Альфонс и его дамы

Я прикоснулся к её щеке. Кожа была нежной, почти прозрачной. Она закрыла глаза и прислонилась к моей ладони. Этот жест беззащитного доверия обжёг меня сильнее любой страсти.

Мой поцелуй был не жадным, не властным. Он был вопросительным. Нежным. Она ответила робко, её губы были мягкими и неумелыми. Она не целовалась как Алиса, с напором и требованием. Не как Полина, с театральностью и расчётом. Она целовалась как человек, который впервые расшифровал новый, прекрасный сигнал и пытался на него ответить.

Я снял свою рубашку. Потом — шорты. Она открыла глаза и смотрела на моё тело не с вожделением, а с тем же научным интересом, с которым изучала схемы. Её пальцы коснулись шрама на моем боку — старой памяти от дворовой драки. Она провела по нему кончиками пальцев, как бы считывая данные.

— Больно было? — прошептала она.

— Тогда — да. Сейчас — нет.

— Хорошо, — просто сказала она.

Я поднял её на руки — она была невесомой, как пёрышко — и отнёс на огромную кровать, застеленную белоснежным бельём. Океан шумел за стеклом, ритмично и мощно.

Всё, что было потом, не поддавалось моим старым алгоритмам. Не было сценария доминирования, как с Алисой. Не было спектакля для воображаемой камеры, как с Полиной. Была только медленная, трепетная разведка двух чужеродных систем, пытающихся найти общий язык.

Я касался её, и она вздрагивала, но не от страха, а от удивления новым ощущением. Она изучала мои реакции, как сложный график, и пыталась повторить то, что, казалось, доставляло мне удовольствие. Её неловкость была чарующей. Её тихие вздохи, когда я опускал голову между её ног, не были игрой. Они были чистой, нефильтрованной физиологией. Она была открыта, как книга на незнакомом языке, которую я отчаянно хотел прочесть.

Когда я вошёл в неё, она вскрикнула — коротко, от боли, но её руки не оттолкнули меня, а обвили мою шею. Она прижалась лбом к моей щеке, и я чувствовал, как по ней катятся слезы.

— Всё хорошо? — прошептал я, замирая.

— Да, — выдохнула она. — Это… новый параметр. Интенсивный.

Я начал двигаться медленно, осторожно, сверяясь с её дыханием, с микродвижениями её тела. Её ноги обвились вокруг моих бёдер, её пятки упёрлись мне в спину. Мы нашли ритм — не идеальный, не синхронизированный, как в порно, а живой, настоящий. Она то отставала, то опережала, то совсем теряла темп, и мы замирали, смеясь тихим, сбивчивым смехом, а потом начинали снова.

В её глазах не было экстаза в общепринятом смысле. Было глубокое, сосредоточенное удивление. Как будто она переживала самое удивительное открытие в своей жизни. И это, чёрт возьми, было самым возбуждающим, что я когда-либо испытывал.

Когда она наконец достигла пика, это случилось не со стоном, а с тихим, протяжным выдохом, как будто она выпускала наружу какую-то сложную, долгую формулу. Её тело сжалось вокруг меня, и волна её наслаждения потянула за собой моё. Я не сдержался. Я рухнул на неё, погребённый под тяжестью ощущений, которые не имели названий в моём внутреннем лексиконе.

Мы лежали, сплетённые, слушая, как океан и наше дыхание постепенно приходят в одно ритм. Она запустила пальцы в мои волосы.

— Твой алгоритм, — прошептала она мне в грудь. — Он… несовершенный. Много лишних циклов. Много защитных функций. Но ядро… ядро хорошее.

Я рассмеялся, и смех был хриплым, незнакомым.

— А твой?

— Простой. Но сегодня… сегодня в него добавили новый модуль. Очень энергоёмкий. Но… эффективный.

Я поднял голову, посмотрел на неё. Её лицо было спокойным, умиротворённым. На нём не было ни триумфа, ни собственничества. Было принятие.

В этот момент я понял страшную вещь. Лика перестала быть активом. Она стала уязвимостью. Самой опасной из всех возможных. Потому что я больше не хотел её использовать. Я хотел… быть с ней. Просто быть. Без буфера.

И это было в миллион раз страшнее, чем гнев Славы, подозрения Вероники или ревность Алисы. Потому что это угрожало не моей схеме. Это угрожало мне самому. Тому, кем я стал.

Я притянул её к себе, спрятав лицо в её шее, вдыхая её чистый, простой запах. За стеклом окончательно стемнело, и океан превратился в чёрную бездну, усеянную отражениями звёзд. Мы были в самом центре рая, купленного в долг у дьявола. А я только что совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Я позволил переменной «Лика» стать константой. И отныне все мои расчёты были неверны.

Глава 17

Глава 16. Нарушение протокола

Возвращение с Мальдив было похоже на резкий переход из цветного кино в чёрно-белое и с треснувшим экраном. Солнце, запах соли и тишина сменились промозглым ветром, рёвом самолётов и настойчивой вибрацией телефона, в котором копились сообщения.

Первым делом я отвёз Лику к общежитию. Она молчала всю дорогу, держа свой рюкзак на коленях. У подъезда она повернулась ко мне, её лицо в свете уличного фонаря было бледным и серьёзным.

— Спасибо, — сказала она просто.

— Это я должен благодарить, — ответил я, и снова почувствовал ту же опасную искренность, что и на острове.

— Мирон… что теперь?

— Теперь — работа, — сказал я, и голос мой снова приобрёл привычные, деловые нотки. Я видел, как она вздрогнула от этого тона. — Надо доделывать проект. И по другим фронтам… есть вопросы.

Она кивнула, безмолвно приняв новые правила. Но в её глазах остался вопрос, который теперь висел между нами — тяжёлый, невысказанный.

Как только её дверь закрылась, я достал второй телефон. Голосовые от Вероники (три), сообщения от Полины («Слава спрашивает про художника, где отчёт?»), служебное смс от Завьялова-старшего с напоминанием о встрече через неделю. И одно — от Алисы: «Скучаю. Приезжай, когда вернёшься из своей «командировки». Папа хочет промежуточные результаты».

Я выругался про себя. «Командировка». Значит, Лика всё-таки что-то сказала или Алиса сама что-то выяснила. Риски множились.

Первым делом нужно было утрясти ситуацию со Славой. Я написал Полине: «Художник в глубоком творческом процессе. Новые работы шокируют. Фото и отчёт будут к концу недели. Успокой Славу, скажи, что задержка — знак качества». Затем позвонил Веронике.

— Наконец-то, — её голос был как напильник. — Я начала думать, ты уплыл на необитаемый остров.

— Почти, — пробормотал я. — В чём вопросы?

— В твоём «кейсе». Договор купли-продажи я составила. Всё чисто. Но есть нюанс. Чтобы в будущем обосновать резкий рост стоимости, нужна история. Выставки, публикации. Где они? И где, собственно, сам предмет искусства? Мне нужно его осмотреть, сфотографировать для приложения к документам.

— Он в мастерской художника. Доступ ограничен.

— Тогда организуй доступ. Или привези его ко мне. Иначе вся конструкция висит в воздухе. И, Мирон, — она понизила голос, — откуда деньги на оплату моих услуг? Пока что я работаю в долг. Мне это не нравится.

Деньги. Вечный вопрос. Триста тысяч с Мальдив таяли на глазах. Часть ушла на саму поездку, часть нужно было отдать Полине за её молчание и «работу со Славой». Веронике тоже нужно было платить. И скоро придётся показывать Завьялову хоть что-то осязаемое.

Вечером я поехал к Алисе. Это был необходимый визит для галочки и для разведки. Она встретила меня в дверях в том самом шёлковом халате, но на этот раз её объятия были цепкими, а поцелуй — требовательным, с оттенком проверки.

— Где ты был? — спросила она, отстраняясь и глядя мне в глаза. — Папа звонил в лабораторию. Тебя не было три дня.

— Искал инвестора для проекта, — солгал я, снимая куртку. — Встречался с людьми в другом городе. Сложные переговоры. Без гарантий результата не хотел тебя обнадёживать.

Она повела меня на кухню, где был накрыт ужин при свечах. Театр. Но в её жестах была нервозность.

— А с кем ты летал? — спросила она неожиданно, наливая вино. — Катя с филфака видела тебя в аэропорту. Говорит, ты был не один.

Лёд в стакане звякнул о хрусталь. Катя. Проклятые свидетельницы.

— С коллегой по проекту. Техническим специалистом. Нужно было обсудить архитектуру на нейтральной территории, без отвлекающих факторов. Ты же понимаешь, какая ответственность.

— Коллегой? — она протянула слово. — Молодой? Привлекательной?

— Гениальной, — поправил я, делая глоток вина. — И абсолютно неинтересной в том смысле, о котором ты думаешь. Она видит в мире только код. Алис, давай не будем. У меня голова разрывается от работы, а ты с расспросами.

Я встал, подошёл к ней сзади, обнял за талию, прижался губами к её шее. Старый, проверенный приём — перевести разговор в физическую плоскость. Но на этот раз она напряглась.

— Мирон, я не дура. Ты… ты стал какой-то другой. Отстранённый.

В её голосе прозвучала настоящая боль. И страх. Страх потерять контроль. Страх потерять меня. Этим можно было сыграть.

Я развернул её к себе, прижал к краю стола. Свечи отбрасывали трепетные тени на её лицо.

— Я устал, Алиса. Я не сплю ночами, чтобы сделать этот проект, чтобы оправдать доверие твоего отца. Чтобы мы могли быть вместе без оглядки на него. А ты допрашиваешь меня про какого-то технаря в аэропорту. Ты мне помогаешь или мешаешь?

Глаза её наполнились слезами. Она качнула головой.

— Помогаю… Прости. Просто я так переживаю.

Я поцеловал её. Жёстко, почти болезненно. Это был поцелуй не страсти, а наказания и утверждения власти. Она ответила с жадностью загнанного зверя. Её руки рванули на себе пояс халата, обнажая тело. Она нуждалась не в ласке, а в подтверждении, что она всё ещё моя. Что я всё ещё её.

Я взял её прямо там, на кухонном столе. Фарфор звякнул, упала солонка. Это было быстро, грубо, без каких-либо намёков на нежность. Она кричала, впиваясь ногтями мне в спину, её ноги обвились вокруг меня с силой отчаяния. Я закрыл глаза, пытаясь отключиться, но вместо темноты передо мной всплыло другое лицо. Ликино. Спокойное, удивлённое, честное. Контраст был настолько мучительным, что я чуть не потерял ритм.

Когда всё кончилось, она лежала на столе, вся взъерошенная, с подтёками туши по щекам, тяжело дыша. Я отошёл, поправил одежду. Мне было противно. Противно от себя, от неё, от этой грязной пародии на близость.

— Любишь меня? — прошептала она срывающимся голосом.

— Конечно, — автоматически ответил я, глядя в тёмное окно, где отражалась наша искажённая картина.

Остаток вечера я провёл, показывая ей на ноутбуке бессмысленные графики, которые она не понимала, но кивала, успокоенная самим фактом моего присутствия и «работы над общим будущим». Когда её отец вернулся, я отчитался о «прогрессе» сухими, деловыми фразами. Он кивал, его взгляд был непроницаем. Я чувствовал, что он мне не верит. Но пока что ему было выгодно делать вид, что верит.

Поздно ночью я уезжал. Алиса, уже в постели, сонно прошептала: «Не исчезай больше, пожалуйста».

На улице я сел в машину, но не завёл мотор. Дрожь, которую я сдерживал весь вечер, вырвалась наружу. Я ударил кулаком по рулю. Один раз, другой. Боль в костяшках была тупой и ясной. Чёткой, как код Лики.

Я включил телефон. Написал ей. Не думая.

«Ты спишь?»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Нет. Переменная «эмоция» вносит помехи в логику. Трудно.»

Я улыбнулся, и это было горько и сладко одновременно.

«Это не помеха. Это… новая версия прошивки.»

«Требует много ресурсов.»

«Стоит того.»

Я сидел в темноте, глядя на этот короткий, странный диалог. В нём было больше правды, чем во всех моих разговорах за последний год. И эта правда была как щель в броне. Через неё в мой железный мир проникал свет. И ветер. И боль.

Но сдаваться было нельзя. Слишком много было поставлено на кон. Слава, Завьялов, Полина, Марина, Вероника… Все они были шестерёнками в механизме, который я запустил. И если я остановлюсь, механизм раздавит меня первого.

Нужно было двигаться вперёд. Закрепить успех со Славой через Веронику и Полину. Утереть нос Завьялову каким-то осязаемым результатом. И как-то жить с тем, что в моей идеальной, расчётливой вселенной появилась новая планета — хрупкая, непредсказуемая и самая настоящая из всех. Планета по имени Лика. И гравитация от неё угрожала сместить все орбиты.

Я завёл машину и поехал в свою пустую однушку. По дороге мозг, уже на автомате, строил планы, просчитывал риски. Но в самом центре расчётов теперь зияла дыра. Чёрная дыра, которая притягивала все мысли. И имя ей было не страх, не жадность, не амбиция. А нечто куда более опасное. Нечто, против чего у меня не было протокола.

Глава 18

Глава 17. Точка отсчета

Неделя после возвращения с Мальдив превратилась в адскую гонку. Я метался между лабораторией (где Лика, избегая моего взгляда, молча колдовала над кодом), мастерской Артёма (где пришлось срочно организовывать фотосессию для Вероники), встречами с Полиной (которая требовала денег за «информационное сопровождение») и обязательными визитами к Алисе (которая с каждым разом становилась всё навязчивее, её ревность пульсировала в воздухе, как оголённый провод).

Сегодня предстояло невозможное: одновременно задобрить Славу, успокоить Веронику и выкроить время для отчёта Завьялову. И где-то в этом расписании нужно было найти минуту, чтобы просто вдохнуть.

Я встретился с Вероникой в её любимом кафе на набережной. Место было открытое, ветреное, но она любила сидеть здесь с ноутбуком, наблюдая за людьми. «Это помогает анализировать поведенческие паттерны», — объясняла она.

Когда я подошёл, она уже пила свой американо. Перед ней лежала плотная папка.

— Документы готовы, — сказала она вместо приветствия. — Договор купли-продажи, акт приёма-передачи, справка об оценке. Всё с датами, всё с подписями. Твой художник подписал?

Я кивнул, садясь напротив. Артём подписал не глядя — ему было всё равно, он витал в облаках своих абстракций.

— Отлично. Теперь — самое сложное, — она открыла ноутбук, развернула его ко мне. — Чтобы обосновать рост цены до полутора миллионов через полгода, нужна доказательная база. Я набросала план: три публикации в арт-изданиях, участие в двух выставках, одна персональная — в галерее Марины. И главное — аукцион. Не обязательно реальная продажа, достаточно, чтобы работа была выставлена с эстимейтом от миллиона.

— Это стоит денег, — сказал я.

— Это стоит очень больших денег, — поправила она. — Откуда они?

Вопрос повис в воздухе. Я молчал, просчитывая варианты. Слава дал только на «Мальдивы», остальное нужно было искать где-то ещё. Полина могла бы вложиться, но её процент от схемы ещё не реализован. Марина… отец всё ещё держал паузу.

— Я работаю над этим, — выдавил я.

— Работай быстрее, — жёстко сказала Вероника. — И ещё. Я хочу познакомиться с этим… художником. Лично. Моя подпись стоит под документами. Я должна знать, что он адекватен и не сбежит завтра с деньгами.

— Это можно устроить.

— Сегодня.

— Вероника, сегодня физически не…

— Сегодня, Мирон, — перебила она, и в её глазах загорелся опасный огонь. — Или я выхожу из игры. Риски становятся слишком высоки для «гипотетического» кейса.

Я сжал зубы. Она была права. И она была опасна. Но без неё вся схема разваливалась.

— Хорошо. В шесть в мастерской. Я скину адрес.

Она кивнула, закрыла ноутбук и ушла, даже не попрощавшись. Её кофе остался недопитым.

Следующим в списке был Слава. Он назначил встречу в том же полуподвале. На этот раз без телохранителя, но с бутылкой хорошего виски и двумя стаканами.

— Садись, — кивнул он на кожаный диван. — Рассказывай, как там мой художник на курорте.

Я внутренне сжался, но внешне остался спокоен. Достал телефон, показал фотографии с Мальдив — те, где Лика снимала закаты и Артём (которого, конечно, не было) якобы делал наброски. Слава внимательно изучал снимки, увеличивая пальцами детали.

— А где он сам? — спросил он, вглядываясь в пустой пейзаж.

— В кадр не попал. Он работал. Творческий процесс, знаешь… не любит, когда снимают.

— А это кто? — его толстый палец ткнул в фигурку Лики, сидящую на краю платформы.

— Ассистентка. Помогает с цифровой обработкой эскизов.

Слава откинулся на диван, налил виски в стаканы. Один подвинул мне.

— Пей. Расслабься. Ты как струна.

Я взял стакан, сделал глоток. Виски обжёг горло.

— Слушай, Мирон, — вдруг сказал он, и его тон изменился. Стал проще, даже доверительнее. — Я ведь тоже молодым был. Тоже хотел всё и сразу. Тоже придумывал схемы. Но я всегда знал одно правило: не ври тем, кто тебе платит. Потому что рано или поздно правда вылезает. И тогда — прощай, доверие. А без доверия бизнеса нет.

У меня пересохло во рту. Он знал. Или догадывался.

— Я не вру, Слава.

— Не врёшь? — он усмехнулся, но усмешка была беззлобной. — Ладно. Посмотрим. Через полгода, когда моя железка уйдёт за полтора лимона. Тогда и поговорим. А пока… — он поднял стакан. — За успех. Твоего… предприятия.

Мы чокнулись. Я выпил до дна, чувствуя, как алкоголь смешивается с адреналином в опасный коктейль. Этот человек был умнее, чем я думал. И опаснее.

Из полуподвала я вышел уже в сумерках. Голова гудела. Впереди была мастерская Артёма, встреча Вероники с художником, а потом — бессонная ночь перед отчётом Завьялову. Я сел в машину и поехал в промзону.

Мастерская Артёма находилась в бывшем цехе завода. Огромное пространство с высокими потолками, заставленное металлическими конструкциями, сварными аппаратами и странными скульптурами из ржавого железа и стекла. Сам Артём, долговязый парень с вечно перепачканными маслом руками и отсутствующим взглядом, встретил нас с Вероникой на пороге.

— Вы кто? — спросил он, глядя сквозь Веронику.

— Я твой ангел-хранитель, — сухо ответила она, проходя внутрь и оглядываясь. — И твой юрист. Покажи, что тут у тебя.

Артём пожал плечами и повёл её к своим работам. Я остался у входа, наблюдая. Вероника ходила между скульптурами, иногда касалась их, задавала короткие, точные вопросы. Артём отвечал односложно, но постепенно в его глазах появлялся интерес — она говорила на его языке, языке форм и материалов.

Через полчаса осмотра она вернулась ко мне.

— Он гений, — сказала она тихо, чтобы Артём не слышал. — Но абсолютно неприспособленный к жизни. Если мы не будем его контролировать, его сожрут. Или он сопьётся. Или то и другое.

— Поэтому мы здесь, — ответил я.

— Поэтому, — кивнула она. — Ладно. С документами всё чисто. Я еду домой. У меня экзамен завтра.

У выхода она остановилась и обернулась.

— Мирон. Ты в очень опасной игре. Я пока в ней участвую, потому что мне интересно. Но если интерес перейдёт в страх — я выйду. Мгновенно. И заберу все документы. Ты понял?

— Понял, — кивнул я.

Она ушла, оставив после себя запах мятной жвачки и холодной решимости.

Я вернулся к Артёму. Он сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на свою новую работу — огромную конструкцию из переплетённых металлических труб, напоминающую нервную систему.

— Крутая девка, — сказал он неожиданно. — Умная. Страшная.

— Она юрист.

— Тем более страшная. Слушай, Мирон, мне плевать на все ваши игры. Я хочу работать. Мне нужно железо, электроды и чтобы никто не лез в голову. Вы даёте мне это. Я делаю то, что вы просите. Договорились?

— Договорились, — сказал я и вдруг почувствовал что-то похожее на уважение к этому безумному, закопчённому парню. Он был единственным честным человеком во всей этой истории.

Поздно ночью я приехал в лабораторию. Лика была там одна. Сидела, свернувшись калачиком на продавленном диване, её ноутбук тускло светился на столе. Она спала. Лицо её во сне было беззащитным, губы чуть приоткрыты.

Я сел рядом, просто глядя на неё. В груди разрасталась странная, тянущая боль. Я хотел прикоснуться к ней, погладить по волосам, но не позволил себе. Я не имел права. Не после всего, что сделал сегодня. Не после лжи Славе, манипуляций Вероникой, спектакля с Алисой. Я был слишком грязным для неё.

Она вздрогнула, открыла глаза. Увидела меня, и на её лице появилась та самая улыбка — тихая, настоящая.

— Ты пришёл.

— Пришёл.

— Трудно было?

— Очень.

— А сейчас?

— Сейчас… легче.

Она протянула руку, взяла меня за пальцы. Её ладонь была тёплой и сухой. Мы сидели так, в тишине лаборатории, среди компьютеров и распечаток кода, и это было больше, чем любые слова.

— Я боюсь, — вдруг сказала она.

— Чего?

— Что однажды ты не вернёшься. Что твоя сеть… она слишком сложная. И в ней можно запутаться. Навсегда.

Я не нашёл, что ответить. Потому что она была права.

Глава 19

Глава 18. Чужая постель

Утро после ночи в лаборатории было серым и липким, как недожаренный блин. Лика спала, уткнувшись носом в моё плечо, её дыхание было ровным и тихим. Я смотрел в потолок и пытался понять, как оказался в этом положении — между двух огней, между двух жизней, между двух женщин, каждая из которых требовала своего.

Телефон завибрировал. Сообщение от Алисы: «Папа ждёт тебя сегодня в шесть. Будь вовремя. И захвати отчёт. Я соскучилась. Очень».

Последние два слова были подчёркнуты поцелуйчиком в эмодзи. Меня передёрнуло.

Я осторожно высвободил руку из-под головы Лики. Она что-то пробормотала во сне, перевернулась на другой бок. Я натянул на неё плед, поцеловал в макушку и вышел, стараясь не хлопнуть дверью.

День пролетел в тумане встреч и переговоров. Заехал к Артёму — убедиться, что он не спалил мастерскую и не ушёл в запой. Встретился с Полиной в кофейне — она светилась от счастья, потому что её тик-ток с анонсом будущей выставки собрал два миллиона просмотров. «Мы взорвём этот рынок, Мирон! Ты гений!» Она чмокнула меня в щёку и убежала на съёмки, даже не спросив, как у меня дела.

К пяти вечера я уже сидел в машине у дома Завьяловых, перебирая бумаги в папке. Отчёт был липой. Красивой, убедительной липой, которую Лика собрала из обрезков кода и красивых графиков. Реального прогресса не было и в помине. Но Завьялов-старший должен был поверить. Должен был дать ещё время.

Алиса открыла дверь. На ней было короткое чёрное платье, волосы распущены, макияж безупречен. Она выглядела как женщина, которая приготовила сюрприз. И этот сюрприз явно был не во мне.

— Проходи, — сказала она, и в её голосе звучала странная, натянутая весёлость. — Папа задерживается. У него важная встреча. Будет через час. Мы пока… пообщаемся.

Она повела меня не в кабинет, а в гостиную. На журнальном столике стояло открытое шампанское, две тарелки с закусками и… раскрытый ноутбук. На экране застыла фотография. Моя фотография. С Мальдив. Я и Лика на фоне заката, сидим на краю платформы, почти касаясь друг друга плечами.

Кровь застыла в жилах.

— Кто это, Мирон? — спросила Алиса, и в её голосе не было истерики. Только ледяное спокойствие. Это было страшнее любых слёз.

— Откуда это у тебя? — спросил я, понимая, что ответа на этот вопрос у меня нет.

— Неважно. Отвечай. Кто эта девушка? И почему вы вместе на Мальдивах, куда ты, по твоим словам, ездил в «командировку» с «техническим специалистом»?

Я молчал. Мозг лихорадочно искал выход. Отрицать? Бесполезно — фотография не оставляла сомнений. Врать про «рабочую встречу»? Слишком натянуто. Признаться в измене? Это означало конец всему — проекту, доверию её отца, стипендии, будущему.

— Это Лика, — сказал я наконец, выбирая тактику полуправды. — Программист. Гениальный программист. Мы работаем над проектом. Поездка была… стимулом. Чтобы она быстрее закончила работу. Часть сделки.

— Стимулом? — Алиса рассмеялась, и смех был колючим, как битое стекло. — Ты возишь свою «программистку» на Мальдивы за мой счёт? Вернее, за счёт моего отца, который дал тебе грант на разработку? Ты тратишь деньги стипендии на романтические уикенды с ботаничкой из общаги?

— Это не романтический уикенд. Это…

— Заткнись! — крикнула она, и в её глазах наконец появились слёзы. — Ты думаешь, я идиотка? Ты думаешь, я не вижу, как ты изменился? Как смотришь сквозь меня? Как отвечаешь односложно? Я всё терпела. Твою вечную занятость, твои тайны, твои внезапные отъезды. Я думала — ну работа, ну проект, ну будущее. А ты… ты просто трахал её на деньги, которые мы тебе дали!

Она схватила со стола бокал с шампанским и швырнула в стену. Стекло разлетелось с оглушительным звоном. Я не шелохнулся.

— Алиса, успокойся.

— Не смей мне говорить «успокойся»! — она была в истерике, её трясло. — Я люблю тебя, идиотка! Я папе врала, что ты гений, что ты лучший! Я продвигала тебя, открывала двери, терпела твоё дерьмо! А ты… ты…

Она замолчала, потому что в прихожей хлопнула дверь. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Игорь Сергеевич. Вот чёрт.

Он вошёл в гостиную и замер, увидев разбитый бокал, искажённое лицо дочери и меня — неподвижного, с папкой в руках.