, если мастер артефактов сделал всё верно, хрусталь нельзя обмануть, он указывает на того, кому принадлежит имя. Пусть этот человек и зовёт сам себя иначе…
А как, интересно, с именами, что повторяются?
Должно быть, артефакт чувствует того, кто им пользуется и ищет нужную связь через него. А я знаю лишь одного Лунарда. Мне важен лишь один.
Но, раз речь о магии, чем я должна платить за неё?
Перехватывает дыхание, по телу разливается жар. Хотя в картине, что предстаёт передо мной, нет ничего прекрасного: дракон истерзанный и полуголый висит на цепях, глядя в пол, так что за волосами не видно его лица.
Не могу подойти ближе…Кусаю губы, пытаюсь унять сваливающий с ног жар.
А вот и плата — неуместное, нестерпимое возбуждение.
Какой… однако… забавный артефакт.
Я вздрагиваю от чужого голоса позади, он дробится так, что меняется звучание, я узнаю и не узнаю его одновременно. Но разбираю слова:
“Отныне ночь наступает рано.
Спи, засыпай, не бойся.
Смерть ткёт своё покрывалоИз звёзд, из погибшего солнца.
Если глаза закроешь,
Не увидишь её над собою.
Сны, то не место для встречи,
Сны, это место покоя…
Но когда веки смыкаешь,
Тьма наступает сразу.
Смерть в ней вышивает звёзды…
Те, что не видимы глазу.
И плещется кровью алой
Мыслей причудливый танец.
Спи, засыпай, не бойся.
То Смерть уколола свой палец…”
Это колыбельная, и в ней я смутно узнаю строки, что пел дракон перед своей мнимой смертью.
— Ты подумал над моим предложением?
Я слышу голос, но не могу обернуться, чтобы взглянуть. Голова начинает болеть, картинка перед глазами смазывается, становится всё более мутной, как бывает во сне.
Падаю на колени.
Дракон поднимает голову, его серебряные глаза сверкают. На мгновение мне кажется, что он видит меня, хотя это невозможно.
— Никогда.
— Щенок… — усмехается некто. — Я перевернул с ног на голову мир, чтобы что?
— Я просил не об этом…
— Довольно, — голоса разбиваются о каменные, влажные стены, я уже едва разбираю слова, они всё тише и глуше. — Я сделаю всё один, какая разница? Хотелось бы, чтобы мой брат взглянул на старый мир перед тем, как он неумолимо изменится ради него…
«Радгард…» — мелькает у меня в мыслях догадка, а затем всё перетекает в странный, светлый и спокойный сон.
***
Всё в том же окровавленном ночном платье, с мягкими рюшами до пола, с распущенными длинными волосами цвета льна, я оказываюсь на цветочной поляне у могучего дерева, к ветви которого привязаны качели из двух верёвок и широкой доски.
Небо жёлто-розовое и по нему плывут косматые белые облака.
К качелям подходит рыжеволосая Заря, я замираю, будто не веря, что вижу её среди всей этой нарочитой лёгкости и красоты.
— Здорово здесь, правда? — будто читает она мои мысли, устраиваясь на доске. — Хватит пялиться на мой шрам, это некрасиво, Ваша Светлость…
— Что здесь происходит?
Заря фыркает, покачиваясь, наслаждаясь лёгкими, тёплыми порывами ветра.
— Это место рядом с моей деревней, той, где я родилась. Очень люблю его. В реальности, конечно, всё давненько изменилось. Земля хлебнула крови и огня, сама знаешь, как это бывает.
— Это… сон?
— Ага. Мой талант, талант моего рода, так сказать, заключается именно в манипуляциях со снами.
— А оборачиваться в лису — просто увлечение?
— Я очень способна, к тому же, у меня превосходный учитель, — она показывает мне язык и начинает раскачиваться. — Недоумеваешь, почему я тебе снюсь?
— Он приказал?
— Неа, но я не говорю, что не расскажу ему, просто… мне скучно. Решила проведать милую сердцу подружку, тем более, когда она собирается играть с огнём и рисковать своей жизнью.
Все мои движения здесь словно бы замедленные, но почему-то это не пугает, а расслабляет. Сон есть сон. После чудовищной колыбельной, что звучала в тёмной, сырой пещере, оказаться под таким небом — облегчение.
Хотя мысли о Лунарде не дают сосредоточиться на словах и голосе Зари.
— Ты о чём?
— О похотливом артефакте, конечно же. Милая штучка, да? Учитель сделал… Он такой… затейник. Ему было скучновато наблюдать за вами, ты была слишком холодна, не было, как его? Притяжения.
— Он наблюдал?
— Теми или иными способами, конечно.
— Не понимаю.
— Ага. Вот только браслетом нельзя пользоваться слишком уж часто, его нельзя носить постоянно. Я передала его тебе, пожалев, чисто по-девичьи. Ну, чтобы ты могла иногда смотреть на дракона. Но, зная тебя… Ещё вцепишься, будешь на ноге носить, пока не начнёшь бросаться на мужчин… А потом ещё и затухнешь, как свечка… Что я скажу учителю?
За свою шкурку переживает, что же, значит, её словам более ли менее можно доверять.
— С каждым использованием и каждой каплей крови, а кровь подходит лучше всего для начертания, ты правильно догадалась, браслет даёт его обладателю всё меньше, а берёт всё больше. Это правило. Плата вполне изящная, я считаю. Но ты это… больше не пихай его в себя, а то… ну, он будет действовать. Лучше спрячь подальше и пользуйся не чаще, чем раз в несколько дней. И да, глаза, магия откладывает отпечаток на внешности, у тебя уже немного разнится цвет. До поры до времени вряд ли будет слишком заметно, но ты не усердствуй.
Я валюсь в траву, приминая цветочки, купаясь в их тонком, чудесном запахе.
— Ты тоже дочь седьмого королевства, — бросаю невпопад.
— И что? В гробу я его видела! — фыркает Заря. — Учитель, израненный после того, что произошло пять лет назад, нашёл меня, скажем так, тоже не в лучшей форме. Мы выхаживали друг друга, он сделал меня своей… ученицей. И служу я ему не потому, что мы якобы одной крови…
Противопоставляет меня с собой?
Ну я уж точно не претендую на внимание этого ублюдка.
Как и на всех прочих.
— Трогательная история, вот только обращается он с тобой так, будто ты ничего для него не значишь.
— Может быть, чтобы ты почувствовала себя особенной и сделала то, что велят?
— Что?
— Попросила небеса благословить седьмое королевство, — фыркает Заря, — лично.
— Это как?
— Ну, например, призвать ангела, — она ведёт плечом и морщит носик. — Мне самой жутко, размах крыльев слишком… большой.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, ты скоро проснёшься. Портишь мои цветы.
Я поднимаюсь пошатываясь. И подхожу к ней, уже едва покачивающейся на качели.
— Почему даже здесь ты со шрамом? А в реальности? Можешь оборачиваться лисой, являться другим во снах, но не убирать раны?
— Конечно, — она глядит на меня своими безумно-красивыми янтарными глазами. — У учителя пока нет времени это исправить, но он обещал.
— Разве он не тёмный маг? Я всё гадала, как ему удалось залечить мою рану, ведь это прерогатива Светлых…
Заря ухмыляется.
— Он был магом когда-то. А теперь он — место. И ты бы полюбила его, видно, без памяти, если бы узнала — какое.
Для меня это звучит так же бессмысленно, как и любые другие фразы в обычных снах. Я прикладываю ладонь к её щеке, концентрируюсь и убираю шрам.
— Дурочка, — смеётся она, — это ведь сон.
— Пока только так, — улыбаюсь я.
Заря замирает и выгибает бровь.
— А где твоя метка, кстати?
— Какая?
— У всех магов они есть, так их можно отличить от людей. Обычно это скрывают. Но не везёт тем, у кого она на лбу. Просто интересно, в каком таком месте она таится у тебя и как выглядит.
Я… первый раз об этом слышу…
Хотя нет, не первый, о чём-то подобном говорил и Ниа, но…На моём теле, насколько мне известно, ничего нет.
Небо и земля сворачиваются в один ковёр, в центре которого — я. Секунда, другая, образ Зари окончательно исчезает, её голос оборачивается запахом раскалённых на солнце камней, а те собираются в бабочку с чёрными крыльями, и она становится ночью за моим окном.
***
Не понимаю, зачем Лунарду нужно было называться другим именем и так странно реагировать на серебряное колечко, которое сам же мне и подарил.
Две эти любви, одна из которых была самым сложным выбором в моей жизни, до сих пор не могут соединиться в голове, но сердце… сердце будто бы знало это всегда.Утром я спрятала браслет в горшке с отцветшей фиалкой, приняла ванну, отговорилась очевидной причиной на вопросы о своём самочувствии и окровавленной постели, и после завтрака получила разрешение навестить королеву Флорию.
Её из темницы перевели в одну из башен с узкими оконцами, в которые и голову-то просунуть невозможно. Надеюсь, северяне скоро посетят нас и увезут её домой. Там будет легче, я уверена.
Быть может, и для неё замок Луи-Филиппа был клеткой, быть может, она не станет тратить время на то, чтобы проклинать меня до конца жизни.
Ужасная участь, которую не пожелаешь никому.
Вхожу, оставляя рыцарей и фрейлину за дверью. Комната здесь небольшая, круглая. В центре стоит кровать, рядом с ней на тумбе остатки завтрака и салфетка. Вилок и ложек нет, тарелки деревянные.Флория стоит у оконца в тёмно-зелёном строгом платье в пол, у неё безупречная осанка, будто и не проводила она последние недели в заточении, по большей части без еды и воды. Как я слышала, король лишь недавно распорядился насчёт завтраков и ужинов для жены. И у меня не найдётся слов, чтобы описать свои чувства по этому поводу.
Её светлые волосы убраны в аккуратную причёску. На высоком лбе больше морщин, чем мне запомнилось, но глаза всё так же полны холода.
Мы молчим несколько мгновений, затем она усмехается, переводя взгляд с окна без стекла на меня.
— Пришла поиздеваться?
Качаю головой.
— Вы виделись с Филиппом? Он рассказал новости? Скоро вы отправитесь домой.
Она выгибает бровь.
— Филипп? Так ты его называешь?
Не знаю, что ответить. Знаю, что правильнее было бы использовать первое имя, но моя главная промашка в том, что я вообще зову его по имени. Хватило было и «Его Величества».
— Я знаю, вы ненавидите меня, но я не внушала ему чувства к себе и роль, что он отвёл мне, для меня нежеланна. Мне лишь хотелось обрадовать вас добрыми вестями и спросить, не нужно ли чего-нибудь ещё?
— Последнее, что мне нужно, это твоё лицо перед глазами.
— Понимаю. Сейчас уйду. Мне лишь хотелось сказать… спасибо за то, что помогли Элизабет. Я очень ценю это. Ей не повезло с отцом, но вы стали для неё хорошей матерью. О которой хотелось бы мечтать и мне…
Она в ответ лишь рассматривает меня, поджав губы.Мне не хочется нервировать её и оправдываться, действительно, лучше уйти. Но когда касаюсь дверной ручки, Флория просит:
— Останься ненадолго.
Я сажусь в старое кресло, мну пальцы от волнения, она набирает в грудь воздуха и, выдохнув, произносит:
— Ты действительно так глупа, какой хочешь казаться?
— Не могу этого знать.
— Не хочешь быть королевой? Кто тебе поверит?
— Это тяжёлая ноша.
— И её нужно нести с достоинством… Поверить не могу, — она бросает скомканный в кулаке платок на кровать и касается пальцами красивых губ, — Луи останется с сопливой девчонкой? Кто будет заботиться о нём? Ты ведь распустишь его… Он погрязнет в пьянстве и разврате, как это случилось с его старшим братом…
Я выгибаю бровь. Точно так же, как её удивляет моё волнение за Элизабет, меня удивляет её волнение за короля.
Хотя в обоих случаях, по сути, ничего удивительного нет.
— К тому же, как ты будешь относиться к моим детям? — она всхлипывает и отворачивает к окну, явно пряча слёзы. — Мелкая, безответственная тварь, сама ещё ребёнок. Он использует тебя и выбросит, а что будет с детьми? Кто будет следить, чтобы прислуга не позволяла себе лишнего? Чтобы королевских отпрысков не воспитывали дворцовые шлюхи!
— Послушайте, — прерываю её, запинаясь, чтобы сбить тихую, подлёдную истерику, — я поговорю с Его Величеством, вы сможете прислать своих людей, северян, которым вы доверяете. Ведь мирный договор всё ещё в силе, он не откажет. Вы будете переписываться, а потом, посмотрим, быть может, ваше положение изменится, и вы сможете вернуться ко двору, как их мать.
Она заходится тихим смехом.
— Слышала бы сейчас моя мать всё это. Пустой трёп нищенки, дикарки. И кому она это говорит? Мне!
Я поднимаюсь бледнея. Разговора, видимо, не получится. Она права в своих словах, но они никуда не ведут, а просто так выслушивать упрёки не хочется, никому от этого лучше не станет.
— Как Элизабет? — бросает Флория, заметив моё состояние.
— Не знаю, но её в края бездушных забрал принц фей.
— Да поможет ей бог… — королева прикладывает обе ладони к ключицам, я киваю.
— Послушай, девочка, у Луи очень тяжёлый характер. Ты с этим не справишься.
— Я и не…
— Не перебивай меня! Сделаем так, я помогу тебе удержаться на троне. Будем держать связь. Переписываться. Я расскажу, как вести дела, чтобы тебе не опозориться. Как вести себя с Луи. Что он любит, что не любит. Про детей… Будешь писать мне, присматривать за ними. Ты ведь правда привязалась к Элизабет, так? Будешь им… м-мачехой. Пообещай мне.
Лицо её перекашивается, когда я отступаю, качая головой.
— Я не могу, я пришла, чтобы сказать, что не буду королевой… Это не то, чего я хочу.
— Глупости!
Флория надвигается на меня.
Я замечаю, что темница всё-таки сказалась на ней куда больше, чем мне виделось, когда я только зашла. Она будто держала себя собранной, словно локоны волос, а теперь распустила.
В этот момент сверкает в моём разуме неуместная мысль: быть может, Филиппа привлекает холодность женщин, но как только они растаивают, как только принимаются лизать ему ноги, словно собаки, он вышвыривает их без сожалений, не чувствуя больше ничего, кроме брезгливости.
Если всё так, мне тоже есть, что ей рассказать о том, как вести себя с ним.
— Ты ведь такая хорошая девочка, — шепчет королева, — тебе не жалко моих детей? Ты выросла на моих глазах! Неблагодарная… тварь…
Она припирает меня к стене и хватает за горло.
— Пообещай, что будешь писать мне… Пообещай…Задыхаясь, я всё же нахожу силы, чтобы произнести:
— Пожалуйста, возьми-мите себя в руки. Королева… Вы будете жалеть об этом…
— Разве ты не понимаешь меня, как женщину? Правильно, я всё ещё твоя королева.
— Я… восхищалась… вами. Раньше. Но теперь… вы не та… королева, которой хочется… служить.
Она хватает меня за горло сильнее и ударяет затылком о стену. Я стану вырываться, если спустя несколько мгновений, она не осознает, что творит.
Из уважения хочу дать ей…Пять…Четыре…Три…Д… Меня опережает ворвавшийся в башню рыцарь. Он оттягивает Флорию на себя и наотмашь отвешивает ей пощёчину.
— Что вы себе позволяете?
Я даже вскрикнуть не могу от шока.
Рыцарь поднял руку на…Даже дракон для меня не был более шокирующим зрелищем.
— Я доложу об этом Его Величеству и вас повесят за нападение на королеву!
Её швыряют на каменный пол, словно служанку, у меня в горле застревает ком, я не могу сдвинуться с места, не могу ничего сказать.Как и я когда-то, Флория потеряла всё за один день. Никто больше не считает её королевой, но она продолжает цепляться за белый замок и Луи-Филиппа, как я цеплялась за седьмое королевство.
Рыцарь приобнимает меня за плечи и выводит на лестницу.
Дверь захлопывается.
— Пожалуйста, не говорите об этом королю… Она была не в себе, войдите в её положение. Я больше не подойду к ней. Пусть с богом возвращается домой.
— Ваша Светлость, вы так добры…
ГЛАВА 2. Нельзя спасти всех
ГЛАВА 2. Нельзя спасти всех
У одного из правителей седьмого королевства было странное увлечение, дошедшее до мании. Ему хотелось завести в короткий срок больше сотни отпрысков. То было в эпоху зенита. Каким-то непонятным уже историкам образом, король смог добиться разрешения на многожёнство. Это противоречит общему укладу, основанному на древней легенде о любви Красавицы и Чудовища. Но времена были смутные, такое бывает с любым народом — то, что ранее порицалось, на пике расцвета становилось нормой, а затем, разумеется, снова порицалось. Правитель, что запомнился людям густой, чёрной бородой и сальными, постоянно бегающими тёмными глазами, целыми днями развлекался с красавицами из своего гарема, часть из которых родом была из шестого королевства.
Король подавал плохой пример своим подданным, тучи над королевством сгущались, а наследников у него было так много, что пришлось для них отстроить отдельное крыло в огромном, нефритовом замке.
То, что произошло дальше, породило сагу о тёмных временах, написанную на моём родном языке несколько столетий назад в прекрасных, мелодичных стихах.
Нашла я её в книге, одолженной у Луи-Филиппа. И читала с ужасом.
Кому только в голову пришли такие правила наследования престола? Зачем нам нужен был правитель-братоубийца? Я понимаю, что традиция пошла с древних времён, когда люди были совсем другие, но...
Если бы я узнала об этом в детстве, как бы относилась к своей родине?
Считала бы королевскую игру на смерть чем-то естественным, если бы не случилось войны?
Не знаю. И не уверена, что хочу знать.
Когда подошёл срок сменить правителя, прошло ровно двадцать семь лет со дня начала правления короля (именно столько сидел на троне Первый Король уже в браке с Люмиэрой), многим наследникам уже исполнилось шестнадцать, они считались взрослыми. Те, что были младше, впрочем, должны были участвовать тоже.
По правилам супруга короля должна была родить как минимум трёх детей, чтобы они могли бороться за престол и доказать подданным, что достойны стоять над ними. Стоило это делать каждый год, чтобы разница между детьми была невелика, и всё было честнее. Если же у королевы рождалась двойня или тройня — это считалось величайшим благословением богов. Нередко правители брали в жёны тех, у кого в роду были близнецы, надеясь поймать удачу за хвост.
Этим заветам, видимо, следовали и последние король с королевой седьмого королевства, потому как у Лунарда было всего два брата, не слишком его старше.
Но вот чернобородый правитель прошлого загорелся идеей уйти красиво и устроить величайшее развлечение для своих подданных.
Он был зависим от праздного образа жизни, и это свело его с ума, в то же время сделав фантазию чересчур изощрённой. Сложно передать словами, какая атмосфера тогда царила в нефритовом замке, какой удушливой и беспросветной была жизнь его детей…
Хоть это и не описано в саге, я слишком чётко представляю, как тяжело им было общаться друг с другом, зная, чего от них в скором будущем потребует целое королевство.
Почему же не взбунтовались?
Ведь могло всё обернуться иначе…
Но — это была их жизнь, ничего другого они не знали.
В день игрищ огромная арена была переполнена и подсвечена магией, даже фэйри собрались в первых рядах, чтобы повеселиться.
Королевские отпрыски разбредались по разным сторонам, у каждого в руке было по клинку. Братья и сёстры должны были убивать друг друга на потеху толпы.
Правитель сидел в самом удобном месте, его окружали вымотанные, заплаканные женщины, горы мяса и бочки вина.
Его гарем продолжал приносить наследников, поэтому на арене были и младенцы, и малые дети разного возраста — те, что не понимали, что происходит и плакали и те, что понимали и молчали, в ожидании своей участи.
Среди подростков были такие, кто точно знал, что клинок им не пригодится, но немало было юношей и девушек, которые хотели выжить и взойти на престол.
Зрелище назревало страшное, даже небеса буйствовали над всем седьмым королевством, будто бы в протест происходящему.
Во время противостояния наследников обрушился на землю кровавый дождь. Но никто не остановил детей, они продолжали перерезать друг другу глотки, пока в живых не осталось никого.
«А кто будет нашим новым королём?»
Толпа разрывалась, а чернобородый правитель… умер ещё до того, как дождь перестал.
И он не стал белой каменной статуей, как все прочие до него. Перед людьми предстал самый обыкновенный труп.
Боги прокляли его.
С этого дня закончилась смута, многожёнство отменили, старые традиции были установлены.
Люди нашли одного из младенцев живым, и короновали сразу же.
Ему было отведено шестнадцать лет взросления, повторная коронация, свадьба и ещё двадцать семь лет правления.
Традицию выбора правителя не отменили, наоборот, урезали свободу воли королей и сделали их держателями древних законов и правил, образцами для народа без права на слабости.
Так прошло ещё несколько столетий, и на трон взошёл последний правитель, что был когда-то принцем… Эларисом.
Имя его забыли, как и положено.
Всё чаще звучали имена уже его сыновей — Фернанда, Радгарда и Лунарда.
Я захлопываю книгу, пытаясь уложить всё это в голове.
