Наказанная жена Дракона. Служанка Его Высочества

Ни единого следа. Сердце срывается в галоп, спину будто кипятком облили, но от испуга не чувствую боли. Трогаю пальцы, глажу кожу, всё цело.

— Наверное, мазь попала в рану, моя вина, простите, леди Вейн, — Рена пытается сгладить свою вину, но она ни в чём не виновата.

Похоже, она ничего не заметила. А я? Неужели привиделось?

Судорожно выдыхаю и смотрю на пол, где валяются в луже тот самый кожаный мешочек и он, медальон, зловеще горящий рудой в полумраке. Тело покрывается липким потом.

Не привиделось. В нём что-то есть.

Прижимаю руку к дрожащей груди.

— Я сейчас уберу, — отправляется к очагу, где стоят швабры и веники, Рена.

Вбираю в себя воздух и приседаю, чтобы подобрать смертельно опасную вещь. Быстро хватаю медальон, сунув в мешочек, прячу в складках одежды. Не хватало ещё, чтобы Рена подумала, что я украла его из спальни императора, где меня схватили.

— Давайте ещё снимем это, красивая сорочка, столько работы, тончайшее кружево, жаль, что испорчена.

Рена отбросила испачканную кровью сорочку — из последних вещей, что принадлежали ещё недавно мне, и помогла надеть просторную домотканую рубашку со шнуровкой на спине, которую оставила распахнутой.

— Я вам ещё приготовлю горячий ягодный отвар, вчера девушки как раз собрали, — говорит Рена, когда всё убирает, и помогает мне лечь на кровати, — отдыхайте пока.

— Спасибо, Рена, что очень добра ко мне, пожалуйста, тебе запрещено обращаться ко мне титулом, зови меня просто Вейн. Я ведь теперь никто в этом замке, а ты обращаешься ко мне как хозяйке, не хочу, чтобы и тебя наказали.

Женщина хотела что-то сказать, но передумала отчего-то, только глаза погрустнели как-то. И глаза у неё добрые, тёплые, как ранняя осень. Рена помогла лечь на кровать животом и оставила меня. У неё ведь и без меня полно хлопот, а день только начался.

День, сделавший из меня прокажённую.

Лёжа в толстых равнодушных стенах, я достаю мешочек. Снова его рассматриваю, пытаясь найти хоть какие-то знаки или символы, что могли бы сказать об этой наполненной неизвестной страшной магией вещи.

Но ничего.

Зачем же я сняла его, пусть бы оставался на окне. А теперь что с ним делать?

От усилий думать на меня накатывает безумная усталость, раны болят, но ещё больше болит в груди. Прячу его под соломенную перину, замираю.

Осознание произошедшего снова наваливается на меня безжалостной плитой, распяв как Райтфорт в подвале. И мне бы провалиться в сон, но не могу. Перед глазами он.

Райтфорт…

Почему?

Поджимаю губы, чтобы не плакать, но не могу. Тело сотрясается в беззвучном прерывистом рыдании.

Почему он так со мной поступил? Всё же было хорошо. Да, враги напирают, Райтфорт последние полгода находится на обороне, громит аморов, наши встречи редки, и каждая могла стать последней. Этого я боялась больше всего на свете, что однажды дракон не вернётся… Одна эта мысль обращала меня в лёд и лишала дыхания. Но он возвращался. Всегда.

И когда шаги его звучали в коридоре замка, сердце вырывалось из груди. Он обрушивался на меня — весь, целиком. Его руки, голос, огонь, страсть. Он скучал. Это было видно во всём: как смотрел, как шептал, как не мог насытиться мной в ту ночь, как будто знал… что это будет в последний раз.

Он был нежен, словно боялся причинить боль. Я не поняла тогда почему.

А теперь всё стало ясно.

Связь с сиротой из провинции с редкой, почти забытой магией.

Я просто способ получить силу. И когда оказалось, что её недостаточно, что я не принесла ему желаемого — он просто избавился от меня.

Бросив на дно замка, лишив возможности на ещё одну попытку. Забыв о мгновениях, проведённых вместе. Он всегда так смотрел на меня, будто я единственная, кого он желает, и больше не существует никого. Я поверила в это, открылась ему полностью, а он жестоко всё разрушил, растоптав меня обвинениями. Будто и не было ничего между нами.

— Почему ты солгал, Райт?

Почему он смотрел так, если всё было ложью?

Зачем он заставил меня поверить, что я — больше, чем просто кровь с магией?

Я открылась ему. А теперь он забудет меня как сон. И больше не вспомнит. Я позволила ему вырвать с корнями своё сердце. Как же глупо. Нужно было понять это ещё месяц назад, тогда у меня было бы время. Сбежать. Как же глупо, думала, что он так же, как и я, любит.

А теперь вместо любви — одна сплошная рана. Я одна, рядом никого. Ни Милании, которая была мне вместо матери, ни дома, сожжёного врагами.

Теперь я служанка, тень.

— Я тоже забуду тебя, Райт. Больше никогда ты не сможешь ранить моё сердце.

Визуал

Это медальон таинственный

Амелия

Дорогие, а ещё я хочу подгрузить буктрейлер, там все картинки ожившие, но здесь технически сложно сделать поэтому для просмотра можно перейти в мой тг-канал. Там вообще много чего интересного, так что переходите.

Как найти тг, открыть тг и вбить в поисковик имя автора Властелина Богатова

3.

Весь оставшийся день и ночь были как в мутном тумане. Я проваливалась в небытие и всё время слышала голос Райтфорта, обрушивающиеся на меня жестокие и несправедливые обвинения, град ударов плетью и осуждающих насмешливых взглядов. Просыпалась в поту, слышала, как в комнату кто-то входит, как шелестит постель, тихо звучат голоса.

Но не было сил подниматься. И снова проваливалась в пустоту.

Когда я вновь открыла глаза, то в комнате снова никого не оказалось, будто всё, что я слышала, это бред моего воспаленного сознания.

Лёжа на боку, долго смотрю на каменный серый потолок, как чуть покачивается цепь от сквозняка, на цепи должен быть канделябр, но его, видимо, сняли и пользовались обычными подсвечниками.

Внутри ничего, пусто. Как за мутными стеклами окон — безжизненная промозглая пустота.

Бодрые шаги обрывают мои мысли. Громкий щелчок замка, и дверь со скрипом открывается. В комнату входят.

Я собираюсь с силами, чтобы приподняться. Зубы стискиваю, когда спину тянет болью, но уже не такой острой и врезающейся в рёбра и лопатки.

— Не торопитесь, — голос принадлежит девушке, но в нём столько твердой почвы, сколько сейчас в моей попытке сесть на жёсткой перине.

Рассмотреть я её не успеваю, голова начинает кружиться, к горлу подступает ком, а во рту так сухо, как в пересохшем колодце.

— Я еды принесла, нужно поесть.

Облизывая слипшиеся губы, я всё-таки оказываюсь в вертикальном положении, хотя чувствую себя как та самая перина с соломой.

— Я не хочу… — сглатываю и смотрю на ту, кто решил позаботиться обо мне.

Высокая худощавая девушка в грубом мешковатом платье казалась чужой в этой простой одежде — как будто её временно нарядили в ткань, к которой она не принадлежала.

Ветшалый передник, уже запятнанный жиром и брызгами воды, болтался на узкой талии, подчёркивая неуклюжесть формы — но за этой неуклюжестью проступала приятная грация.

Она напоминала лебедя — прямая спина, длинная гордая шея, тонкие запястья и бёдра, будто вылепленные не для работы, а для танца.

Тёмные волосы были заплетены в строгие косы и заколоты сзади туго и практично, но одна прядь — упрямая, тяжёлая — всё равно выпала и прилипла к щеке, когда она наклонилась, ставя тарелку с едой на стол, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Я правда не хочу.

— Рена велела поесть.

Я снова облизываю пересохшие губы, не в силах спорить. Девушка отходит и возвращается с глиняной кружкой в руках.

— Спасибо, — тихо говорю и принимаю питьё.

Пресная вода немного утоляет жажду.

— Меня зовут Амелия, мы будем жить в одной комнате, там, — указывает на дальнюю койку, — Гвендолин.

Значит, это их голоса я слышала во сне: напряженный Амелии и фирканья Гвендолин.

— Вот здесь твоя новая одежда, — касается тумбочки. — Посмотришь потом, разберёшься. Рена сказала, что тебе ещё три дня отдых нужен. Но Железоморд не любит, когда постель занята просто так.

Она умолкла, глядя куда-то в сторону, будто ждала, что я сама всё пойму.

— Он уже спросил, в каком ты состоянии, — голос её стал тише. — Я сказала, что ты не стоишь на ногах. Что путаешь слова. Что боишься света. Всё что нужно. Пока хватит. Но он снова придёт.

Имя повисло в воздухе как гвоздь. Железоморд… Мартрук, поняла я.

Не титул, не фамилия — отголосок боли. Слуги, видимо, звали его так за спиной. И у этого прозвища был вкус — железа на языке.

Амелия поставила кружку на край стола, почти бесшумно.

— Мне нужно идти работать. Отдохни. Если можешь.

И, уже уходя, добавила почти шёпотом:

— Я тебя прикрою.

Она уходит, а я смотрю ей вслед. Лонгард огромный замок, в его масштаб мог войти целый город. Одного дня не хватит, чтобы обойти все эти башни, коридоры, бесконечные комнаты, залы и подвалы. За целый год мне это ещё не разу не удавалось, ограничивалась тронным залом, жестким крылом и спальней Райтфорта. Кто в нем живёт — мне неизвестно, но зато об этом хорошо знает Мартрук.

Моргаю и отвожу взгляд от дверного полотна, смотрю на миску, оставленную Амелией на тумбочке, в ней молочного цвета каша.

Беру деревянную ложку и молча мешаю полужидкое варево. Подношу ко рту и пробую. На вкус — овсяная каша, без ягод и масла, обычная, на воде. Но есть я не стала не поэтому, просто не хотелось.

Откладываю ложку. Осторожно собираю волосы и чуть приспускаю рубашку. Пальцами касаюсь ран. Больно, но они уже не мокрые, чуть затянулись и не жгут, разве что немного ноют, но это уже не страшно. Мазь, пахнущая травами, на коже помогла.

Замираю, уставившись на свою смятую подушку, ладонь тяжелеет, вспоминая вес и холод драгоценного и опасного украшения.

Несколько мгновений не двигаюсь, но затем откидываю подушку и беру кожаный мешочек в руки, сглатываю, чувствуя, как учащается пульс.

Он был не простой, я чувствовала это. И не понимала, насколько опасная в этом медальоне магия. А ещё от него веяло бедой. Не к добру этот голубь появился в тот момент, когда меня схватили. Теперь я чувствую, что это не случайно.

Нужно избавиться от него. Сжимаю мешочек и встаю на ноги.

В глазах темнеет, спина — словно налитая свинцом. Я ступаю по холодному полу, хватаюсь за ручку оконной рамы, открываю.

Холодный воздух пахнул в лицо свежестью и инеем, а следом — вонью сливных ям. Видимо, за соседними каменными стенами находилась прачечная.

После подвалов и темноё холодное небо, затянутое облаками, невыносимо светлое, чтобы разглядеть всё лучше.

Сжимая проклятый медальон, я заношу руку, чтобы выбросить его. Но перед глазами вспыхивает алый цвет камня, потом тёмная кровь, смешанная с яростью Райтфорта.

Меня пробирает дрожь, на глаза снова наворачиваются слезы, когда я вспоминаю о нём.

— Выброси его, Ливейн, — шепчут мои губы в холодном воздухе.

Костяшки белеют на моих пальцах, они не хотят разжиматься. Что, если это не зло, а, наоборот, помощь или подсказка?

Оставаться здесь я не хочу, быть служанкой ему, в его замке на всю жизнь… одна эта мысль убивает. Я сирота, но не вещь, у меня живое сердце, пусть жестокий дракон растерзал его.

Открываю створку тумбочки. Внутри и в самом деле одежда, целая стопка, выгружаю всё на кровать. Платья, юбки, фартуки, что-то из тёплой одежды, в том числе и женские чулки, нательные рубашки, и всё из грубого льна и сукна, что положено носить простолюдинке и черни. Хорошо, что всё чистое.

Принимаюсь зашнуровывать нательную рубашку, хорошо бы подождать, пока раны хотя бы покроются коркой, но у меня нет для этого времени, скоро нагрузка работой, и вырваться будет сложнее, находясь на виду у всех. Пока меня никто не знает, не видел, а только слышал.

Натянув на ноги колючие чулки, я надеваю простое, такое же, как на Ханне, платье поверх подъюбника. Тунику из сукна подвязываю верёвкой вместо пояса.

Волосы заплетаю в две тугие косы и завязываю сзади в причёску.

Одежда царапает кожу, задевает подсохшие раны, так что до нутра достаёт. Но всё терпимо. Мешочек с медальоном я надеваю на шею, прячу за пазуху. Покрываю голову вязаной шалью, больше предназначенной кутать поясницу, чтобы женское не застудить.

От проделанных усилий хотелось одного: упасть опять на кровать.

Коридор поглотил меня в свое каменное нутро, как огромная рыба, едва я вышла за порог.

Колени дрожат, все вокруг плывёт, тело клонит к земле, меня пробирает дрожь от усилия переступать ногами. Но ещё одна ночь здесь невыносима. Зная, что Райтфорт сейчас, в это время здесь, дышит, ходит, ест и не вспоминает обо мне. А возможно, пригласил в постель другую.

Сжимаю зубы и спускаюсь с лестницы. Каждая каменная ступенька — это мука. Чем ближе я к выходу из этой темницы, тем громче кричит разум, что я не смогу уйти далеко. Не хватит сил.

Но я упрямо толкаю дверь и выхожу на улицу.

Пасмурно, холодно, ночью снова был дождь, и воздух здесь почти ледяной, он наполняет лёгкие, приносит облегчение.

Во дворе людно, здесь полно слуг, все что-то делают, куда-то идут, что-то несут, везут на тележках, тащат, в воздухе запах куриного помета и мокрой соломы. Разносится конское ржание, скрип дверей, стук молотов, что-то громыхает, шелестит, двигается.

Голова закружилась, будто кто-то раскрутил меня в бешеном хороводе, и я уцепилась за шершавый камень стены, чтобы не рухнуть на землю. Пальцы скользят по влажному мху, но цепляются за выступ — ещё секунда, и я бы потеряла равновесие.

Знакомый свист и топот разносятся в воздухе, взметая стаю ворон с зубчатых стен. Чёрные крылья хлопают в панике, и перья медленно кружатся в сыром воздухе будто пепел.

Я резко прижимаюсь к холодному камню, затем осторожно выглядываю из-за угла, чтобы понять, что происходит.

На землю, в грязь, пропитанную дождём и потом, падает мальчишка. Лет не больше тдвенадцати — худенький, с растрепанными волосами цвета вороного крыла. Из его рук выскальзывает полупустой мешок, и зёрна рассыпаются по грязи, как жалкие золотистые бусины.

Над ним возвышается стражник. Кожаные латы на его груди сверкают тускло, словно старая монета, а борода, заплетенная в грубые космы, колышется от тяжёлого дыхания. Но страшнее всего — кнут в его руке. Толстая, в прожилках кожи плеть, кончик которой уже тёмный от засохшей крови.

Я холодею. Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь звон в ушах. Дергаюсь, чтобы спрятаться, убежать, но будто примёрзла к камню.

Стражник резко заносит руку, и кнут со свистом рассекает воздух.

“Щёлк!”

Зажмуриваюсь, но тишина. Ни единого звука.

Мое дыхание перехватывает, гнев застилает ум, закипает в груди ядом.

Открываю глаза.

Ещё удар — кнут цепляет щёку мальчишки, оставляя тонкую кровавую нить. Ещё — и красная отметина расцветает на его бледной шее.

Кинувшись вперёд, я заслоняю мальчика.

— Прекратите! — останавливаю наказание.

— Это ворюга! Зерно из амбара тащил! — гаркнул бородатый громила и шагнул ближе, хрустнув пальцами. — Или ты с ним заодно, девка? — добавляет он, вынимая кнут с пояса и играя им в руке.

— Нет! — испуганно мотаю головой, с трудом сдерживая стон, поздно понимаю, что могу тоже получить ещё плетей. — Почему вы его бъёте, он же ребёнок, — голос слабеет, я пячусь, когда страж оглядывает меня с ног до головы.

— Я не ребёнок! — вскидывается паренёк, лицо перекошено от боли, кровь струится сквозь пальцы, которыми он зажал рану на плече.

— А я думаю, ты с ним заодно! — рычит бородач, сверля меня глазами. — Кто ты вообще такая?! Откуда объявилась? Кто пустил?

Мне становится холодно, как в ледяной воде. Сердце ударяет в груди — сдавленно, обречённо. Глаза охранника — как змеиные: узкие, жгучие, ищущие, за что укусить.

— В кандалы их обоих! — хватает парня за шкирку, словно дохлого котёнка, а меня бьёт меня рукоятью кнута в бок. — Крысы, будете знать, как по нашим амбарам шариться!

— Оставьте её, она с нами! — наскакивает как лисица из засады Амелия, и откуда взялась? — Это новая служанка, не трогай её, отпустите.

Хватка на моём плече слабеет и я тут же вырываюсь, чувствую как следы пальцы пронизывают локоть отдается в плечо. Охранник снова въедливо окидывает с ног до головы. Теперь запомнит. И многие запомнят. Как жену правителя меня знает лишь часть высшей знати, слуги — только самые приближенные, как и несколько охранников из свиты Райтфорта.

Теперь никто не узнает, только Вейн — новую служанку замка. Ливейн умерла в том подвале.

Охранник отступил.

— Пойдём, — тащит меня за собой Амелия.

Мальчика же грубо пихают в сторону каменных строений.

— Что с ним будет? — сжимаю руку Амелии.

— В темницу посадят… — уклончиво отвечает девушка.

— А дальше?

— За воровство наказывают, не знаешь разве? — бросает сердито. — Если повезёт, просто обожгут пальцы.

Я даже приседаю от ужаса. Знаю, что в Вельдии законы суровые — это известно всем. Но…

— Вейн, тебе не следовало выходить, зачем ты на задний двор пошла? Кто тебе разрешал? Попадешься охране три шкуры сдерут, — насупивается Амелия, когда мы вновь оказываемся в комнатушке.

Стаскиваю с головы шаль и губы поджимаю — больно. Чувствую, как ткань к спине липнет. Амелия замечает мои страдания, заглядывает за спину. Хватает меня за руку и заставляет сесть на стул, бросается к очагу, наливает воду в чугун, подступает ко мне снова.

— Снимай, — осторожно тянет одежду с меня, помогая развязать шнуровку.

Что сказать, платье я испортила, как и сорочку.

— Попробую постирать, — огорчается девушка.

— Я не хотела, — виновато смотрю на неё.

— Тебе пока что лучше нас слушаться, — бросает в таз вещи Амелия и подхватывает чугун, выливая согретую воду в ковш. Затем берёт выстиранные со вчерашнего дня лоскуты, смачивает и приближается сзади, присаживаясь на другой свободный стул.

— Сама себе вредишь. За что тебя так?

Задает вопрос, которого я не ожидала. Вздрагиваю, когда Амелия прикасается влажным лоскутом к коже, как будто к стеклу.

— Провинилась, — отворачиваюсь, сжимаясь.

— В постели не удовлетворила? — голос её сух, почти будничен, словно такое происходит сплошь и рядом.

Краснею так, что горит не только спина, но и лицо и уши. А затем внутри вновь вспыхивает гнев.

— Законами начали злоупотреблять, что позволяет себе правитель, то и позволяют себе его поданные, — шипит Амелия.

Мелания говорила, что этот закон позволяет мужчине прикрыть любую жестокость правом главного. Со временем традиция укоренилась и стала нормой. Теперь даже судьи ссылаются на него, если женщина не так посмотрела, не то сказала, не так отозвалась в постели.

— Знаешь, — продолжает Амелия, отжимая тряпку, — когда власть даёт мужчинам возможность наказывать за несбывшиеся фантазии, фантазии превращаются в кандалы, — она чуть сжимает мои плечи и, наклонившись, радостно произносит: — Уверена, когда-нибудь они поплатятся.

Я резко обернулась.

— Такое вслух нельзя произносить.

Амелия смеётся и отстраняется, прикладывая лоскут к другому участку.

— Люди любят строить ожидания. Особенно мужчины. Им проще придумать тебя, чем узнать, — продолжила.

Опускаю взгляд. А Райтфорт пытался меня узнать, или я была всего лишь постельной грелкой? Горько осознавать, но женщины тоже впадают в собственные иллюзии. Я жестоко обманулась.

Молчание затягивается. Только капли со стекающих лоскутков разбиваются о деревянный пол.

— Вейн не вини себя, — вдруг кладет руку на плечо легонько, склоняется ко мне, — ты красавица, посмотри какие у тебя глаза, синие, как кристальная вода, цвет волос как золото. А он неправ, ясно? Беречь должен тебя как драгоценность, гад он, поняла?

Облизываю пересохшие губы, и хочется вновь плакать.

Нет, хватит. Больше никогда.

— Вот что, я не знаю, откуда ты, расскажешь как-нибудь потом, если захочешь, а сейчас давай дружить. Ты очень хорошая, под кнут кинулась заступаться, хотя сама в синяках, доброта редкость в этом замке, — наконец говорит она с грустью.

Я опускаю глаза. Голый пол под ногами расплывается в слезах — не от боли, от бессилия. Я не собиралась оставаться в этом гнилом Лонгарте. Но побег сорвался. И всё же… я не сдамся. Не сдамся.

Перед глазами вспыхивает образ мальчишки — худой, ободранный, с горстью пшена, прижатой к груди как последняя надежда. Его глаза — те, что глядели с дерзостью сквозь боль — теперь будто прожигают мне грудь изнутри. Я не могу оставить это..

Вельдия никогда не бедствовала, это сильная могущественная империя, со своими запасами. Враги, набеги аморов, конечно, истрепали её окраины, отрезали торговые пути, ведь это не первый раз, никогда не было такого, чтобы в хлевах не хватало корма.

Впрочем, какая мне теперь в том разница, теперь я никто. Единственное, что хочу, это бежать, как можно дальше от Вельдийской империи, от Лонгарта, от Райфорта…

Я вновь смотрю на цепи на потолке, где должны висеть канделябры. И тут до меня доходит страшное понимание.

В Лонгарте иссякли не только продовольственные запасы, но и магия? Там наверху магией пропитаны сами стены. Столы гнутся под тяжестью блюд, пахнет жареной дичью и сладостями, от шёлка на платьях рябит в глазах, серебряные кубки полны вина, кольца, броши, резные шпильки — всё в достатке. Я жила весь год в Лонгарте и не знала как всё под моими ногами рушится.

Райтфорт никогда не посвящал меня в политику и дела замка — он считал это удел мужчин, поэтому я даже не знаю, кто держит хозяйство, кто ведёт счета, кто распоряжается поставками. Кто кормит людей внизу. Если вообще есть кто-то.

Кроме Мартрука — серого управляющего, чья власть вплетена даже в стены. Его рука касалась всего, кроме женского крыла. Хотя нет — и туда он успел вторгнуться, когда явился со стражниками за мной.

Что я о нём знаю?

Разве что, его отправил сюда сам император, которому Мартрук служил верой и правдой.

Сжимаю виски пальцами. Тогда я ничего не понимаю.

Мелания говорила однажды, что настанут времена, когда магия исчезнет, а вместе с ней и Вельдия. И род драконов… Я думала что она просто верила старым поверьям.

Стало страшно.

— Сейчас тебе лучше в кровать, если Железоморд узнает, мало не покажется, — Амелия отставляет таз и смахивает со лба прядь, выбившуюся из скрученного в жгут платка повязанного вокруг головы.

— Выходит, он здесь главный? — поворачиваюсь к ней.

— Главный, — коротко кивает, вешает полотенце на верёвку. — И лучше не попадаться ему на глаза без нужды. Он не любит беспорядка. И жалости в нём нет. Ладно, мне пора. До вечера нужно перестирать ворох одежды, но я поищу тебе платье. Ходить в этом не дело.

Я поднимаюсь со стула и тянусь к приготовленным вещам.

— Я с тобой, помогу перестирать, из-за меня ты время потеряла.

— Ещё чего, — упирает в бока руки Амелия. — Всю одежду испортишь, раны ещё не зажили. Лежи лучше, потом поможешь, не убежит от тебя работа, пальцы натереть ещё успеешь мозолями, и лежать никто не даст. Поэтому пользуйся.

Я киваю, сжав губы.

— Спасибо Амелия, что вытащила от стражей.

— Поспи, наберись сил, завтра, никто не даст тебе лежать на кровати.

Амелия улыбается быстро, почти незаметно, будто ей редко говорят простое "спасибо". Подбирает таз, лоскуты, уходит, оставляя за собой лёгкий запах мыла и влажной ткани. И я остаюсь в тишине, слишком глубокой, чтобы не чувствовать её тяжести.

Тело словно ломается изнутри. Кости гудят, плечи тянут вниз. Я едва натягиваю на себя грубую рубаху, ложусь на живот, прячу лицо в подушку. Закрываю глаза.