Наказанная жена Дракона. Служанка Его Высочества

И вот у берегов реки он увидел её.

Девушка, словно из света и воды. Чистая, невинная. Амор почувствовал — нет, не запах крови, а нечто забытое. Теплое и болезненное. Он вспомнил себя. Почти невозможное случилось: чудовище вновь стало человеком. Между ними вспыхнула истинная любовь. Возлюбленная подарила ему первенца.

Но когда впервые увидела его — ребёнка с чешуей вместо кожи, с крошечными когтями и глазами, не мигающими, как у ящерицы — ужас задушил любовь. Она сбежала, оставив младенца в колыбели.

Так появились проклятые… не драконы и не совсем люди.

В основном они образовывали свои кланы. Редко проклятые живут среди обычных людей, а если и живут, то как неприкаянные.

С ними Вальдия и воюет.

Они не могут перевоплощаться, как их прародитель. Но они унаследовали нечто другое: власть над аморами. Сильнейшие из них могут управлять одной или даже целой стаей этих существ, пользуясь тайной магией.

Один проклятый — и десяток крылатых убийц над городом. В этом их страшная сила.

Парень заметил мой взгляд, но не отодвинулся. И в этом было столько усталости, словно он нёс на своих плечах вес всего мира. Сердце сжалось.

— Будешь меня дальше кормить? — усмехается парень, откусывая пирожок. В его голосе слышится неверие, будто он боится, что я передумаю и исчезну.

Я сглатываю, а в груди всё омрачается. Проклятые враги, на них клеймо, они уничтожили мой дом, наслав своих чудовищ, когда умерла Мелания, я возненавидела их так же, как и все остальные, за разрушенные дома, сожженные земли, смерти невинных.

Делаю сильный вдох.

— Как… как тебя зовут? — спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос был ровным, не прозвучал как-то холодно, хотя внутри ростёт ледяная стена.

“Ливейн, не надо, перед тобой обычный человек, просто ребёнок, который очень голоден и которого не кормили со вчерашнего дня.”

И ещё неизвестно, когда он вообще в последний раз ел.

Сердце сжимается сильно, и стена тает мгновенно, вода которой смывает боль.

— Коул, — отвечает он.

— Сильное имя. Кто тебе его дал? — интересуюсь осторожно, стараясь не спугнуть, чтобы узнать, есть ли у него родные, те, кто мог бы о нём позаботиться.

— Я сам, — с гордостью признается он и берёт второй пирожок. Ест уже не так быстро, словно насыщается не только едой, но и моим вниманием, и всё больше поглядывает на меня с любопытством.

— Зачем ты так рисковал?

Коул перестаёт жевать и смотрит хмуро. В глазах словно пробуждается настороженность.

— А ты мне так и будешь вопросы задавать? Какое тебе дело?

Я замираю от грубости, но делаю терпеливый вдох.

— Хочу помочь, — честно отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, и словно сама себя проверяю, я ведь ещё не ушла, почему-то. Могла бы, и нужно это сделать, в каждом проклятом потенциально десяток смертоносных аморов, что жгут границы.

Парень громко фыркнул — не поверил, и был прав. Я и сама не понимаю себя, зачем пришла, что хочу узнать? Но чувствую, что должна, чувствую как тепло становится и забывается недавний кошмар, который обрушил на меня мой муж. Бывший муж.

Коул мочит, наблюдает, словно пытаясь разгадать мои истинные намерения. Взгляд падает то на застиранную шаль, то на платье из грубого льна.

— Как ты мне можешь помочь? — голос его хриплый, будто застрял между гневом и усталостью. — Сама на подножном корме здесь… Вчера плетей могла получить, — морщится он, доедает пирожок и садится удобнее, но чуточку ближе.

И эта надежда, искра доверия в его жесте, словно крик в пустоту. Ну точно как бездомный щенок, который боится, но хочет тепла, и эта надежда ещё не разрушена, не растоптана. Я узнаю себя в нём — до боли узнаю. Именно так я смотрела на Райтфорта, именно так просила пощады. А он… оттолкнул.

Как легко можно ожесточиться.

Хочу узнать историю этого мальчика, но ещё больше — вытащить его отсюда, дать то, чего лишили меня. Я чувствовала, что не могу просто так уйти, оставив его дожидаться наказания. Я должна как-то помочь. Но как?

Облизываю губы и смотрю в сторону, откуда доносятся голоса стражников.

Судорожно сжимаю решётку и быстро говорю:

— Я попробую вытащить тебя отсюда.

— Зачем тебе это? — морщится он болезненно, но голос уже не такой холодный.

— Я… тоже хочу сбежать. Мы сбежим вместе. Вместе же веселее? — улыбаюсь я.

И вдруг лицо Коула тоже преобразила улыбка.

Но радость была недолгой. Под сводами пронёсся глухой стук. Камень о железо. Звук, будто кто-то предупреждает — время вышло, уходи!

Визуал

Темницы

Поварня, где обедали девушки

Дорогие, следующая прода будет 26, не скучайте, чтобы наша история горела зажгите для неё звёздочек - https://litnet.com/shrt/P2x6

6.

Подрываюсь на ноги. Холод от каменного пола успел впиться в колени, но я его почти не чувствовала — внутри уже бурлила решимость.

Недолгий разговор, но я успела понять слишком многое. Коул почти не говорил и всё же говорил всем своим видом, каждым взглядом. В нём не было ни страха, ни гнева. Только молчаливая стойкость и что-то, похожее на… усталое смирение? Нет — не смирение. Скорее, осознание, что ничего не изменить. Аморов будут ненавидеть, всегда.

Именно это и пугало больше всего. Он не молил о пощаде, лишь смотрел со спокойствием, будто заранее знал, что я, как и все, оставлю его.

— Я вернусь, а ты будь готов, — твёрдо обещаю я и спешно отступаю.

Почти бегом преодолеваю скользкую лестницу, теперь кажущуюся пустяком, и взлетаю по ступеням. Гул голосов стражи проникает в подземелье, я сбавляю шаг.

— А что с этим воришкой? Второй день сидит в темнице, есть не даём. Подохнет, кто труп выносить будет? — слышу я недовольный голос одного из стражников и замираю.

— Какой он воришка, — сплёвывает другой. — Это амор. Мартрук приказал повесить его завтра на рассвете.

Меня пронзает холод, дыхание сбивается.

— Только чтоб без лишнего шума. Не хватало ещё смуты из-за того, что проклятый выродок в замок пролез.

— И вообще, хватит трепать как баба. Расходимся.

Отталкиваюсь от стены и пролетаю двор, почти земли не касаясь, скользнув тенью в ворота и в свой двор.

Иду и не вижу ничего перед собой. Всё расплывается в серой пелене. Голова тяжелая, как будто наполнена расплавленным свинцом, а грудь — словно налита горячим камнем, который давит, душит, заставляет сердце биться в бешеном неровном ритме. Оно стучит так громко, что, кажется, слышно даже сквозь стены.

“Завтра повесят…”

Фраза вонзается в сознание как лезвие.

Чей это приказ?

Райтфорт…

Тяжело вздыхаю. Нет, он не может быть настолько жестоким, чтобы отдавать такие приказы. Спина тут же отдаётся фантомной болью, когда я снова думаю о нём.

Что я о нем знаю? Ничего. Он стал другим, холодным, непредсказуемым и опасным. Или был таким, а я не замечала.

Прижимаю пальцы к вискам и тру, пальцы впиваются ледяными отпечатками. Стискиваю зубы, прогоняя мысли о нем.

Он предал. Отверг. Вырви его из сердца наконец, Вейн, хватит.

Коул, даже если он проклятый, ничего не сделал плохого, за что ему такая участь?

— Вейн, где ты была?! — налетает на меня Амелия, застав врасплох, хватает за руку и с беспокойством смотрит в сторону ворот, перехватывает руку и тянет в сторону прачечной.

— Я тебя ищу везде, — уже шёпотом, — ты что, всё-таки к нему ходила, Вейн?

— Мне нужно было, его не кормят.

— Вейн, — хмурится Амелия. — Ты сама едва выжила, о себе лучше подумай. Забудь об этом воришке, он сам виноват.

— В чём? Что с голоду умирает? — бросаю в ответ. Она не видела его глаза, не видела эту усталость, истерзавшую сердце. — Я не верю, что он способен причинить кому-то вред. Его повесят утром.

Амелия замирает. Смотрит на меня пристально. Долго, изучающе.

Затем поправляет фартук резким движением — будто смахивает не только складки ткани, но и мои вопросы.

— Идём, у нас много работы, — холодно отвечает, разворачивается и направляется к прачечной.

Смотрю ей вслед.

Никто не виноват, что всё так происходит.

Ноги двигаются с трудом, грудь вздымается неровно, будто легкие отказываются принимать воздух. Он вырывается прерывисто, горячими толчками.

Служанки вокруг устало вытряхивают пыль из одежды. Их движения привычные.

А я ничего не могу.

Бессилие накатывает волной, давит тяжелее, чем груз мокрого белья. Плечи опускаются сами, будто кости вдруг стали мягкими.