Пока тебя не было. Молчание, способное передать боль по наследству

Холмер тоже старался быть нам хорошим отцом. Он врывался в дом, возвращаясь из Нью-Йорка, вечером пятницы, нетвердо держась на ногах после спиртного в самолете, и обходил кухонный стол.

– А ну-ка, подставляйте щеки! – говорил он, разворачивая нас к себе с такой силой, что наши лица колыхались, как желе. Он называл нас «маленькими правонарушителями» – термин, почерпнутый в юридической школе, – но нам казалось, что это какое-то ругательство. После еще одного-двух хайболов он ложился на пол в игровой и подбрасывал нас на своих ногах, так что мы взлетали, как вертолеты, взвизгивая и хохоча. Это называлось у нас «опасные трюки».

Холмер исполнял все обязанности, положенные отцу с таким количеством отпрысков. Помогал весной тренировать бейсбольную команду Детской лиги, а осенью – футболистов, председательствовал на воскресных мессах, подмигивая нам с кафедры всякий раз, когда священник упоминал «ослиц» или «чрево Авраама». В последующие годы, когда он перестал столько разъезжать, отец встал во главе приходского школьного совета, и некоторое время они с матерью преподавали религиозное воспитание ученикам старшей школы, призывая их быть как Иисус и обращаться друг с другом с уважением и достоинством.

Но дома Холмер был непоседой, занозой в заднице, вечным двигателем, оттирающим столешницы на кухне, щелкающим пальцами, отбивающим чечетку. Он путал наши имена. В сильном возбуждении он выкрикивал их все сразу: «МэриНэнсиДжин». Мальчики были просто «Дилли» – симбиоз Дэнни и Билли.

Мы заставляли его нервничать. Холмер так и не научился справляться с целым домом орущих детей. Его мать его била. Соответственно, он бил нас. Это не были шлепки по попе, одобряемые тогдашними знаменитыми педиатрами вроде Бенджамина Спока. Это были спонтанные взрывы, спазмы его обезьяньего мозга – толчки локтем в ребра, подзатыльники, удары куда попало, в том числе ремнем, если мы вели себя особенно плохо, и даже пряжкой ремня – в самых тяжелых случаях.

– О чем, черт подери, вы думали? – кричал он, оглядывая кое-как подметенный нами гараж или плохо подстриженный газон. – А ну, дайте мне! – Он хватал метлу, выгонял нас ею из гаража, как хоккеист в защите, и сам заканчивал подметать. К вечеру субботы мы все ходили на цыпочках, дожидаясь, когда в понедельник рано утром он снова улетит в Нью-Йорк. Воскресенья были самыми худшими, особенно если отец страдал от похмелья или «Чикагские медведи» проигрывали очередной футбольный матч. Даже от капельки пролитого молока он выходил из себя.

Холмер обожал эту дурацкую футбольную команду. Иногда он проводил нас с собой на стадион, спрятав кого-нибудь из младших себе под пальто, а старших пропуская втихаря через турникет, пока он делал вид, что копается по карманам в поисках билета. Но любимая команда слишком часто его разочаровывала. Обладатель сезонного билета, он угрожал засудить их за неисполнение профессиональных обязанностей, утверждая, что они «притворяются футбольной командой», чтобы вытягивать у болельщиков их кровные денежки.

Когда он торопился выбежать из дому, а мы попадались ему на пути, Холмер взмахивал руками, стремясь к входной двери, иногда с кружкой обжигающего кофе, и кричал:

– Осторожно! Иду на взлет!

Бывало, он выглядел пристыженным после очередной своей вспышки, хотя вслух об этом никогда не говорил. У него в глазах можно было увидеть сожаление, и он старался поменьше смотреть на нас.

– Вот. Попробуй это, – говорил он, глядя себе под ноги и протягивая одному из нас кусочек стейка, который жарил на гриле, или еще какое-нибудь подношение вроде маринованного дайкона или пикулей. Я протягивала руку и брала, даже если мне не хотелось, просто чтобы он почувствовал себя лучше, чтобы положить конец неловкости. Мне страшновато было видеть, как он теряет над собой контроль. Десять минут спустя он опять тряс задницей, пританцовывая, и напевал дурацкую песенку:

– Ох… Вот что ты получишь, – сказал официант, поковыряв в носу.

Не думаю, что он намеренно причинял нам боль. Он просто не знал, как этого избежать.

Внезапные перемены настроения у отца и черная меланхолия матери держали нас в постоянном напряжении; мы чувствовали себя оленятами в лесу, беззащитными и уязвимыми. Тряслись от страха, что тигры могут наброситься на нас в любую секунду. А может, они будут красться за нами тихонько, выслеживать, как обычно делают хищники.

Подрастая, мы с Пэтти добавляли новые ритуалы в свой вечерний репертуар, стараясь немного укрепить наш моральный дух. Поскольку родители не старались успокоить нас перед сном, мы учились успокаивать одна другую. Выключив свет, мы с Пэтти произносили нараспев:

– Порядок в зале суда! Кто первый заговорит, тот обезьяна! Обезьяна на всю неделю. Три, два, один…

Это редко срабатывало. Пэтти еще старалась, но мое отсутствие самоконтроля сказывалось очень быстро. Я притворялась, что подавилась или что у меня судороги, лишь бы заставить ее заговорить.

– Ты в порядке? – шептала Пэтти, искренне обеспокоенная моим состоянием.

– Обезьяна! – восклицала я.

И тут наша мать опять кричала:

– А ну тихо, кому говорю!

Мы только сильнее начинали смеяться. И все повторялось по заведенному обычаю: прыжки с постели на постель, хихиканье и писк – мы делали вид, что играем на воображаемых флейтах.

Мы хотели быть хорошими. Прилагали все усилия, чтобы быть храбрыми. Однажды даже набрались смелости заснуть, держась за руки над Тигровой ямой. Но мы никогда не забывали о чудовищах, притаившихся в темной пропасти. Мы знали, что нам с ними не справиться, и боялись, что однажды они разорвут нас в клочья. Казалось, это лишь вопрос времени.

И однажды тигры действительно пришли.

Конечно, тигры были не настоящие, но угроза – такой же страшной, а сила такой же смертельной. Они драли нас и кусали, пока не превратили в фарш. Некоторых членов нашей семьи они поглотили полностью, и мы больше их не видели. Сестра, разодранная на части и съеденная целиком. Потом, годы спустя, брат, украденный у нас на глазах. Мы видели, как это происходило. И ничего не могли сделать, чтобы помочь ему. А может, мы были слишком напуганы, чтобы попытаться.

Те из нас, кто остался, пробовали прятаться. Но чудовища были беспощадны. Только мы решали, что освободились, одно выскакивало на нас. Потом еще. И еще. В конце концов мы все были растерзаны и уничтожены. Никто не ушел невредимым.

Со временем мы стали понимать, что если хотим выжить, то не должны просто трястись от страха под одеялами, как делали мы с Пэтти. Каждому надо найти способ защищаться, прижимать этих гадов к земле, подчинять их себе раз и навсегда.

Иначе они непременно вернутся и утащат нас за собой.

Глава 2. Освободиться из тюрьмы

Поступи моя мать по своему разумению, мы с братьями и сестрами никогда не появились бы на свет.

Она так боялась того, что может случиться, если она выйдет за Холмера, что хотела отменить свадьбу, до которой оставалась всего неделя. Слишком поздно, сказал ее отец, когда приблизилась назначенная дата в августе 1951 года. Приглашения уже были разосланы. К тому же он не позволил бы ей опозорить семью таким дерзким поступком.

– Не вините меня, – говорила мама, когда Холмер взрывался гневом или танцевал вокруг стола, накрытого к завтраку, в расшитой бисером бабушкиной шляпке. – Я пыталась этого избежать, пока еще было возможно. – Но мы слышали, как они хихикают в спальне, достаточно часто, чтобы знать, что она чувствует на самом деле. Вечер за вечером Холмер гонялся за мамой по кухне, щипля ее за задницу, хватая за талию и целуя в щеки. Она изображала недовольство, закатывала глаза и отталкивала его. Но никто не покупался на ее актерскую игру. Как-то раз я застала их танцующими поздним вечером в гостиной под обволакивающий голос Пегги Ли, льющийся из колонок, – та обещала, что лучшее еще впереди. Моя мать обвила шею отца руками и положила голову ему на грудь; она буквально таяла в его объятиях.

Она любила играть ведущую роль в их романтической комедии.

– Хочешь булочек? – спрашивала она Холмера, протягивая ему за ужином корзинку с хлебом. Он вздымал брови, тянулся к ней и шептал, достаточно громко, чтобы слышали мы все:

– Думаешь, у нас есть время?

Я всегда считала, что мама хотела разорвать помолвку из-за того, что отец был таким неуравновешенным. «Дикарь Билл», как его называли, славился своей неудержимостью. Когда в 1930-х пожары, начавшиеся в Пыльной чаше, дошли до лесов северного Висконсина, он постоянно бегал за пожарными машинами. Опасаясь за его безопасность, мать Холмера наряжала его в девичьи платьица, полагая, что ему неловко будет показаться в таком виде на людях. Когда это не срабатывало, она привязывала его к дереву.

Одна из монашек, учивших его в школе Святого Роберта в Шорвуде, Висконсин, так устала от его выходок, что ударила Холмера об стену, и от удара часы у него над головой встали и больше так и не пошли. Холмер с гордостью заявлял, что монахини с тех пор не снимали их со стены как предупреждение другим детям – вот что может случиться, если они будут такими же неисправимыми, как Билл Киссинджер.

Однако неугомонность Холмера была не единственной причиной, по которой мои родители едва не разорвали помолвку. Моя мать волновалась еще и о том, что Холмер подумает, если узнает о ней правду.

Моих родителей свели на свидании вслепую ранней весной 1950 года – свела, заметьте, бабушка, мать отца. Холмер учился на первом курсе юридического факультета в Университете Маркетт – благодаря рядовому Биллу. Моя мать работала воспитательницей в детсадовской группе школы Брауна в бедном районе Милуоки, для детей с инвалидностью, многие из которых были сыновьями и дочерями эмигрантов с именами вроде Джордж Вашингтон или Христофор Колумб.

Бабушка, считавшая себя ловкой свахой, заметила мою мать в католической церкви Святой Моники, когда та одним воскресным утром шла от причастия, и колесики завертелись. Она разузнала про мою мать у Билла Дорварда, своего новообретенного зятя. Его родители играли в бридж с родителями моей мамы. Бабушка пришла к выводу, что эта Джин Гютенкюнст будет отличной добычей для ее сыночка.

– Прекрасная семья, – подтвердил Билл Дорвард, потирая большой и указательный пальцы. – Денег куры не клюют.

Это была правда. Моя мама выросла в Фокс-Пойт, одном из богатейших пригородов Милуоки, где ее отец, Чарли Гютенкюнст, являлся главой общины. Отец Чарли, мой прадед, в 1885 году основал в южной части Милуоки литейную фабрику, где изготавливали сельскохозяйственный инструмент, а позднее метизы для железных дорог: винты, зажимы, болты и скобы. Гютенкюнстов часто упоминали на страницах светской хроники в числе наиболее выдающихся семей Милуоки. У них были летний дом на близлежащем Пайн-Лейк, «Роллс-Ройс» и прислуга с проживанием, даже в худшие дни Великой депрессии. Моя мать, старшая, и двое из трех ее братьев учились в частных школах и посещали уроки бального танца, тенниса, стрельбы из лука, верховой езды и гольфа. Ее отец был президентом Висконсинского клуба и членом совета Городского клуба и Кантри-клуба Милуоки.

Семья Холмера, напротив, постоянно нуждалась в деньгах. Его отец, Мэтью Киссинджер, один из восьмерых детей, после шестого класса бросил школу, чтобы помочь родителям сводить концы с концами: подрабатывал, чинил машины и продавал витамины. Мэтт был ненасытным читателем и упорным тружеником, но не справился с трудностями во времена Великой депрессии. Иногда денег было так мало, что приходилось сдавать комнаты в их бунгало на Шорвуд; тогда Холмер с братьями и сестрами спали на раскладушках в холле. На Рождество 1932 года, когда мама получила кукольный дом с электрическим освещением и водопроводом, Холмер попросил себе матросский костюм, который увидел в витрине универсального магазина Шустера в центре Милуоки.

– Мы никогда не сможем его себе позволить, – ответила бабушка.

Но когда шестилетний Холмер в рождественское утро спустился в гостиную, то нашел под елкой темно-синий костюм с бескозыркой, украшенной лентой. Он запрыгал от счастья и целый день носился в костюме по дому, сражаясь с воображаемыми пиратами. Радость его была недолгой. На следующий день бабушка велела ему сложить матросскую форму и вернуть ее назад в коробку. Потом они сели на трамвай и поехали в магазин – сдавать покупку за полную стоимость. Холмер был уничтожен.

Когда бабушка в то воскресенье увидела, как мама идет от причастия, ей стало ясно: ее мальчик будет обеспечен на всю жизнь, если добьется дочери Гютенкюнстов. Поэтому она расставила ловушку с помощью небольшого и неожиданного наследства – своей доли от продажи семейной фермы. Вместо того чтобы инвестировать в акции или положить деньги на сберегательный счет, бабушка купила Холмеру красный кабриолет, рассчитывая, что он привлечет мамино внимание. У Холмера, уже двадцатитрехлетнего, были волосы цвета воронова крыла, ясные карие глаза, квадратная челюсть и точеный профиль. Ему не требовалась помощь матери, чтобы находить себе подружек. Собственно, он уже встречался с девушкой по имени Джоан. Но бабушка затеяла большую игру, поставив все, что у нее было, на невесту с семейным состоянием.

По чьим бы то ни было расчетам, моя мать была выгодной партией. Член Лиги юниоров, с пилотской лицензией, она говорила на французском и изучала английскую литературу в Карлтон-Колледже (двое ее братьев окончили Принстон). Друзья называли ее Завитушкой – и не из-за волос, которые и правда были кудрявыми, – а из-за пальцев на ногах. У нее были большие, как у олененка, глаза, ноги, способные составить достойную конкуренцию Бетти Грейбл, и самые очаровательные ямочки на щеках, какие Билл Киссинджер видел в своей жизни. Она была тихой – даже застенчивой, – но после пары мартини расходилась и запросто распевала куплеты про «Мими, знаменитую вдову».

Моя мама втайне волновалась, не слишком ли Холмер для нее буен. Он танцевал на барной стойке, заливал в себя пиво, а ее представлял друзьям как Джин «Грязное словцо».

– Моя фамилия Гютен-КЮНСТ[5]! – восклицала она, притворяясь оскорбленной. – КЮНСТ означает «искусство».

Холмер прозвал мою маму «Мод», как ворчливую старую ведьму, работавшую на стойке приема в окружном суде Милуоки, где он с другими студентами проводил немало времени, роясь в судебных делах. Холмер умел заставить мою маму смеяться. А ей это было необходимо. Ее мать, Хлоя, умирала от рака груди, и настроение в доме было похоронное.

Моей маме было двадцать четыре, и она страшно боялась лишиться матери. Хлоя всегда отличалась живостью и веселым нравом. Без нее кто поможет моей маме быть храброй, не даст забыть: что ни преподносила бы жизнь, надо верить, что все к лучшему?

Хлоя умерла в конце ноября. И вот в мертвенном зимнем холоде моя мать по вечерам освобождала шкафы своей матери и рассылала письма с благодарностями гостям с похорон, пока ее отец подливал себе мартини, сидя в темном углу гостиной и порой даже не беспокоясь включить свет. Вылазки с Холмером на сверкающем новеньком кабриолете были для моей мамы тем самым бегством от действительности, в котором она нуждалась.

Какой бы маловероятной парой они ни выглядели со стороны, в действительности у моих родителей имелось немало общего. Холмер, как выяснилось, был не только завсегдатаем вечеринок в поисках развлечений, а моя мать – не только благовоспитанной девицей с трастовым фондом, смехом маскирующей тоску. Оба оказались в трудной ситуации и мечтали начать с чистого листа. Оба нуждались в ком-то, кто знал бы, каково это: плыть по жизни в одном направлении, а потом внезапно, в один день, сменить его – без всякой подготовки, – да настолько, что ты уже и не знаешь, куда движешься.

Каждого преследовала семейная вина, которую они заливали галлонами джина. Они лишились уверенности в себе и волновались, достаточно ли хороши. Соответствуют ли они по-прежнему своим статусам успешной дебютантки / реуспевающего студента юрфака? Они учились делать вид, что у них все в полном порядке. Пускать в ход природное обаяние.

Жаловаться вслух им было никак нельзя. Этим двоим еще повезло, не то что их несчастным братьям, оба по имени Джон, один из которых погиб в августе 1943 года, а второму предстояло родиться два месяца спустя.

Брат Холмера, Джон Мэтью Киссинджер, известный как Джек, погиб 16 августа 1943 года, задолго до того, как родились я и мои братья и сестры. Бабушка с дедом почти не говорили с нами о нем, как и Холмер. Все, что мы знали: нашего дядю Джека убило на Второй мировой войне. Холмер держал выгоревшую фотографию их двоих на своем ночном столике. Джек, которому на момент, когда сделали фото, было лет четырнадцать, сидит на своем мотороллере в кожаной куртке и со зловещим оскалом. Холмер, на четыре года младше, стоит впереди; на нем шорты и шерстяной двубортный бушлат, на лице ухмылка. Судя по выражениям их физиономий, они затевают нечто недоброе и очень этим гордятся.

В отсутствие информации, от которой можно было бы оттолкнуться, я выдумывала собственные истории о моем пропавшем дяде: его подстрелили головорезы-нацисты где-нибудь в Европе, а может, японцы на крошечном островке в Тихом океане. Нежелание Холмера обсуждать смерть брата только увеличивало у меня в голове масштабы трагедии, придавая ей не только драматизма, но и загадочности. В чем его тайна? Мы вспоминали об этом всякий раз, склоняя головы в молитве перед ужином и повторяя свой обычный рефрен: Да снизойдет на него твой вечный свет, господь наш, и будет ему дарован вечный покой.

Все, что мы знали про дядю: что у дедушки случился инфаркт, когда он услышал про гибель Джека, и он был слишком болен, чтобы прийти на его похороны. То, что случилось на самом деле – я узнаю об этом лишь семьдесят лет спустя, – было куда более сложно и куда более печально.

Джек оканчивал первый курс исторического факультета колледжа Сент-Норберт и работал диктором на радио WTAQ в Грин-Бее, Висконсин, когда его призвали в армию в марте 1943 года, за месяц до его двадцать первого дня рождения. Его часть стояла в Стэмфорде, Техас, и он проходил обучение на пилота, когда из Милуоки пришло сообщение, что у его отца инфаркт. Джек с дедушкой всегда были очень близки – товарищи по рыбалке, вместе сражавшиеся в их собственных войнах, противостоя бабушкиным регулярным выговорам и побоям. Характер у бабушки был взрывной, и она запросто могла отлупить любого из детей деревянной ложкой в попытке вдохнуть в него здравый смысл. Особенно это касалось Джека; однажды она избила его так сильно, что дедушка, хотя денег в семье, как всегда, недоставало, переехал с Джеком на несколько дней в мотель, давая жене время остыть. Родственники говорили, что бабушка ревновала к близости Джека с отцом, которая на нее не распространялась, о чем и давала понять своей тяжелой рукой или еще более тяжелой деревянной ложкой.

Хотя война была в разгаре, Джеку удалось убедить командование дать ему увольнительную, чтобы съездить в Милуоки попрощаться с умирающим отцом. К моменту, когда Джек прибыл в госпиталь, состояние дедушки переменилось. Ко всеобщему изумлению, он пошел на поправку, и теперь ожидалось, что он полностью восстановится. Джек вернулся в Техас спустя несколько дней, обрадованный улучшением в состоянии отца, однако теперь ему надо было нагнать пропущенное время обучения. Джеку требовалось налетать около пятнадцати часов, чтобы получить повышение, причем быстро, иначе другие его бы обошли.

«Ну что, я снова на крыле, и боже мой, что это за крыло! – писал Джек старшей сестре своей матери через несколько дней после возвращения в Техас. – Я отрабатывал самостоятельную посадку, и получалось ОТВРАТИТЕЛЬНО».

Примерно пятая часть его группы уже была понижена. «Жутко видеть, как уезжают эти парни», – писал Джек.

У него были причины для волнения. Тех, кто не показал должных успехов, отсылали обратно в регулярные части, в пехоту, что практически неизбежно означало отправку в войска, сражающиеся с гитлеровцами в Европе, в африканскую пустыню или в островные джунгли в Тихом океане. На тот момент в боях ежедневно погибало около 220 американских солдат и моряков. Джек решил, что лучше будет попытать удачу в небе, пусть даже на шатких самолетиках, которые были настолько опасными, что они с сослуживцами называли их «летающие гробы».

Он знал, что если овладеет мастерством пилота, то может со временем оказаться в коммерческой авиации, а ведь это совсем другая жизнь! Полеты в Лос-Анджелес, Майами, может, даже в Париж. Джек записался на последний в тот день вылет, около 17:00.

Миссис В. В. Янг и ее младший сын Чарльз собирали хлопок на ближайшем поле, когда заметили самолет, потерявший управление, который носом врезался в землю под углом девяносто градусов. Они кинулись к самолету узнать, не могут ли чем-то помочь. «Пилот все еще был в кабине, его голова и правая рука свешивались через борт, – позднее рассказывала следователям миссис Янг. – Я ему сказала: „Сынок, что я могу для тебя сделать?“»

Джек трижды попытался поднять руку и кивнул головой. Миссис Янг отправила сына бегом на ближайшую ферму звать на помощь, а сама осталась с Джеком. Она слышала, как его дыхание становится все более тяжелым и затрудненным. Потом он начал кашлять. Когда прибыла помощь – прошло около двадцати минут, – было уже слишком поздно. Джека признали погибшим на месте.

Дедушка, которого двумя днями ранее выписали из госпиталя в Милуоки, сидел у себя в гостиной с бабушкой и родственниками, зашедшими его навестить, когда в дверь позвонили. На крыльце стояли двое военных, один держал в руке телеграмму. Соседи говорили, бабушка вскрикнула так громко, что ее было слышно за несколько кварталов. Холмер, только что окончивший первый год старшей школы, пил пиво с друзьями. Когда он позднее вернулся домой, повсюду было темно. Он увидел телеграмму на обеденном столе:

ПРИЧИНА АВАРИИ НЕИЗВЕСТНА ТОЧКА

ПИЛОТ РАЗБИЛСЯ ТОЧКА

Подвыпивший Холмер неправильно понял смысл телеграммы и подумал, что Джек еще жив. Он встал на колени перед кроватью и помолился за выздоровление старшего брата.

Следователи из Авиационной комиссии признали, что Джек еще нуждался в присмотре. Он не мог верно судить о ситуации «из-за недостатка подготовки и опыта для принятия взвешенных решений», отметили военные дознаватели. Его следовало отдельно предупредить об опасности полетов на столь низкой высоте. Военные пообещали проявлять больше внимания к следующим новобранцам. Но армия не взяла на себя ответственность за гибель Джека. На их взгляд, эта смерть была его собственной, черт подери, ошибкой. Никого больше не сочли причастным и не допрашивали в связи с катастрофой.

Джека обвинили в нарушении техники безопасности. Перед трибуналом он предстать уже не мог, но его семье предстояло расплачиваться.

Родителям солдат, погибших в бою, армия выдавала золотые звезды: такая была, например, у Мэйм, сестры бабушки, сына которой, Боба, сбили над Тихим океаном на задании, которое он согласился выполнить вместо своего друга. Семьи с золотыми звездами получали многочисленные привилегии. Они вывешивали из окон гостиных флаги и носили на лацканах значки, чтобы весь мир знал: их сыновья героически погибли, сражаясь за свободу. Бабушке с дедушкой не досталось даже этого. Им пришлось пережить не только скорбь, но и унижение оттого, что их мальчик умер, потому что… облажался.

Десятилетия спустя было обнародовано, что Джек являлся одним из почти пятнадцати тысяч американских парней, погибших в процессе летной подготовки во времена Второй мировой, так и не покинув родной земли.

Переломанное тело Джека доставили домой в стальном гробу. Та часть истории, которую мы с братьями и сестрами знали – про дедушку, не присутствовавшего на похоронах сына по состоянию здоровья, – была правдой. Дедушка сидел дома, пока Холмер, которому должно было на днях исполниться семнадцать, вел бабушку под руку к гробу Джека, стоявшему возле алтаря католической церкви Святого Роберта.

Девять месяцев спустя Холмер записался в десантные войска. Поскольку ему было всего семнадцать, потребовалось согласие родителей, которое они без колебаний дали. Через две недели после выпуска из школы Холмер уехал в учебную часть, рассчитывая стать пилотом – как старший брат. Наконец-то ему предстояло получить матросский костюм, который матери не придется возвращать в магазин.

Моя мама была в ужасе, когда узнала, что на подходе новый ребенок. Ребенок! 1943 год и без того выдался тяжелым. Бушевала Вторая мировая, и даже многие из ее богатых друзей больше не могли откупиться от мобилизации. Смотреть, как они уезжали, было жутко. Потом случилась та ужасная автокатастрофа. Ее седан проскользил по обледенелому асфальту на половине последнего учебного года в старшей школе – они с друзьями тогда здорово напились в семейном доме на озере. Моя мать сломала шею и остаток учебы проходила в корсете. Ела она стоя, поставив тарелку на каминную доску. Мама пропустила столько уроков, что ей не позволили выпуститься вместе со всем классом; пришлось посещать летние занятия, чтобы в сентябре начать учебу в колледже.