Раб моего мужа

Не слишком ли откровенный вырез? Она стянула кружево рукой. А волосы? Что с ними делать? Разложить по плечам? Нет, так будет слишком жарко. Лучше откинуть за спину

— Господи, как же душно! Надо открыть окно!

Распахнув занавески, Элизабет обнаружила за ними балконную дверь. Она приоткрыла створку, и в комнату сразу хлынул свежий воздух, напоенный сладким цветочным ароматом. Элизабет глубоко вдохнула, наслаждаясь благоуханием, но тут на лестнице раздались шаги.

Он идет!

Элизабет метнулась к кровати и села на край. Сердце заколотилось, подмышки взмокли. Господи, еще не хватало вспотеть!

Бессознательно кусая губы, она прислушивалась к шагам. Может, это не он?.. Но тут скрипнула входная дверь. Элизабет вздрогнула и вскочила на ноги.

На пороге показался Джеймс. Она набрала воздуха, собираясь что-то сказать, однако муж, даже не взглянув на нее, направился к балконной двери.

— Зачем ты открыла балкон? — с неудовольствием бросил он, закрывая створку. — Хочешь напустить комаров?

— Простите, — пролепетала Элизабет, чувствуя, как от напряжения сводит плечи.

Задернув занавески, Джеймс повернулся к ней. На нем был халат из узорчатого бордового шелка. В глубоком вырезе виднелась белая грудь, поросшая темными волосами. Элизабет смущенно отвела глаза.

— Как тебе спальня? — поинтересовался Джеймс.

— Чудесная, — ответила она, радуясь, что муж больше не сердится.

— Что-нибудь еще нужно?

— Спасибо, у меня все есть.

— Не стоит по ночам открывать окна. Здесь полно насекомых. Наутро будешь вся в волдырях.

— Я не знала — Элизабет облизнула пересохшие губы. — Просто здесь очень жарко.

— Пришлю к тебе негритенка. Он будет тебя обмахивать всю ночь.

— Всю ночь? Спасибо, но это лишнее. Мне бы не хотелось никого утруждать.

— Пустяки. Мне вовсе не трудно, я просто пошлю за ним слугу.

— Но я имела в виду негритенка

Джеймс с усмешкой покачал головой.

— Моя дорогая, — снисходительно произнес он, — сразу видно, что ты северянка, и не имеешь ни малейшего представления о рабах. Они созданы для того, чтобы нам служить. Это их предназначение.

Элизабет не нашлась с ответом. Она и впрямь слишком мало знала о рабах, чтобы возражать. Джеймс сделал шаг к ней и продолжил:

— Дорогая, запомни раз и навсегда: черномазые не такие как мы. Доброту они принимают за слабость, а жалость — как позволение сесть хозяину на шею. Они словно дети: дай им волю — станут делать все, что вздумается. Поэтому мы должны быть с ними строги. Ради их же блага.

Пока он говорил, расстояние между ними сокращалось. Наконец Джеймс оказался так близко, что Элизабет обдало запахом табака и спиртного. Она невольно отодвинулась, но тут же одернула себя. Он теперь ее муж.

— Спасибо за совет, сэр, — пролепетала она, рассеянно теребя кольцо, тесно охватившее палец. — Просто у нас никогда не было черных слуг. Правда, на папиных фабриках работает несколько негров, но...

— Раздевайся!

— Что? — Элизабет нахмурилась, сбитая с толку тем, что он оборвал ее на полуслове.

— Снимай ночную сорочку!

Вскинув голову, Элизабет взглянула в его глаза. Муж выжидающе смотрел на нее.

Она сглотнула и потянула за тесьму, стягивавшую вырез сорочки. Бантик развязался.

Элизабет застыла в растерянности, но Джеймс даже не шелохнулся, чтобы помочь. Тогда она глубоко вдохнула, ухватилась за подол и стащила сорочку через голову. На миг задержала ее в руках, прикрывая грудь, однако под требовательным взглядом мужа уронила на пол.

Теперь она стояла перед ним обнаженная, и от стыда ей хотелось провалиться сквозь землю. Джеймс неторопливо осматривал ее с головы до ног. По телу пробежали мурашки, а он, казалось, намеренно медлил, наслаждаясь ее все возрастающим замешательством.

Она его разочаровала? С ней что-то не так? Может, у нее есть какой-то телесный изъян, о котором она до сих пор не подозревала? Иначе почему он просто смотрит и молчит?

Может, дело в груди? Слишком маленькая? Слишком большая? Или не такой формы?..

— Розовые, — наконец произнес Джеймс. — Я так и думал.

— Что?

— Неважно. Ложись на живот!

Элизабет так растерялась, что не сразу поняла смысл его слов.

— Я неясно выражаюсь? Ложись поперек кровати, на живот! — раздраженно повторил Джеймс.

С ней еще никто не разговаривал подобным тоном. Но стоять обнаженной перед полностью одетым мужчиной и спорить было выше ее сил. Она молча подошла к постели и легла лицом вниз.

Джеймс склонился над ней и небрежно отбросил волосы со спины. Его ладонь медленно скользнула вдоль позвоночника. Элизабет затаила дыхание.

Муж звонко шлепнул ее по ягодицам, и она вздрогнула от неожиданности и хлесткой боли.

Затем он схватил ее за лодыжки и наполовину стащил с кровати, так что ей пришлось опуститься коленями на ковер. Сам Джеймс тоже опустился позади нее.

Оказавшись в позе, выставлявшей напоказ самые сокровенные части тела, Элизабет едва не умерла от стыда.

Она попыталась подняться, но ладонь Джеймса властно легла ей на поясницу, не позволяя пошевелиться. Элизабет почувствовала, как его пальцы ощупывают ее промежность.

Она попробовала отползти, но Джеймс удержал ее на месте. Навалившись сзади и обхватив под животом, он грубо надавил чем-то твердым на нежную плоть.

— Не надо! — пробормотала она, вжимаясь в край матраца.

— Тихо! — рыкнул Джеймс.

Он резко подался вперед, и Элизабет вскрикнула от боли. Муж не обратил на это никакого внимания и начал двигаться в ней туда-сюда. Она смяла пальцами простыню и закусила губу, чтобы не застонать. Между ног резало и жгло, каждый толчок мучительно отдавался в животе.

Тело покрылось испариной, по щекам текли слезы, а Джеймс продолжал, все ускоряя темп. Боль, хлюпающие звуки, безжалостный напор — все было настолько мерзко и унизительно, что Элизабет казалось, будто это кошмарный сон.

Когда Джеймс издал протяжный стон, сделал еще несколько толчков и замер, придавив ее к кровати, Элизабет почувствовала себя жестоко обманутой.

И это все?

Неужели именно это называли кульминацией любви, слиянием душ и тел, которое воспевали в романах? Неужели ради этого влюбленные страдали и преодолевали препятствия? Ради этого отвратительного животного совокупления?

Джеймс выпустил ее и поднялся с ковра. Элизабет, глотая слезы, забралась на кровать и натянула простыню до самого подбородка.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказал муж, и в его голосе ей почудилась издевка.

Едва за ним захлопнулась дверь, Элизабет вскочила с постели и бросилась в уборную. Она забралась в остывшую ванну и, зачерпывая воду ладонями, принялась плескать ее на себя, пытаясь смыть грязь, в которой, как ей казалось, ее изваляли с головы до ног.

Между бедер щипало. Проведя там ладонью, Элизабет увидела на пальцах кровь. Кажется, так и должно было быть в первый раз?

Но почему Джеймс обошелся с ней так грубо? Взял ее в унизительной позе, не приласкал, не поцеловал Чем она заслужила подобное обращение?

Выбравшись из ванны, Элизабет принялась вытираться еще влажным после купания полотенцем.

«Уеду! Завтра же отсюда уеду!» — шмыгая носом, бормотала она.

На пальце тускло блеснуло обручальное кольцо. Элизабет попыталась его стянуть, но пальцы слегка распухли от жары, и кольцо не поддавалось. Оставив тщетные попытки, она сползла на пол, закрыла лицо руками и разрыдалась.

Никуда она не уедет. Без веской причины брак не расторгнуть. А даже если это каким-то чудом удастся, клеймо разведенной женщины запятнает ее репутацию до конца дней.

Это была ловушка.

И самое страшное — она загнала себя в нее сама.

Глава 3

Задув свечу, Элизабет легла на кровать и закуталась в простыню. Слава богу, у них с мужем отдельные спальни. Сейчас ей необходимо просто побыть одной.

Джеймс Фаулер оказался не сказочным принцем, а мужланом — бесцеремонным и черствым. Но, как знать, может, все так и должно быть?

Наверняка в романах многое приукрашивают, а на деле супружеский долг именно таков: постыдный, тягостный и неприятный. Удовольствие в постели — удел мужчин, а женщине полагается быть хорошей женой и матерью.

Ладно, что толку сейчас об этом рассуждать? Разве у нее есть выбор? Остается только смириться и как-то налаживать отношения с Джеймсом и его матерью.

Элизабет повернулась на другой бок, поудобнее устроилась на подушке и попыталась уснуть, но тут кто-то несмело поскребся в дверь.

— Кто там? — Приподнявшись на локтях, она настороженно вгляделась в темноту.

— Миссис — раздался приглушенный детский голос. — Это Майк. Масса велел вас обмахивать, пока вы спите.

— Ничего не нужно, Майк. Иди спать.

— Пожалуйста, миссис, — заканючил он. — Масса меня побьет.

— Господи! — Она закатила глаза. — Ну так скажи ему, что я тебя отослала.

— Ну ми-исис!

В голосе зазвенели плаксивые нотки, и Элизабет со вздохом сдалась:

— Ладно, входи.

Дверь приоткрылась, и в спальню прошмыгнул негритенок. Он нес свечу, и в ее скудном свете Элизабет смогла его разглядеть. Круглая голова с выпуклым лбом казалась слишком большой для тщедушного тельца, а опахало из пальмовых листьев, которое мальчик держал в руке, было едва ли не вдвое длиннее его самого.

Майк улыбнулся. У него не хватало молочного зуба, отчего улыбка казалась одновременно трогательной и забавной.

— Спасибо, миссис.

Элизабет пожала плечами.

— Да не за что.

Она улеглась поудобнее, а Майк встал возле кровати и принялся изо всех сил размахивать опахалом, гоняя по комнате горячий воздух.

Стало немного приятнее, и Элизабет закрыла глаза. Но сон не шел. На душе скребло оттого, что она заставляет работать ребенка. На отцовских мануфактурах тоже трудились дети, но то были подростки, а этому мальцу на вид едва исполнилось пять.

— Сколько тебе лет? — Элизабет снова посмотрела на Майка.

— Э-э-э — Негритенок поднял глаза к потолку, и его губы беззвучно зашевелились.

«Он не знает ответа на такой простой вопрос?» — удивилась Элизабет.

— Семь, — без особой уверенности произнес мальчик.

— Семь? Хм Я бы не дала тебе и шести.

Майк ничего не ответил, лишь с таким усердием заработал опахалом, что у Элизабет зашевелились волосы на висках.

— Твои родители тоже живут в «Персиковой долине»? — поинтересовалась она.

— Да, миссис, — закивал Майк. — Мамка работает в поле. Ее зовут Люси.

— А отец?

Мальчишка помотал курчавой головой.

— Папки у меня никогда не было, миссис.

«Странно, — подумала Элизабет. — Неужели его мать не знает, от кого родила?.. Впрочем, какое мне дело? Уже, наверное, за полночь. Надо попытаться уснуть».

Она хотела повернуться на другой бок, но тут Майк смачно зевнул. Элизабет не придала бы этому значения, однако мальчик, заметив ее взгляд, испуганно вытаращил глаза, поспешно прикрыл рот ладонью и весь сжался, словно ожидая удара.

— Спать хочешь? — поинтересовалась Элизабет.

— Нет, миссис, — заверил Майк и с удвоенной силой заработал опахалом.

Элизабет не поверила ему ни на грош. Почему он так испугался? Он всего лишь зевнул. Неужели здесь наказывают и за такие пустяки?

— А чем ты вообще занимаешься? — полюбопытствовала она. — Только машешь опахалом или у тебя есть еще какие-нибудь обязанности?

— Я делаю все, что мне велят Цезарь и тетушка Глория, миссис. — Майк горделиво вздернул нос.

— А кто такая тетушка Глория?

— Наша кухарка, миссис.

— И что же ты для нее делаешь?

— Да много чего, миссис. — Мальчишка перестал махать и принялся загибать пальцы. — Таскаю воду и дрова. Ношу из птичника яйца, чтобы она сготовила белым господам омлет на завтрак. Мою посуду, подметаю полы

— Погоди. Значит, всю ночь ты должен обмахивать меня, а утром пойдешь носить воду и дрова? А спишь-то ты когда?

— Я не сплю, миссис. Честно-честно!

Элизабет села на кровати и выхватила опахало из его рук.

Элизабет села на кровати и выхватила опахало у Майка из рук.

— Так! Вот что я тебе скажу: сейчас я постелю тебе на кресле, и ты ляжешь спать.

— Спать? На кресле? — ужаснулся Майк. — Нет-нет, миссис, масса меня побьет

— Он ничего не узнает, — отрезала Элизабет. — Я ему не скажу.

— Э-э-э ну А можно мне лечь на полу? Мне нельзя на кресло

В огромных круглых глазах читался такой благоговейный страх перед хозяйской мебелью, что Элизабет кивнула. Ладно, сойдет и ковер.

— Хорошо. Сейчас поищу, чем тебя укрыть и что подложить под голову вместо подушки.

— Не волнуйтесь, миссис, я и так могу спать. Мамка говорит, что меня даже из пушки не разбудить.

— Ну, как знаешь, — ответила Элизабет и, убедившись, что Майк свернулся калачиком у стены, снова откинулась на подушку.

***

Наутро ее разбудили громкие вопли, от которых едва ли не дребезжали оконные стекла.

— Майк! — во всю глотку орали во дворе. — Где тебя носит, ленивый черномазый гаденыш? Я с тебя шкуру спущу!

Майк мирно посапывал в углу на ковре. Вот уж действительно — даже из пушки не разбудить.

Элизабет поднялась с кровати, накинула пеньюар и, подойдя к балконной двери, отдернула занавеску. Под окнами стоял Цезарь и, поигрывая хворостиной, свирепо озирался по сторонам.

Элизабет открыла дверь и высунулась наружу.

— Ты ищешь Майка? — спросила она. — Негритенка?

Цезарь поднял голову, и его черное лицо расплылось в подобострастной улыбке.

— Доброго утречка, мэм. Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Спасибо, вполне, — кивнула Элизабет. — Так тебе нужен Майк?

— Да, мэм. Мисс Дороти потребовала кофе со сливками, а в кувшине — ни капли. Этот мелкий паршивец должен был принести их из погреба, но куда-то запропастился. Ну попадись он мне в руки, засранец эдакий, я из него дух вышибу!

— Прости, Цезарь, это моя вина. — Элизабет оглянулась на спящего мальчугана. — Майк всю ночь обмахивал меня веером и потому не успел вовремя приступить к работе. Я сейчас же пришлю его к тебе.

Она закрыла створку и подошла к ребенку. Тот лежал у стены, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в ковер.

— Эй, вставай! — позвала она, но Майк не шелохнулся. — Просыпайся!

Никакой реакции.

«Уж не помер ли он часом?» — испугалась Элизабет.

Она присела на корточки. Вроде бы дышит. Слава богу, живой.

Элизабет протянула руку, чтобы потормошить мальчика, но замерла, не решаясь прикоснуться к темной коже. Переборов себя, она все-таки потрясла его за плечо.

Ничего страшного не произошло: плечо оказалось самым обычным — теплым и худеньким.

Майк встрепенулся и распахнул блестящие карие глаза.

— Ой! — вскричал он и тут же вскочил на ноги. — Простите, миссис, я не хотел! Я не спал, честно-честно!

— Все в порядке, — успокоила его Элизабет. — Я сама разрешила тебе здесь поспать, забыл?

— Вы очень добрая, миссис! — Майк расплылся до ушей в щербатой улыбке. — И красивая!

— Да, да, — отмахнулась Элизабет. — А теперь скорее беги во двор. Цезарь тебя уже обыскался.

При этих словах Майк будто побледнел. Точнее, позеленел: его коричнево-желтое лицо приобрело болотный оттенок. Он опрометью кинулся к двери, и вскоре шлепки босых ног по ступеням стихли внизу.

Элизабет снова выглянула наружу. Майк как раз выбежал во двор, а Цезарь, завидев его, вскинул хворостину. Мальчишка попытался увернуться, но прут со свистом хлестнул его по спине.

Негритенок с визгом умчался прочь, а дворецкий вразвалочку направился к дому.

«Вот негодяй! — Элизабет проводила Цезаря сердитым взглядом. — Я же ясно сказала, что мальчик задержался из-за меня. Зачем его бить? Он ведь не сделал ничего дурного!»

Впрочем, уже скоро она выбросила Майка из головы. Воспоминания об ужасной брачной ночи камнепадом обрушились на нее, не давая вздохнуть.

Что делать дальше? Как вести себя с Джеймсом теперь, когда его романтический образ развеялся, будто дым? Окатить его ледяным презрением? Изобразить оскорбленную гордость? Или то, что произошло вчера в этой спальне, и впрямь было в порядке вещей, а она просто ожидала слишком многого?

Как жаль, что Анна — старая дева и с ней не поговоришь на столь деликатную тему. А больше обратиться было не к кому. Не расспрашивать же, в самом деле, свекровь.

«Тем более миссис Фаулер, кажется, от меня не в восторге, — вздохнула Элизабет. — Интересно, чем я успела ей не угодить?»

Она взяла с тумбочки колокольчик и позвонила. Через минуту в дверь постучала Анна.

Умывание, одевание и причесывание заняли часа полтора. Когда Элизабет наконец спустилась в гостиную, часы на каминной полке показывали четверть девятого.

Миссис Фаулер в строгом черном платье пила кофе, изящно оттопырив мизинец. Джеймс расположился в кресле напротив. Он курил сигару, расслабленно закинув ноги на журнальный столик.

Оба уставились на Элизабет: свекровь — с надменным прищуром, Джеймс — с легкой усмешкой.

— Доброе утро, — поздоровалась она, чувствуя, как от напряжения сводит плечи.

— Утро? — Миссис Фаулер приподняла бровь и демонстративно посмотрела на часы. — Какое же это утро, милочка? Давно уже день на дворе. Мы так и не дождались тебя к завтраку.

— Что поделать, ма, на Севере все валяются в постели до обеда, — с ухмылкой бросил Джеймс, выпустив облачко дыма.

— Да уж. — Свекровь отпила кофе и, поставив чашку на столик, продолжила: — Это мы, южане, не можем позволить себе маяться бездельем, а у них там совсем другие нравы.

— Большое имение требует больших забот, дорогая Элизабет. — Джеймс вальяжно откинулся на спинку кресла. — Поэтому я ожидаю, что с завтрашнего дня ты не будешь залеживаться в постели.

— Простите, это больше не повторится.

От неожиданности Элизабет даже присела в книксене, но тут же мысленно одернула себя. Нечего лебезить перед этой семейкой. Пусть не рассказывают сказки о заботах и хлопотах.

Что-то особо занятыми они не выглядят. В доме полно слуг — так какой смысл вставать ни свет ни заря?

Но перечить она не решилась.

— Присаживайся. — Свекровь милостиво указала на кресло. — Хочешь кофе?

— Спасибо, не откажусь.

Желудок сводило от голода, но раз уж она проспала завтрак, придется довольствоваться кофе.

Элизабет вновь ощутила себя в ловушке. Дома она могла вставать, когда пожелает. Отец просыпался очень рано и либо работал в кабинете, либо уезжал в контору, поэтому по утрам они редко сидели за одним столом. Обычно завтрак ей подавали в постель.

А теперь она чувствовала себя приживалкой в чужом доме, вынужденной подчиняться заведенным здесь правилам. Господи, почему никто раньше не объяснил ей, что представляет собой семейная жизнь? Тогда она ни за какие коврижки не вышла бы замуж.

В гостиную вошла негритянка в синем платье, белоснежном переднике и накрахмаленном тюрбане. Она несла поднос, на котором поблескивал серебряный кофейник и белели чашки. Эта рабыня прислуживала вчера за ужином. Кажется, ее звали Сара.

Негритянка подошла к Элизабет и, не поднимая глаз, спросила:

— Желаете сахар и сливки, мэм?

— И то и другое, — кивнула Элизабет и, принимая из рук Сары наполненную чашку, улыбнулась: — Спасибо.

Тут раздался скрипучий голос свекрови:

— Ты не должна ее благодарить, дорогуша. Она всего лишь выполняет свои обязанности.

Элизабет вскинула голову.

— Да, но почему бы не проявить немного вежливости?

— Вежливости? — у миссис Фаулер вытянулось лицо. — По отношению к рабам?

— А почему нет? Они ведь тоже люди.

Свекровь будто передернуло от этих слов. Тонкие губы скривились в скорбной усмешке. Она повернулась к Джеймсу, которому, казалось, происходящее было совершенно безразлично.

— Сынок, ты слышал? — ехидно спросила она. — «Негры тоже люди». Похоже, ты женился на аболиционистке.

— Ма, не неси ерунды, — лениво отмахнулся Джеймс. — Откуда ей знать, как следует обращаться с рабами? Нужно дать ей время привыкнуть к нашим порядкам.

«Не думаю, что когда-нибудь к ним привыкну», — мрачно подумала Элизабет и пригубила кофе.

— Ну так просвети ее, — потребовала свекровь и добавила замогильным голосом: — Когда я умру, вести хозяйство придется твоей жене. И, боюсь, тогда все в этом доме пойдет наперекосяк.

— Ма, не драматизируй! Ты проживешь еще по меньшей мере лет сто.

Миссис Фаулер томно откинулась на спинку дивана и театрально приложила руку ко лбу.

— Боюсь, ты сведешь меня в могилу гораздо раньше, — простонала она.

— Тогда не стану больше тебе надоедать. — Джеймс затушил сигару и поднялся с кресла. — Элизабет, не хочешь прогуляться? Покажу тебе «Персиковую долину».

Не имея ни малейшего желания оставаться наедине с противной старухой, Элизабет сразу встала.

— Буду очень рада.

— Не забудь шляпку, — напомнила свекровь. — У нас такое солнце, что ты мигом почернеешь, как негритянка.

— Тогда, чего доброго, Браун перепутает ее с рабыней и отправит собирать хлопок, — усмехнулся Джеймс.

«Ха-ха, как остроумно!» — Элизабет кисло улыбнулась и направилась в свою комнату переодеваться для прогулки.

Глава 4

Джеймс и Элизабет спустились на усыпанную светлым гравием подъездную площадку. В палисаднике под окнами пламенела герань, а вокруг дома раскинулась аккуратно подстриженная лужайка. Трава была такой густой и сочной, что хотелось сбросить туфли и пробежаться по ней, как по ковру.

— Сегодня чудесный день для прогулки, не так ли, дорогая? — Джеймс взял Элизабет под руку и увлек на дорожку, огибающую особняк.

— Да, пожалуй, — кивнула она.

Погода и впрямь была приятной. Ярко светило солнце, освежающий ветерок гнал по небу пушистые белые облака. И воспоминания о прошлой ночи немного померкли на фоне этой жизнерадостной красоты.

Завернув за дом, они оказались в персиковом саду. Деревья шелестели глянцевой листвой, косматые ветви сгибались под тяжестью зреющих плодов. Пустой желудок вновь дал о себе знать, и Элизабет сглотнула слюну.

Персики на нижних ветвях были еще зелеными, зато наверху дразнились румяными боками спелые плоды. Эх, слишком высоко, не дотянуться. Вот если бы Джеймс наклонил ветку, можно было бы сорвать хотя бы один.

Элизабет покосилась на мужа, но тот выглядел таким высокомерным и отстраненным, что простая просьба застряла на языке. Может он догадается сам?

Но Джеймс, не замечая ее терзаний, шагал вперед. Они миновали розарий, где усердно трудился чернокожий садовник, и беседку на берегу заросшего кувшинками пруда.

Джеймс начал что-то рассказывать о плантации, но Элизабет почти все пропускала мимо ушей. Вчера за ужином свекровь уже изложила всю историю поместья, и слушать то же самое по второму кругу было неинтересно.

Мысли о персиках не шли из головы. Джеймс даже не предложил ее угостить. Разве он не понимает, как она голодна? Ведь знал, что со вчерашнего дня она ничего не ела. Неужели не заметил, каким жадным взглядом она пожирала плоды?

От обиды перехватило горло, в носу защекотало от слез.

— Почему ты на мне женился? — неожиданно вырвалось у нее.

— Что? — Джеймс остановился и недоуменно взглянул на нее из-под широких полей шляпы.

Элизабет тут же испугалась собственной дерзости. Разве можно спрашивать о таком? Вдруг он разозлится!

Но, к ее удивлению, муж ответил спокойно.

— Не стану лгать, Элизабет. Я не пылаю к тебе безумной любовью, — с легкой насмешкой в голосе произнес он.

Слышать это было неприятно, хотя после прошлой ночи Элизабет и лишилась большей части иллюзий.

— Но, тогда зачем? — дрогнувшим голосом спросила она.

Муж равнодушно пожал плечами.

— Мне уже тридцать пять, и мать требует внуков. Рано или поздно пришлось бы на ком-нибудь жениться. Так почему бы не на тебе?

— Что-то миссис Фаулер не в восторге от твоего выбора, — фыркнула Элизабет.

— Еще бы. — Джеймс криво усмехнулся. — Она мечтала, что я женюсь на южанке из хорошей семьи.

— Из «хорошей семьи»?

— У нас на Юге хорошей считается семья, чьи предки были среди первых переселенцев. Или, на худой конец, прожили здесь хотя бы лет пятьдесят. А если ты приехал десять или двадцать лет назад, то будь у тебя хоть три сотни рабов, ни один уважающий себя плантатор не отдаст за тебя дочь.