Альфонс и его дамы

— Садись, — сказала Алиса. — И говори быстро. У меня пара через час.

Я сел на стул у окна. Она — на кровать, поджав ноги.

— Я пришёл извиниться, — начал я.

— Извиниться? — она усмехнулась. — Ты использовал меня, Мирон. Полтора года. Я была для тебя игрушкой. Трахал меня, обманывал, а сам летал на Мальдивы с какой-то... — её голос дрогнул. — С какой-то нищей из общаги.

— С Ликой, — сказал я. — Её зовут Лика.

— Мне плевать.

— Ты должна знать правду.

— Правду? — Алиса вскочила. — Ты хоть представляешь, что я пережила? Когда узнала про Мальдивы? Я разбила вазу. Я орала. Я... я хотела умереть. Понимаешь? Умереть! Из-за тебя!

Я встал. Подошёл к ней. Она отшатнулась.

— Не подходи.

— Я не трону, — сказал я. — Я просто... Алиса, ты имеешь право на злость. На ненависть. На всё. Но я должен рассказать, почему я это сделал. Не чтобы оправдаться. А чтобы ты поняла — это не ты была плохой. Это я был больным.

— Что значит «больным»?

Я рассказал. Всё. Про отца. Про долг. Про то, как строил свою систему «активов». Про то, что Алиса была для меня не человеком, а пропуском в мир, где я мог выжить. Про то, как я ненавидел себя за это. И про то, как изменился.

Алиса слушала. Сначала с ненавистью. Потом с изумлением. Потом — с чем-то, похожим на сострадание.

— Твой отец... убит? — спросила она тихо.

— Да. Двадцать лет назад. Криминальным авторитетом, на которого я работал.

— Ты работал на убийцу отца?

— Я не знал, что он убийца. Узнал потом. И чуть не погиб.

Алиса села на кровать. Обхватила колени руками.

— Боже, — прошептала она. — А я думала, что мои проблемы — самые страшные.

— Твои проблемы тоже страшные, — сказал я. — Я сделал тебе больно. Неважно, почему. Важно, что я это сделал. И мне жаль. Не потому, что меня поймали. А потому, что ты — хороший человек. И не заслужила этого.

Алиса подняла глаза. В них стояли слёзы.

— Ты правда изменился? — спросила она. — Или опять врёшь?

— Правда, — сказал я. — Но ты не обязана мне верить. И не обязана прощать. Я просто хотел, чтобы ты знала: это не ты. Это я. Всегда был я.

Она молчала долго. Потом встала, подошла к окну, спиной ко мне.

— Уходи, Мирон, — сказала она тихо. — Я не могу тебя простить. Может, когда-нибудь. Но не сейчас.

— Я понимаю.

— Но... — она обернулась. — Спасибо, что пришёл. И рассказал. Это... это много значит.

Я кивнул. Направился к двери.

— Мирон, — позвала она.

— Да?

— Та девушка... Лика. Ты её любишь?

— Да, — ответил я.

Алиса улыбнулась — грустно, по-старушечьи.

— Тогда береги её. Не используй. Не обманывай.

— Не буду, — сказал я. — Обещаю.

Я вышел в коридор. Сердце колотилось. Глаза щипало — но я не плакал. Не имел права.

---

Кафе у метро «Университет»

Следующая была Полина. Блогер-миллионник. Одна из моих самых выгодных «активов». Она сидела за столиком у окна, пила латте и листала ленту в телефоне. Увидела меня — и не удивилась.

— Я знала, что ты вернёшься, — сказала она, не поднимая головы.

— Откуда?

— Вероника предупредила. Сказала, что ты в Москве.

Я сел напротив.

— Ты не злишься?

— На что? — Полина наконец подняла глаза. — На то, что ты использовал меня для пиара и денег? Мирон, дорогой, я сама всех использую. Мы квиты.

— Ты не хочешь меня убить?

— Смысл? — она отпила латте. — Ты дал мне классную арт-схему. Я заработала на ней кучу денег. Да, я знала, что ты манипулятор. Но мне было выгодно. Так что не строй из себя раскаявшегося грешника. Мы оба взрослые люди.

Я молчал. Полина была права — она всегда знала, на что идёт. В отличие от Алисы, которая верила в любовь.

— Но я всё равно извиняюсь, — сказал я.

— Принято, — она усмехнулась. — А теперь рассказывай, где ты пропадал. Слухи ходят разные.

Я рассказал. Коротко, без деталей. Полина слушала с интересом, но без сочувствия. Она была из тех, кто переваривает информацию и превращает её в ресурс.

— Борис Иванович? — переспросила она. — Тот самый? Из новостей?

— Да.

— Понятно. — она отставила чашку. — Знаешь, Мирон, я, пожалуй, напишу об этом пост.

— Не надо, — сказал я. — Пожалуйста. Не ради меня — ради Лики. Ей не нужна огласка.

Полина посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты правда её любишь? — спросила она.

— Да.

— Тогда ладно. — она встала. — Но, если надумаешь дать интервью — звони. Я организую хорошую цену.

Она ушла, оставив меня одного за столиком.

---

Юридическая консультация. Офис Вероники

Вероника — дочь следователя, циничная, умная, опасная. Она предупреждала меня о рисках. Я не послушал. И сейчас сидел напротив неё в её маленьком офисе на окраине города, и она смотрела на меня с лёгкой усмешкой.

— Ну что, Воронов, — сказала она. — Наигрался в шпионов?

— Наигрался, — кивнул я.

— Бориса посадили. Документы у Марка. Ты свободен. Чего тебе ещё надо?

— Сказать спасибо, — ответил я. — Ты меня предупреждала. Я не послушал. Ты права.

— Я всегда права, — она поправила очки. — Но спасибо не нужно. Я помогала тебе не из альтруизма. Мне было интересно.

— Интересно?

— Твоя история — это чистая криминальная драма. И я хочу, чтобы ты написал книгу.

Я опешил.

— Книгу?

— Да. «Долг Мирона». Отличное название. Я помогу с юридической частью, с публикацией. Деньги поделим.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — она улыбнулась — холодно, по-змеиному. — Ты наделал много шума. У тебя есть лицо, харизма, трагическая история. Это стоит денег.

Я задумался. Она была права — история стоила того, чтобы её рассказали. Но не ради денег. Ради правды.

— Подумаю, — сказал я. — Спасибо за предложение.

— Не за что, — она встала. — И, Мирон... если тебе нужен будет адвокат — звони. Бесплатно. В качестве благодарности за то, что не втянул меня в свои разборки.

Я кивнул и вышел.

---

Галерея Марины. Центр Москвы

Последняя. Самая тяжёлая.

Марина — дочь Аркадия Львовича, того самого, кто продал меня Борису Ивановичу. Она не знала, что отец предал меня. Думала, что я просто исчез. И теперь я должен был сказать ей правду.

Галерея была закрыта. Я позвонил в дверь. Долго ждал. Наконец, открыла сама Марина — в чёрном платье, с красными глазами.

— Мирон? — она отшатнулась. — Ты... как ты?

— Живой, — сказал я. — Можно войти?

Она колебалась. Потом отошла.

Галерея была пуста — ни картин, ни посетителей. Только белые стены и холодный свет.

— Что случилось? — спросил я.

— Отец в больнице, — ответила Марина. — Инсульт. После того, как арестовали Бориса. Он... он что-то знал. Что-то, о чём не говорил.

— Знал, — сказал я. — И я знаю.

Я рассказал всё. Про сделку Аркадия Львовича с Борисом Ивановичем. Про то, как отец Марины продал меня в обмен на покрытие долга перед Славой. Про то, что я чуть не погиб из-за этого.

Марина слушала. Её лицо каменело с каждым моим словом.

— Ты врёшь, — прошептала она.

— Нет.

— Мой отец не мог... — она покачала головой. — Он любил меня. Он знал, что я люблю тебя.

— Знал, — сказал я. — И всё равно продал.

Марина закрыла лицо руками. Плечи её дрожали.

— Зачем ты пришёл? — спросила она сквозь слёзы. — Зачем ты это сказал?

— Потому что ты должна знать правду. О своём отце. Обо мне. Обо всём.

— А теперь что? — она подняла голову. — Ты хочешь, чтобы я простила тебя? И его?

— Нет, — я покачал головой. — Я хочу, чтобы ты знала. А дальше — решай сама.

Марина смотрела на меня долго. Потом встала, подошла к окну.

— Уходи, Мирон, — сказала она тихо. — И не возвращайся.

Я ушёл.

---

Вечер. Та же хрущёвка

Лика сидела на кухне с моей матерью. Они пили чай и о чём-то тихо говорили. Увидели меня — замолчали.

— Ну как? — спросила Лика.

— Тяжело, — сказал я. — Но я сделал.

— Все простили?

— Нет. И не должны.

Мать встала, обняла меня.

— Ты молодец, Мирон, — сказала она. — Смелый.

— Я трус, — ответил я. — Просто устал врать.

Лика подошла, взяла меня за руку.

— А что теперь? — спросила она.

— Теперь — домой, — сказал я. — В Португалию. К Елене. К Леве. К океану.

— А Москва? — спросила мать.

— Москва подождёт, — я посмотрел на неё. — Я вернусь. Но сначала — нужно отдохнуть. Выдохнуть. Понять, кто я теперь.

Мать кивнула.

— Тогда летите, — сказала она. — А я здесь присмотрю за квартирой. И за Русланом, если он останется.

Руслан, который сидел в коридоре на старом сундуке, поднял голову.

— Я, пожалуй, останусь, — сказал он. — Помогу твоей матери. Дом постерегу.

— Ты уверен? — спросил я.

— Да, — он кивнул. — Мне нужно побыть одному. Подумать. А в Португалии вы и без меня справитесь.

Я пожал ему руку. Крепко.

— Спасибо, Руслан.

— Не за что, — он улыбнулся — впервые по-настоящему. — Бывай, Воронов.

---

Ночь перед отлётом

Я стоял у окна. За ним — Москва. Огни. Машины. Жизнь, которая текла мимо, не замечая моей драмы.

Лика подошла сзади, обняла.

— Ты грустишь? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Думаю.

— О чём?

— О том, что всё могло быть иначе. Если бы я не врал. Если бы с самого начала выбрал правду.

— Но ты выбрал её в конце, — сказала Лика. — Это главное

— Главное, — повторил я. — Спасибо, что была рядом.

— Всегда, — она поцеловала меня в плечо. — Теперь всегда.

Я обернулся, посмотрел в её глаза. В них отражался свет ночного города.

— Летим домой, — сказал я.

— Летим.

Мы обнялись. А за окном всё так же текла жизнь — чужая, равнодушная, прекрасная.

Наша жизнь только начиналась.

Глава 41

Глава 40

Океан

Португалия встретила нас ветром. Не тем холодным, московским, который пробирает до костей, а тёплым, солёным, пахнущим водорослями и свободой. Самолёт приземлился в Лиссабоне ранним утром, и мы вышли из здания аэропорта, щурясь на непривычное южное солнце.

Лика взяла меня за руку.

— Мы дома, — сказала она.

— Дома, — повторил я.

В голове не укладывалось. Ещё вчера я сидел на кухне у матери, пил чай с мятой и смотрел на серое московское небо. А сегодня — Лиссабон, жёлтые трамваи, азулежу на стенах, люди, говорящие на непонятном языке, который казался музыкой.

Нас встретил Лева. Он стоял у выхода с потрёпанной гитарой за спиной и табличкой, на которой было написано: «Воронов и К°». Увидев нас, он заулыбался — широко, по-детски, и замахал рукой.

— Лёва! — крикнула Лика и бросилась к нему обниматься.

— Тише, тише, — он похлопал её по спине. — Гитару придавишь.

Я подошёл. Мы обнялись. Его руки были жёсткими, мозолистыми от струн, но объятия — тёплыми, почти отцовскими.

— Ну что, бродяги? — спросил он. — Как Москва?

— Серая, — ответил я. — Холодная.

— А люди?

— Разные. Некоторые простили. Некоторые нет.

— Ну и правильно, — Лева кивнул. — Не всех надо прощать. Иногда вина — это единственное, что остаётся.

— Философ, — усмехнулась Лика.

— Гитарист, — поправил Лева. — А философы — это те, кто не умеет играть. Поехали, Елена заждалась.

Мы сели в старенький «рено», который Лева где-то раздобыл, и поехали в Кашкайш. Дорога вилась вдоль побережья — океан слева, холмы справа, небо такое синее, что глазам больно.

— Как она? — спросил я.

— Елена? — Лева помолчал. — Лучше. Но всё ещё... не до конца. Понимаешь, двадцать лет страха не проходят за две недели. Она просыпается по ночам. Проверяет замки. Боится, что Борис вернётся.

— Он не вернётся, — сказал я. — Он в тюрьме. Дал показания. Его охраняют.

— Я ей говорил, — Лева вздохнул. — Но голова — штука сложная. Она помнит, как он убил Серёжу. Как охотился за ней двадцать лет. Такое не забывается.

Я замолчал.

— Ты главное — будь с ней, — продолжил Лева. — Не убегай. Не прячься. Просто будь рядом. Ей это нужно. И тебе.

— Я знаю, — сказал я.

---

Кашкайш. Домик на побережье

Елена стояла на пороге — в простом льняном платье, с распущенными седыми волосами. Она выглядела иначе, чем в Марокко и Лиссабоне. Спокойнее. Мягче. Но в глазах всё ещё таилась тень — та самая, которую не убрать отдыхом или солнцем.

— Здравствуй, тётя, — сказал я.

— Здравствуй, Мирон, — она улыбнулась и обняла меня. — Как мама?

— Хорошо. Передавала привет.

— Передавай привет обратно. Скажи, что я ей напишу. Мы не виделись двадцать лет. Пора восстанавливать родственные связи.

Я кивнул. Лика уже прошла внутрь и теперь стояла посреди гостиной, оглядываясь.

— А здесь уютно, — сказала она. — Вы сами обустроили?

— Лёва старался, — Елена усмехнулась. — Притащил кучу барахла с блошиного рынка. Говорит, это винтаж.

— Это не винтаж, — донёсся голос Лёвы из кухни. — Это антиквариат! Разница большая!

— Какая?

— Винтаж — это старый хлам. А антиквариат — дорогой старый хлам!

Мы рассмеялись. Все вместе. Впервые за долгое время — без надрыва, без горечи. Просто потому, что было смешно.

---

День. Пляж

Мы сидели на песке — я, Лика, Елена и Лева. Океан шумел, волны набегали на берег, оставляя пену. Чайки кричали в вышине. Солнце грело спины.

— Красота, — сказала Лика, запрокинув голову. — Почему мы не приехали сюда раньше?

— Потому что нас убивали, — напомнил я.

— Да, это было неудобно.

Елена улыбнулась.

— Вы как дети, — сказала она. — После всего, что пережили — как дети.

— А кто мы? — спросил Лева. — Мы и есть дети. Большие, лысые, с гитарами. Но дети.

Он взял гитару и заиграл что-то тихое, печальное. Фаду. Португальская музыка о тоске по тому, что никогда не вернётся.

— Саудади, — сказала Елена.

— Что? — не понял я.

— Саудади. Португальское слово. Его не перевести на русский. Это смесь тоски, ностальгии, любви и надежды. Грусть о том, чего больше нет, и радость от того, что это было.

— Сложно, — сказал я.

— Жизнь сложная, — ответила Елена. — Но красивая.

Я посмотрел на Лику. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на океан. Ветер трепал её рыжие волосы. Веснушки на носу казались золотыми в лучах заходящего солнца.

— О чём ты думаешь? — спросил я.

— О маме, — ответила она. — Я ей не звонила два месяца.

— Позвони.

— Боюсь.

— Чего?

— Что она спросит, где я. Что мне придётся врать.

— Не ври, — сказал я. — Расскажи правду. Не всю, конечно. Но достаточно.

Лика посмотрела на меня.

— Ты прав, — сказала она. — Какой смысл бежать от правды, если мы за неё боролись?

Она встала, отошла в сторону и достала телефон.

Я смотрел, как она говорит — сначала робко, потом всё увереннее. Она улыбалась. Плакала. Смеялась. И когда вернулась, её глаза блестели.

— Ну? — спросил я.

— Она рада, — сказала Лика. — Сказала, что я дура, что не звонила. И что она меня любит. И чтобы я берегла себя. И что она хочет познакомиться с тобой.

— Со мной?

— Да. С человеком, который украл её дочь.

— Я не крал...

— Знаю, — она улыбнулась. — Я пошутила.

Я обнял её. Сильно. Крепко.

— Спасибо, — прошептал я.

— За что?

— За то, что ты есть.

---

Вечер. Дом

Мы сидели за большим деревянным столом на веранде. Елена приготовила ужин — рыбу, рис, овощи. Лева открыл бутылку местного вина. Лика рассказывала про свои хакерские подвиги — то, о чём можно было рассказать.

Я слушал и думал.

Восемь месяцев назад я был другим человеком. Я строил империю из лжи, использовал людей, боялся правды. А теперь сидел здесь, среди тех, кто стал мне семьёй, и чувствовал, как внутри разливается тепло.

Не месть. Не победа.

Покой.

— О чём задумался? — спросила Елена.

— О том, что я счастлив, — ответил я.

— Впервые?

— Впервые в жизни.

Она улыбнулась. Лева поднял бокал.

— За это, — сказал он. — За то, чтобы мы все нашли свой океан. Свой дом. Свою правду.

Мы чокнулись.

Океан шумел за окном. Чайки кричали в темноте. Звёзды зажигались одна за другой.

Я смотрел на Лику, на Елену, на Леву, и думал о том, что отец гордился бы мной.

Не потому, что я победил Бориса. Не потому, что я раскрыл правду.

А потому, что я наконец перестал бояться.

И начал жить.

---

Ночь. Терраса

Я не спал. Вышел на террасу, сел в кресло, укрылся пледом. Океан дышал — тихо, мерно, как огромное живое существо.

— Не спится? — Елена вышла следом, с чашкой чая.

— Нет.

— Мне тоже, — она села рядом. — Знаешь, о чём я думаю?

— О брате?

— О Серёже, — кивнула она. — О том, как он любил море. Мы ездили в Крым, когда были маленькие. Он мог сидеть на берегу часами и просто смотреть на волны. Я тогда не понимала — зачем? А теперь понимаю.

— Зачем?

— Море — это бесконечность. Оно напоминает, что мы маленькие. Что наши проблемы — песчинки. Что жизнь течёт, несмотря ни на что. Волны набегают и уходят. И мы — такие же. Пришли, ушли. Главное — оставить след.

Я молчал.

— Ты оставил след, Мирон, — сказала Елена. — Ты не отомстил. Ты сделал лучше — ты рассказал правду. И эта правда живёт. В документах. В показаниях. В суде. В сердцах людей, которые тебя услышали.

— А в твоём?

— И в моём, — она улыбнулась. — Я наконец могу жить спокойно. Не бегать. Не прятаться. Просто жить. Спасибо тебе.

— Это ты спасибо, — сказал я. — Если бы не ты, я бы никогда не узнал правду.

— Узнал бы. Рано или поздно. Правда всегда находит дорогу.

Она встала, поцеловала меня в макушку.

— Спи, Мирон. Завтра новый день.

— Завтра, — повторил я. — Он больше не страшный.

— Нет, — она улыбнулась. — Не страшный.

Она ушла. Я остался один — с океаном, звёздами и тишиной.

И впервые в жизни я не боялся того, что будет завтра.

---

Утро. Новый день

Я проснулся от того, что кто-то щекотал мой нос. Открыл глаза — Лика. Она сидела на краю кровати и улыбалась.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — я потянулся. — Который час?

— Восемь. Солнце уже высоко. Елена сделала завтрак. Лёва играет на гитаре и поёт про любовь. Океан шумит. Жизнь прекрасна.

— Правда?

— Правда, — она наклонилась и поцеловала меня. — Вставай, соня. Нас ждут дела.

— Какие дела?

— Обычные. Жить. Дышать. Радоваться. Может, купим билеты в кино. Или просто пойдём гулять по пляжу.

Я встал, подошёл к окну.

Океан сиял на солнце. Волны набегали на песок. Чайки кружили в вышине.

Где-то далеко, за горизонтом, была Москва — с её серостью, холодом и людьми, которых я обидел. Где-то в тюрьме сидел Борис Иванович и давал показания. Где-то в Лондоне Марк готовил к публикации полное расследование. Где-то в России Руслан пил чай с моей матерью и сторожил квартиру.

А здесь, в Кашкайше, начиналась новая жизнь.

Не та, которую я планировал. Не та, которую я заслуживал.

Та, которую я выбрал.

Свободную. Честную. Настоящую.

Лика подошла сзади, обняла.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О том, что долг мой наконец выплачен, — ответил я. — Не перед Борисом. Не перед отцом. Перед самим собой.

— И что теперь?

— Теперь — жить.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Солнце поднималось над океаном, и новый день обещал быть тёплым.

Через несколько месяцев.

Я сидел в том же кресле на террасе и писал эту книгу. Лика спала в комнате — укрывшись пледом, свернувшись калачиком. Елена и Лева уехали в Лиссабон за продуктами. Океан шумел, как всегда.

Я думал о том, что жизнь — штука странная. Ты никогда не знаешь, где окажешься через год. Год назад я был альфонсом, манипулятором, человеком без совести. А сегодня — я просто Мирон. Тот, кто сделал ошибки. Тот, кто заплатил за них. Тот, кто нашёл любовь.

Я не знаю, что будет дальше. Может, мы останемся в Португалии. Может, вернёмся в Россию. Может, улетим ещё куда-нибудь.

Но я знаю одно: я больше не боюсь.

Потому что правда — это не оружие.

Правда — это свобода.

Я наконец это понял.

Глава 42

Глава 41

Тень прошлого

Три месяца спокойствия. Три месяца утра, когда я просыпался рядом с Ликой, пил кофе на веранде, смотрел на океан и думал, что всё кончено. Три месяца, за которые я почти поверил, что можно жить без оглядки.

Я ошибался.

Всё началось с письма. Не электронного — бумажного, в старом конверте без обратного адреса, который опустили в наш почтовый ящик где-то между рассветом и завтраком.

Лика нашла его первой.

— Мирон, — её голос был странным. Напряжённым.

Я вышел на веранду. Она стояла с конвертом в руках, и её лицо побледнело даже под загаром.

— Что там?

— Не знаю. Я не открывала. Он адресован тебе.

Я взял конверт. Бумага была плотной, дорогой — не из тех, что продают в супермаркете. Имя и адрес написаны каллиграфическим почерком, чёрными чернилами.

Внутри — один лист.

«Мирон.

Ты думал, что всё кончено? Ты думал, что Борис — это вся наша организация?

Ты глупый мальчишка.

У Бориса были партнёры. Друзья. Люди, которым не нужна его сделка со следствием. Люди, которые не хотят сидеть в тюрьме. И они знают, кто их сдал.

Мы знаем, где ты живёшь. Мы знаем, кто с тобой. Мы знаем всё.

Ты убил нашу империю. Теперь мы убьём тебя.

Жди гостей».

Подписи не было. Только маленький символ в углу — чёрная птица с расправленными крыльями.

Ворон.

Не мой. Другой.

— Что там? — спросила Лика.

Я не ответил. Протянул письмо ей.

Она прочитала. Её лицо не изменилось — оно стало каменным, как в те дни, когда мы бежали от Бориса.

— Нам нужно уезжать, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Хватит бегать.

— Мирон, это не шутка. Они знают, где мы живём.

— Значит, встретим их здесь.

— Ты с ума сошёл? — Лика повысила голос. — Это не Борис. Это его партнёры. Те, кого не взяла полиция. Они опаснее. Они хотят мести.

— Я тоже хотел мести, — сказал я. — И что? Это меня не спасло.

— Но...

— Лика, — я взял её за плечи. — Послушай. Мы бежали полгода. Из России в Оман, из Омана в Турцию, из Турции в Марокко, из Марокко в Португалию. Хватит. Я устал. Ты устала. Мы заслужили дом. И я не отдам его без боя.

Она смотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Но мы будем умными. Не героическими.

— Договорились.

---

Елена и Лева

Я рассказал им за завтраком. Елена побледнела, но промолчала. Лева отставил чашку и посмотрел на меня с уважением.

— Ты уверен? — спросил он.

— Да.

— Тогда я с тобой, — он встал. — У меня есть кое-какие знакомые в Лиссабоне. Бывшие... ну, не друзья. Но должники. Они помогут.

— Чем?

— Оружием. Информацией. Убежищем, если понадобится.

— Лева, нет, — Елена наконец подала голос. — Мы не будем в это ввязываться. Мы только начали жить спокойно.

— Лена, — Лева взял её за руку. — Спокойно не получится. Пока эти люди живы, они будут охотиться за Мироном. И за нами. Потому что мы — семья. А семью не бросают.

Елена закрыла глаза. Я видел, как она борется с собой. Двадцать лет страха. Двадцать лет бегства. И теперь снова — угроза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но я не буду прятаться. Я буду с вами.

— Нет, — сказал я резко. — Ты поедешь в безопасное место.

— Мирон...

— Тётя, — я посмотрел ей в глаза. — Я не переживу, если с тобой что-то случится. Пожалуйста. Уезжай. Хотя бы на время.

Она хотела спорить, но Лева покачал головой.

— Он прав, Лена. Ты нужна нам живой.

Она сдалась. Кивнула.

— Куда?

— В Лондон, — сказал я. — К Марку. Он спрячет тебя.

— А вы?

— Мы остаёмся.

---

Лиссабон. Встреча с прошлым

Лева привёз нас в старый район Алфама — узкие улочки, крутые лестницы, запах жареных сардин и фаду из открытых окон. Мы поднялись к маленькому домику на вершине холма. Дверь открыл мужчина лет шестидесяти — крепкий, лысый, с татуировкой на шее.

— Лева, — сказал он с португальским акцентом. — Сколько лет, сколько зим.

— Здравствуй, Жуан, — Лева кивнул. — Это мои друзья.

— Знаю, — Жуан посмотрел на меня. — Ты Мирон. Тот самый, кто посадил Бориса.

— Да, — сказал я.

— Смелый, — он усмехнулся. — Или глупый. Заходите.

Мы прошли внутрь. Домик был маленьким, но уютным — старые карты на стенах, оружие в закрытых шкафах, запах табака и пороха.

— Ты знаешь, кто за ним охотится? — спросил Лева.

— Знаю, — Жуан сел в кресло. — Чёрная птица. Символ старой группировки, которую Борис возглавлял. Теперь у них новый лидер. Его зовут Тимур. Был правой рукой Бориса. Умный, жестокий, без принципов. Он не пошёл на сделку со следствием — сбежал за день до ареста.