Наказанная жена Дракона. Служанка Его Высочества

И тут же вижу — мальчика. Того, с зерном. Его тонкие руки, цепкие пальцы, взгляд, полный страха и голода. Его ведь накажут. Искалечат. Навсегда. За что? За горсть пшена? Потому что он голоден?

Несправедливость впивается в грудь, как игла. Я знала, что где-то за стенами нашего сияющего зала есть бедность, но не видела её лицом к лицу. А теперь — вижу.

И не могу поверить, какой ужас творится в этих стенах. И я, как слепая, жила в шелках и кружевах. Ела ягоды, сливки, сыр… А внизу — страдают люди, живут во мраке, спят на соломе.

Знает ли об этом Райтфорт?

Если да, то почему ничего не делает? Потому что он в последнее время занят сражениями, а все дела передаёт Мартруку.

Нет, он должен обо всём знать. Неужели тогда ему плевать на всех? Неужели он настолько жесток и я даже не знала об этом?

Я хочу подняться и выяснить всё, не могу лежать просто так.

На моё движение тело отдаётся болезненной ломотой в мышцах, слабость охватывает, повалив обратно на постель. Становится холодно, озноб пробивает всё тело, плечи морозит. Я потянула на ноги сшитое из лоскутков одеяло, и закрыла глаза.

Не знаю, сколько прошло времени, помню только как, то морозило, то бросало в жар, спина вся горела особенно пульсировали раны. Я вновь в полубреду услышала, как открывается и закрывается дверь, тихие шаги, чью-то прохладную ладонь на своём лбу, которая подарила мне миг облегчение.

А потом голос Рены. Весь вечер она поила меня травами. А ночью мне снился подвал и Райтфорт, который бросал раз за разом в меня обвинениями, раз за разом замахивался хлыстом, а я рыдала и просила молила его не делать этого. Я просыпалась, что-то горячо бормотала и вновь проваливалась в небытие, когда кто-то прикладывал холодную влажную ткань к виску.

Открыла глаза. Веки поднялись медленно, словно после долгого сна, и первым ощущением стала странная, почти пугающая лёгкость. Тело как перо, на миг показалось, что я умерла.

Шевелюсь, поворачиваясь.

Кошмар прошёл. Но настигнет снова, когда я останусь наедине.

В ответ этой мысли из угла раздалось сердитое хмыканье — сухое, как треск щепки в костре. Оно окончательно вытолкнуло из вязкого сна.

В комнате я была уже не одна. Передо мной скользнул подол серого платья обдав прохладным воздухом, пропитавшимся сыростью каменного пола. Бледный утренний свет наполняет комнату словно мутным туманом.

— Ты как? — тихо спрашивает Амелея.

За её плечом мелькнула другая фигура — голая женская спина, худая, бледная, с острым изгибом лопаток. И… множественными синяками.

По ней сползла выбившаяся из причёски прядь — тусклая, словно выгоревшая солома.

Девушка поправила нижнюю юбку. Почувствовав мой взгляд, резко обернулась. На миг наши глаза встретились. Её взгляд был золотистый и прозрачным, как яблочный сок, но в глубине промелькнули острые, ледяные искры. Что-то своевольное было в ней — как у кошки, что готова царапнуть, если подойти слишком близко.

— Я сегодня в замке работаю, — обыденно сказала она, обращаясь к Амелии.

Голос был грубоват, низкий, с сухой сипотцой — будто ей часто приходилось говорить сквозь ветер или крик. Он резко контрастировал с её внешностью: тонкие запястья, бледная кожа, глаза — прозрачные, почти детские. Но в этом голосе — ни капли мягкости.

Это ведь она? Это Гвендолин? Я представляла её другой… не такой угловатой, и не такой непримиримой.

— Хорошо, а я опять в прачечной, — сказала Амелия, и в её голосе прозвучало не просто раздражение, а почти физическое утомление. Словно это слово — прачечная — было чем-то тяжёлым, придавленным сверху, как камень, и каждый день она поднимала его заново.

— А она? — Гвендолин кивнула в мою сторону, не удосужившись даже назвать по имени.

Визуал

Гвендолин

А это сам замок Лонгард

Скоро пройдем внутрь и посмотрим, что там... Надеюсь вам интересно?

4.

— Я могу встать, — сажусь на постели.

Оставаться здесь, в этом холодном каменном склепе, было невыносимо. Комната, с её голыми стенами, с запахом сырой ткани и ночного дыхания, казалась камерой, в которую меня бросили за преступление, которого я не делала. Мне нужно было выбраться, увидеть больше, понять куда увели того мальчика.

Его образ всплыл внутри меня — остро, почти физически. Его я хотела найти больше всего.

— Хорошо, — не глядя на меня, бурчит Амелия, её лицо на мгновение стало сердитым.

— Иди с Амелией, — бросила Гвендолин, ловко закалывая волосы в небрежный, но прочный узел. . — Обуза мне не нужна. И так всю ночь спать не давала своими стонами.

Мои щёки вспыхнули.

— Гвендолин, у Вейн был жар, — вступилась в защиту Амелия, голосом, в котором звенела сталь.

— С каждым может случиться. Одевайся, Вейн. Сегодня мы работаем в прачечной.

Гвендолин покинула комнату первой, не обернувшись, не сказав ни слова. Тихо скользнула за дверь, оставив за собой запах каких-то благовоний и ощущение холодного превосходства. Шаги почти не слышались, но тишина после её ухода казалась тяжёлой.

Я смотрела ей вслед, не зная, стоит ли что-то сказать, но Амелия опередила меня. Она подошла к моей кровати и аккуратно положила на покрывало свёрток — мои рабочие вещи: платье и свернутый фартук.

— Надо было получать, — проговорила она спокойно, но голос её звучал чуть напряжённо. — Теперь придётся идти со мной.

Я нахмурилась.

— Она всегда работает в замке?

— Всегда, — бросила она взгляд в сторону двери, за которой исчезла Гвендолин. — Посмотри на её кровать. Эти вещи не просто так ей достались.

Я обернулась. На бархат подушки и покрывала.

— В последнее время она почти не выходит из замка, — продолжила Амелия, уже тише. — Работа у неё… особенная. Она, — ещё тише, — греет постель Мартрука.

Задерживаю дыхание, сжимая платье в руках, хотелось её прикрыться. Даже не могла предположить, что это возможно, но с другой стороны. Мужчин в замке много, одной стражи сотни, а женщин мало…

— Поэтому будь осторожна в словах. И во взглядах тоже. Она внимательная… и злопамятная. Она будет наблюдать, а с учётом того, что Железноморд следит за тобой…, — вздыхает тревожно покачав головой. — Так что лучше не спорь с ней. Хотя ты и станешь, — хмыкнула Амелия с лёгкой улыбкой, в её голосе просквозила нотка переживания. — Такая уж ты, я вижу.

— Я просто не люблю несправедливость, — упрямо ответила я.

— Тогда тебе придётся научиться терпеть, несправедливость здесь на каждом углу. Ладно, давай поторопимся.

Собравшись отправились в прачечную, которая находилась в соседнем внутреннем дворе. Здесь же и был вырыт колодец с каменной кладкой, протянуты веревки для сушки.

Что снова насторожило: магия не используется — совсем.

Женщины уже что-то делали: носили воду, чистили коврики, какие-то вещи, плели из лозы корзины для белья. Каждая без дела не слонялась и чем-то занималась. И всё вроде выглядело обыденно, но какими же уставшими и замученными они выглядели.

И тем не менее, здесь установлен чёткий порядок. Я огляделась пытаясь понять, в какой части замка нахожусь. И вскоре стало ясно, что достаточно далека от главного императорского крыла.

В самом захолустье, где жила основная чернь.

Кухонные слуги, конюхи и уборщики ютились в полуподвальных комнатках или на первых этажах — ближе к своей работе и дальше от солнечного света.

Наша комната находилась прямо у прачечной: запах мыла, пар и стук мокрых простыней я слышала постоянно.

Оруженосцы и ремесленники располагались повыше — в боковых башнях или над конюшнями и кузницами, где всегда было шумно и пахло железом. Из окон открывался вид на мрачные, как и сами воины, каменные казармы.

А вот высокопоставленные управляющие вроде Мартрука обитали в просторных тёплых покоях главного здания — подальше от копоти и грязи.

Всех этих людей надо было кормить, обогревать, обслуживать. Рабочих рук требовалось столько, что казалось, сам замок дышит их усталостью.

К тому же близились холода. Хорошо, что урожай был уже собран и работы теперь осталось не так много внутри замка. Но судя по тому, что была нехватка продовольствия, он был скудный.

Холодов я не боялась: у меня есть медальон, я могу его продать, деньги, одежда и еда у меня будут. Если получится, я смогу уйти за границы империи через море.

Крик ворон заставили вздрогнуть и поднимаю голову.

Стражники как тени двигаются на стенах. Охрана усилена. Нужен будет повод покинуть стены с какой-нибудь повозкой, где можно спрятаться.

В голове уже складывался план. Покинуть замок можно, если у прислуги нет долга. Но кто меня знает? Из слуг никто не понял, кто я на самом деле, даже Амелия. Но Райтфорт зачем-то оставил меня здесь, а значит, за мной — как заметила Амелия — присматривали. Но кто? Амелия точно нет. Рена? Мартрук? Гвендолин?

Но зачем-то он оставил меня здесь. Чтобы унизить ещё больше? Показать, чего я достойна? Или считает, что это жест доброй воли?

И то, и другое позор.

Прохладный ветерок скользнул рыбкой за ворот, заставляя меня запахнуться в шаль плотнее.

Прачечная состояла из множеств комнат, и мы зашли в одну из них.

Высокие стрельчатые окна с коваными решётками выпускали внутрь чуть зеленоватый свет, будто вода за стеклом. По периметру тянулись лавки и полки, заставленные тазами, тряпками, щётками, деревянными вёдрами и корзинами. Возле дальних стен — пар, влажный воздух, и кое-где уже булькала горячая вода. Всё пахло мылом, зольной щёлочью и чуть-чуть — дымом, будто недавно тут что-то подогревали на углях.

— Мартин опять постарался, — усмехнулась Амелия, переглянувшись со старшей прачкой, которая кивнула ей с лукавым видом и бросила на меня любопытный взгляд.

— Кто он? — спросила я, стараясь не наступить в разлитую воду.

— Котельщик. Ну, вроде как просто дрова подкидывает да медники чистит… Но, — она наклонилась ко мне чуть ближе, — он всегда знает, когда нам будет нужен кипяток. И он всегда где-то рядом, когда мы остаёмся одни в комнате. Особенно если ты — новенькая.

Амелия задорно подмигнула и пошла к стене, ловко зачерпывая из таза и опуская туда рубашки.

— Не волнуйся, — бросает Амелия через плечо. — Он не страшный. Просто как кот — всегда туда, где тепло. Или где девушки. Особенно если ты и то, и другое сразу.

Потаюсь улыбнуться, но не могу, стою немного растерянная, наблюдая, как пар поднимается к закопчённому потолку. Кто-то хихикнул в соседней комнате. Где-то скрипнула дверь.

— Можешь сесть на ту лавку, — предлагает Амелия и, прежде чем я успеваю возразить, добавляет, — пока просто наблюдай, но мне твоя помощь будет нужна, так что без дела не останешься, — берёт корзину с бельем и опрокидывает её в таз, вываливая ворох влажной тёмной одежды.

Я стою, шаль уже не спасает — от влажного пара, от тревожного холода внутри. Вещи в тазу казались тяжёлыми, будто пропитаны не только водой, но чем-то ещё. Серые, грязные, почти чёрного цвета, похоже на засохшую кровь.

Амелия замечает мой взгляд.

— Они только вернулись, ещё не вся одежда постирана, — говорит будто бы невзначай. — Такое теперь часто…

Амелия справлялась легко и быстро, как будто знала язык всех этих тазов, щёток, мокрых рубах и булькающих железных котлов на плите. Я молча наблюдала, запоминая, где что стоит, как она наливает воду, в какой таз кладёт грубое полотно, в какой — тонкую ткань. Хотя зачем, я не собираюсь здесь оставаться, ни на день. Но что-то внутри тянет, не даёт покоя.

Ручной труд меня никогда не пугал. Когда настало время ухаживать за Меланией, весь быт без выборно лёг на мои плечи. Мы, с тех пор как покинули замок, жили с ней тогда вдвоём, без прислуги Всё, что раньше делали за нас другие, стало моими повседневными заботами.

А потом её не стало и я начала учиться живя при монастыре, где тоже без дела не сидела. С другими ученицами занимались хозяйством, наводили порядок в длинных коридорах, работали на земле, сами выращивая для себя хлеб, но по большей части провизию нам доставляли по указаниям императора.

Когда настало время для отдыха, мы отправились в поварню. Я чувствовала, как тело понемногу оттаивает, но внутри точит острая заноза, что мучает меня.

Мы почти дошли до дверей, когда я осторожно беру Амелию за руку.

— Амелия, — останавливаю мягко, облизываю губы, — где могут держать того мальчика?

— Не надо, Вейн, правда, лучше подумай о себе. Помнишь, что я говорила? Не попадайся на глаза Железоморду.

Она прошла вперёд, а я поджимаю губы.

Смотрю по сторонам, на хмурые лица стражей снующие повсюду и спешу за ней.

В поварне пахло хлебом, жареным луком, прогорклым жиром и потом — кухня не знала покоя весь день. Кормили не только слуг, но стражников, отдельно воинов. Кухня для господ была отдельной и находилась в другой части замка, и условия там иные, чем у простых людей.

Это стало ясно сразу, по столпотворению.

Пришлось ждать своей очереди.

Воздух в поварне гудел от голосов и стука половников — казалось, еда здесь не просто готовилась, а рождалась в суете и жаре.

Когда наконец до нас дошла очередь, мне протянули миску с бульоном — горячим, пахнущим жиром, лавровым листом и чем-то мясным. Рядом положили кусок хлеба — тонко нарезанного, но тёплого, и щепотку рубленой зелени. А ещё — два маленьких пирожка с капустой, румяных, пахнущих печкой и чуть горелым маслом.

Я вспоминала детство, Мелания часто пекла пирожки.

Мы отправились за стол. Хорошо, что еда здесь подавалась по очереди: сначала стража, потом слуги. Порядок был строгий, и теперь стало ясно, кто за ним стоит. Мартрук. Здесь всюду чувствовалась его рука — молчаливая, тяжёлая.

Похлёбка оказалась не такой густой, как мечталось на голодный желудок, но всё-таки в ней плавали мясные кусочки — жилистые, но сытные. Аппетит пришёл во время еды, как это часто бывает. Я доела похлёбку всю до ложки, соскребая со дна последние капли.

Пирожки могли бы утолить голод окончательно, но я их ставила. Завернула в кусок плотной ткани, она быстро впитала тёплое масло, и от неё потянуло аппетитным духом пряностей.

— Вечером можно попировать у Ханны, — как бы между прочим говорит Амелия. — Когда Господин Райтфорд Морнфелл возвращается Мартрук занят, и у нас воля.

Сердце дрогнуло отзываясь на до боли родное имя.

По телу разливается тепло, приятное и одновременно болезненное.

Задерживаю дыхание, поджимая губы. Теперь он там, а я здесь, и наши дороги больше никогда не пересекутся. Больше не будет нежных слов, прикосновений и того, что могло бы быть. Теперь он — часть другого мира. Мира, куда мне не пройти, даже если я встану под самыми его воротами.

Я моргнула, задушив щемящее чувства на корню. Нужно его забыть, вырвать из сердца и больше не думать…

Хорошо, что Амелия не смотрит на меня сейчас.

— Железоморду не до нас, — поворачивается, а я делаю вид, что ничего не происходит внутри меня. — А Ханна всегда готовит что-то вкусненькое на десерт, пока он не видит, — говорит Амелия с лёгкой усмешкой и кивает в сторону раскалённой докрасна печи.

Там, в гуще пара и запахов, среди глины, копоти и тяжелого железа, булькали кастрюли. У печи суетилась невысокая женщина в светлом, уже основательно засаленном переднике с пятнами от подливок. Рука её не замирала — она ловко и методично помешивала железным половником и поглядывала краем глаза на буханки в углу.

Это и была Ханна — с широкими плечами и натруженными руками, заплетёнными в платок волосами и тем терпением, что рождается лишь у тех, кто годами кормит сотни ртов и всё ещё находит время посыпать солью хлеб.

Амелия машет ей рукой, и та отвечает улыбкой на раскрасневшемся лице.

— Давно ты здесь, в Лонгарте? — спрашиваю, но следом почти жалею о своём вопросе.

Амелия замолкает, будто взвешивает слова. Она всё ещё смотрит на Ханну, как будто та может подсказать, что стоит сказать, а что нет. Потом, не отрывая взгляда от пышущей жаром печи, отвечает:

— С тех пор, как была совсем мала. Думаю, мне тогда и семи не было, — поворачивается, берёт глиняную кружку в руки: — Меня нашли брошенную работники замка, что собирали урожай. Они и забрали меня в замок, я поселилась на этой кухне, Ханна меня кормила, постепенно я стала помогать ей на кухне…

Я представила маленькую девочку, которая как котёнок трётся об ноги, ища тепло и ласку.

— Я не знаю кто моя мать, и почему она оставила меня на дороге, а может не оставляла, и её убили, мне не известно.

— Мне хорошо известно это чувство, — говорю вслух, вспоминая, как я не отходила от Мелании.

— Ты тоже сирота? — наклоняет голову Амелия, заглядывая в меня лучше, будто заново узнаёт.

— Да.

Амелия молчит, но я вижу, что у неё много вопросов, которые она не задавала, ожидая, что я сама всё расскажу о том, что со мной случилось, почему меня наказали.

Но как рассказать, когда столько боли и обиды, разочарование, что не смогла…

Райтфорт — защита всех, кто здесь живёт, я не могу его ни в чём винить, он отстаивает границы империи, уничтожает врага. Как бы внутри ни пекло от обиды и несправедливости. Я не могу думать о нём плохо и уж тем более говорить. Теперь он мой господин, не муж. И он наказал свою бесполезную жену в согласии с законом. И кто из нас в этом виноват? Я, что не смогла дать ему наследника, он — чей род должен продолжаться. Кто?

Прачечная

5.

Но если бы он дал немного времени, хотя бы чуть-чуть, не год, не полгода, хотя бы месяц.

Но он был непреклонен.

“Наша связь оказалась ошибкой, Ливейн, ты пустышка”.

Я морщусь, на лопатке снова запекло, набухло, словно что-то просит выхода, подавленная некая сила.

— Но ты одна, — склоняется ко мне Амелия отвлекая от тревожащих ощущений, — как и я.

Я улыбаюсь, но в этой улыбке нет радости.

Когда мы вышли, слуги всё ещё тянулись к поварне. На пороге Амелию окликнула одна из женщин — крепкая, в потёртом платье, с платком на голове и внушительной корзиной на бедре. Что-то быстро спросила, показывая куда-то вглубь двора.

Я отступаю в сторону, позволяя им говорить наедине, и смотрю по сторонам. Каменные плиты двора были влажными от чьих-то спешных промахов с ведром воды.

Амелия не спешила. Она слушала, кивала, отвечала через плечо, даже успела поправить что-то в корзине собеседницы. Солнце поднималось всё выше, отбрасывая на стены длинные ломкие тени.

— Успею вернуться, — говорю себе полушёпотом и, прижав тёплый узел с пирожками к боку, иду через двор, туда, куда меня могут не пустить.

Пришлось ориентироваться на ходу. Я боялась, что меня остановят, начнут допрашивать. Но, на мою удачу — или, может, по милости какого-то высшего духа — стражники обедали, собравшись вместе в один круг.

Проскочить внутрь мне удалось. Но как только я оказалась в мрачном склепе, воспоминания нахлынули ушатом ледяной воды. Хотелось развернуться и бежать прочь без оглядки, подальше от этого приносящего столько боли места, которое помнит тело.

Отдышавшись, перебарывая страх, я шагаю дальше, прижимая сверток к груди, стараясь не поскользнуться на влажных ступенях. Холод, пропитанный плесенью, соломой и дымом, сдавил грудную клетку, покрывая липким слоем кожу. Чем глубже, тем воздух тяжелее. Ни капли магии. Ни единой капли.

Что же не так с этим замком?

Выхожу в туннель — и мгновенно тьма обволакивает как мокрое покрывало. Она не просто скрывает — она дышит мне в лицо тёплым гнилым дыханием. С потолка свисают ржавые цепи, в щели стен заползла плесень, пахнущая сыростью и чем-то мёртвым.

Где-то здесь держат того мальчика.

Стараюсь идти тише, но кажется, что земля под ногами стонет.

— Эй, красотка, ты куда? — голос выныривает из тьмы, каркающий, как ржавый замок. — Мимо не проходи… Подойди ко мне, не бойся.

Я вздрагиваю. Заключённый скребётся ко мне через решётку, тянет пятерню с грязными пальцами, будто хочет схватить за подол платья.

— Нет, — вырывается у меня почти шёпотом, и я инстинктивно отшатываюсь.

Бежать отсюда подальше!

Оборачиваюсь, смотрю в сторону подземелья, потом в сторону выхода, паника оглушает. Сжимаю в руках тёплый свёрток.

Нет, не могу уйти, мне нужно его найти.

Натягиваю на ниже шаль скрывая лицо, иду дальше, уже быстрее.

Камеры выстроились по стенам, будто рты беззубые, раскрытые в безмолвном крике. Их решётки ржавые и крепкие. До моего слуха доносятся покашливание, хрипы, чьё-то бормотание и даже стоны.

Не хочу думать, за что они все наказаны и какие преступления могли совершить.

Воздух становится всё более вязким, пропитанным железом. И вот наконец я замечаю его.

Он сидел у стены освещаемый проникающим через пробоину с решеткой тусклым светом. Бледная щека испачкана грязью, словно он спал лицом прямо на сыром камне. Волосы — чёрные, спутанные, падают на глаза, скрывая взгляд. Он не двигается, но в позе слишком чувствуется напряжение.

Его голова чуть поворачивается, секунду он смотрит на меня, а потом отворачивается, показывая, что гостей не ждёт. И кажется вовсе меня не узнал.

Я даже немного растерялась, не зная, что делать.

И всё же решительно приближаюсь. Присаживаюсь рядом с решеткой, развязываю свёрток, аромат печеного теста настолько яркий и вкусный в этом голодном по теплу месте, развеивает холод.

— Я принесла тебе вкусностей, — осторожно протягиваю руку через решётку и кладу на край каменной лежанки угощение. — Пирожки с капустой.

Парень всё-таки поворачивается, взгляд хмурый, он явно старается держаться мужественно, но в каждой черте дикая измученность.

— Отравить меня хочешь, да?

Его слова как порез ножом, резко и больно.

— Зачем, мне это делать?

Он смотрит с прищуром взвешивая что-то в уме.

Потом смотрит на пирожки, и снова на меня и опять на румяные золотые корочки, наконец сдаётся и, быстро пересаживается к краю, хватает пирожок.

Жадно откусывает, потом ещё и ещё, запихивая в рот, будто в любой момент еду могут отобрать.

Я поздно понимаю, что нужно было взять и воды. Мысленно ругаю себя, что не подумала об этом.

Сжимаю пальцы на своём подоле.

— Не спеши, я ещё принесу.

Парень замирает, смотрит на меня, а потом смахивает крошки со своей ветхой одежды.

— Не надо, — отвечает.

— Почему? — задаю вопрос и боюсь услышать ответ.

Но он не спешит с ответом, надкусывает пирожок и просто жуёт.

— Откуда ты? Ты ведь не в замке живёшь, верно?

Парень кивает.

— Зачем ты украл зерно? Мог бы просто работать, за это тебе бы дали хлеба. Зачем было рисковать жизнью?

— Никто меня не берёт на работу.

— Почему?

— Ты слепая? — резко бросает он почти с раздражением, будто я задала глупейший вопрос на свете.

Искренне не понимая, о чём он говорит. Он резко выдыхает, как будто что-то внутри него на мгновение сдувается, и резко смахивает ладонью волосы со лба — нервным заученным жестом, в котором больше привычки.

Я сдерживаюсь от вздоха.

Передо мной был амор. С левой стороны часть лба и висок покрыты наростом, твёрдым, словно кора. Он продолжался к виску, деформируя контур лица, не уродуя, а… искажая, делая скулу чуть выше.

Аморы — ящеры которые убивают людей и пожирают их сердца. Они как драконы, только без человеческой испостаси, это и делает их агрессивными хищниками, воплощением инстинкта.

Существует легенда, что первый амор был человеком со второй ипостасью, которого оговорил его собственный отец и изгнал из своего клана, обвинив в измене. Отверженный и забытый, он скитался по мертвым землям, пока его вторая ипостась не взяла верх. Человеческое сознание уснуло, вытесненное зверем. Остались только ненависть, боль и голод.