Развод. Новая жизнь

— Да, — прошептала я.

Это был царский подарок. В доме малютки нам не разрешали их жевать, чтобы мы их не проглатывали. Но телевизор-то мы смотрели, да и воспитатели «Диролами» и «Орбитами» грешили…

Девочка протянула мне ароматный кубик с нарисованным сердечком на обертке и предупредила:

— Только перед сном изо рта вытащи и на спинку кровати прилепи. А то во сне вывалится, и все волосы залепишь. Сразу налысо обреют.

Взрослые девочки ушли курить, а я поделилась жвачкой с остальными соседками по комнате. Раздербанили несчастный розовый квадратик на семь мелких клочков и довольные нажевывали.

Перед сном я ответственно вытащила безвкусный кусочек бледной жвачки изо рта и бережно прилепила к спинке кровати. Теперь это мое сокровище! Я эту несчастную жвачку потом три дня жевала…

А еще я решила, что, пожалуй, не буду становиться проституткой. Что-то не хотелось мне незнакомым дядям свою писю показывать.

***

Налысо меня все же обрили. Дважды. В шесть и в одиннадцать лет.

Тогда весь детдом завшивел, и только старшие девчонки позволили себе шампунь от вшей купить. У некоторых из них вообще были хорошие шампуни и вещи.

К восьми годам я прекрасно разбиралась в местной иерархии, знала, кто такие проститутки на самом деле, и откуда у некоторых девочек из старших классов хорошие вещи.

Есть детские дома, где руководство старается дать детям все хорошее, на что хватает средств. А если их не хватает, то дарят внимание и заботу.

Тут все было не так.

Кормили? Да. Обеспечивали одеждой и обувью? Да. Давали школьное образование? Да. Следили за моральным обликом детей? Нет.

Росли, очень рано познавая реалии этого мира. То, что мы знали в первом классе о взаимоотношениях людей, домашним детям еще и не снилось. Да и недолюбливали мы этих домашних: ходят все из себя за забором, за ручки с мамами, смотрят на нас, как на прокаженных, тычут пальцами и брезгливо усмехаются:

— Энтики…

Так они обзывают интернатовских. Нас.

Мы в долгу не оставались, особенно мальчишки. Когда выпадала возможность, они сбегали через забор и шли колотить домашних зажравшихся детишек. А еще отнимали у них деньги…

На деньги можно было купить конфеты и сигареты. Продавцов в ларьках паспорта и возраст сирот не интересовали.

Сигареты мне были не нужны: пробовала курить в восемь лет, но сильно закашлялась, и потом во рту было противно. А вот конфеты я любила по-прежнему. В столовой их не давали, как в доме малютки, хотя ходили слухи, что по документам их нам раз в месяц завозят… Шоколадку и апельсин мы видели раз в год — в новогодних подарках. Тогда приезжали люди из администрации района, нас всех выстраивали в линейку, и Дед Мороз в красной шубе вручал каждому ребенку красивую коробочку с разными вкусняшками. В основном там были карамельки, но обязательно лежала шоколадка и апельсин. Это был настоящий праздник. В остальное время главной сладостью в столовой был хлеб с маслом, который мы посыпали сахаром и ели. Сахара, почему-то всегда было вдосталь…

Меня лупасить домашних детей не брали: слишком маленькая и худенькая, слабачка, одним словом. Так что своих денег у меня не водилось. Сладости перепадали от старшаков, если мы — мелкие, прибирались у них в комнате.

Один мальчик, которому уже было двенадцать лет, однажды предлагал мне сразу три конфеты, за то, чтобы я с ним поцеловалась с языком. Мне тогда уже девять было. Я отказалась. Я уже точно решила, что не буду проституткой: женщиной, продающей свое тело для интимных услуг за материальные блага… Хорошая формулировочка для детского ума? Там мы очень рано переставали быть детьми.

Этот мальчик тогда усмехнулся и сказал:

— Еще немного подрастешь, и я первый тебя трахну.

Как же я мечтала, чтобы меня удочерили! Неважно кто. Лишь бы забрали из этого детского ада.

Телевизор нам включали по выходным на три часа, а в остальное время провод антенны прятали, чтобы мы не особо вникали в блага обычных людей. Но я стала захаживать в библиотеку и брать художественные детские книжки. Они помогали спрятаться в мир дружных семей, вкусных ужинов, приготовленных мамами, и узнать, что за воротами детского дома есть совсем другая реальная жизнь. Большая и светлая.

Переломный момент в моей жизни произошел, когда мне исполнилось двенадцать лет.

После повторного бритья головы прошел почти год, и мои чуть вьющиеся темные волосы отросли почти до плеч. Я тогда, как могла, избегала того озабоченного парня… Начать жить половой жизнью в двенадцать лет, тут было нормой, а ему так вообще теперь было все пятнадцать… Я знала, что он спит с другими девчонками, но на меня у него были особые планы… Мне было страшно. А он, проходя мимо, каждый раз старался ущипнуть меня за попу, и мне не всегда удавалось увернуться… Мой зад был в синяках.

А потом в детский дом пришла работать она!

Глава 5

Мы сидели в кабинете продленки и делали уроки, когда к нам зашла директриса, или, как мы ее называли — Каркалыга. С ней притопала незнакомая пожилая тетка, похожая на нерусскую.

Большой нос, широкая косматая монобровь над глазами и полные губы, от которых пролегли глубокие носогубные складки до самого подбородка.

Каркалыга приняла торжественный вид и начала вещать:

— Дети, это Нонна Эдгаровна. Она будет вести уроки музыки. Так же она станет воспитателем одной из групп. Занимайтесь дальше.

Они развернулись и ушли, а мы недоуменно переглянулись.

— На хрена нам музыка? — пожала плечами моя одноклассница.

Остальные были такого же мнения. Последняя училка по музыке сбежала еще три года назад, и мы прекрасно обходились без песен под аккомпанемент древнего рояля, что собирал пыль в пустующем кабинете...

Тогда еще мобильники были с кнопками, а смартфоны являлись запредельной роскошью, но у старшаков были маленькие MP3-плеера с наушниками. Они в городе закачивали в них музыку из интернета в интернет-кафе, а еще там ловились разные радио.

Таня Илюхина давала слушать мне свой плеер: я застилала ее кровать, гладила одежду, пришивала оторвавшиеся пуговицы и мыла полы в их комнате, когда подходила очередь Таниного дежурства. У Тани был плеер, мобильник и красивые вещи. Она не была проституткой, но встречалась со взрослым мужчиной. Ей было уже семнадцать лет, и я знала, что весной она покинет детский дом. По вечерам в выходные она давала немного денег сторожу и уходила с территории…

Однажды я дежурила в кабинете музыки, мыла полы и напевала песню, которую много раз прослушала в плеере. Я даже не заметила, что вошла Нонна Эдгаровна и остановилась у меня за спиной. Я упоенно пела и возила серой тряпкой по полу, нацепив ее на швабру.

— А какие ты еще песни знаешь? — раздалось у меня за спиной.

Я так испугалась, что даже подпрыгнула.

— Чего?

— Какие песни еще исполняешь? — строго поинтересовалась музыкантша.

— Разные, — промямлила я, — из радио.

— Спой что-нибудь, — потребовала она.

Я немного подумала, перебирая в голове немногочисленный репертуар из последнего, и заголосила:

— Любовь зарядила дожди-пистолеты…

Училка послушала меня, а потом сказала:

— Пойдем к инструменту, проверим твой слух.

Она нажимала на клавиши старого потертого рояля, который тут стоял со времен царя Гороха, а я повторяла голосом разные ноты.

И чего она ко мне прицепилась? Хора в нашем детском доме нет, и не будет. Не для кого концерты давать. И вообще, чтобы толпу детей выпустить на сцену, их нужно прилично одеть. И желательно, чтобы девочки были не лысые, а то бантики на клей к макушкам клеить придется… Но, несмотря на мои жизненные перипетии, я оставалась послушной девочкой. Она говорила петь, и я пела.

Потом она меня отпустила, а напоследок пробормотала:

— С такой мордашкой бежать тебе отсюда надо…

А то я не знала, что меня ждет в ближайшие месяцы... Сначала меня поимеет этот урод, независимо от моего желания. И не один раз. А потом будут другие мальчишки. Главная задача — не залететь до окончания школы и выпуска, а то у руководства статистика по беременным ученицам испортится. У нас старших девчонок иногда увозили в соседний городок на аборты…

И про мордашку Нонна Эдгаровна была права. Я видела себя в зеркале. Начала расцветать. А про глаза мне с детства говорили, что красивые.

Раньше я недоумевала, почему меня не удочеряют. Я же хорошая и послушная, и не уродка… Только потом поняла, что у воспитанников нашего детдома такая репутация, что усыновители предпочитают обходить его стороной. А теперь, в двенадцать лет, я уже никому не нужна. Взрослые предпочитают брать совсем малышей, чтобы воспитывать их под себя, чтобы те считали их настоящими родителями, а не орали в приступе злобы: «Ты мне не мать!».

Дети-подростки усыновителям без надобности, они обречены взрослеть, так и не узнав, что такое настоящая семья. Ходили слухи, что больших иногда берут в других интернатах, но нам это не светило.

Мы уже не сидели возле окон, вглядываясь в лица незнакомых взрослых. Мы просто росли и выживали в своем социуме.

А вот училка по музыке ко мне как клещ пристала. Начала вызывать меня в кабинет и заставляла разучивать разные песни. Какие-то старые, немодные. Даже мы — детдомовские, знали, что это полный отстой. Зашквар натуральный.

Я искренне не понимала, почему она доколупалась именно до меня, но… из-за этих занятий у меня была возможность провести лишнее время в безопасном месте.

Мой преследователь начал подкарауливать меня на переменах, а пару раз ему удалось поймать меня вечером в туалете. Что он был девчачий, его не смутило…

Он нагло прижал меня к стене и полез рукой под футболку, лапая мою еще совсем неразвитую грудь. Спугнули его старшие девчонки, которые с громкими разговорами решили наведаться в туалет и покурить перед сном в окошко. Этот гад меня тогда отпустил, а сам заперся в кабинке…

Я вылетела из туалета, чуть не сбив девчонок с ног, а одна из них крикнула мне вслед:

— Сенька, ты куда ломанулась? Менстры пришли? А затычек нету…

В спину летел обидный смех.

У взрослеющих девочек тема критических дней считалась особенно важной. Тут даже руководство детского дома подсуетилось: массово закупали самые дешевые прокладки на оптовых базах, чтобы меньше потом тратить средств для стирки, при приведении в порядок окровавленных трусов и постельного белья. По этому пункту вороватая директриса ничего не смогла возразить. Она же сама, в конце концов, была женщиной и понимала: если девчонки начнут рвать простыни и воровать в медпункте вату, мастеря самодельные средства гигиены, то это обойдется дороже. Все равно эти тряпки стирать начнут, переводя такое замечательное хозяйственное мыло, которое склизкими кусками лежало в мыльницах на умывальниках…

А еще я знала, что когда у меня начнутся месячные, и этот гад меня поимеет, лишив девственности, я могу залететь, и тогда придется делать аборт. Возможно, что потом у меня совсем не будет детей. А значит, и настоящей семьи… А семья, в которой есть родители и дети — это самое главное!

Перспективы были совсем не радужные. Но и деваться мне было некуда. Сбежать, как делали некоторые, я боялась.

Одних находили полицейские и возвращали обратно, другие исчезали бесследно… В прошлом году одна девчонка четырнадцати лет пошла в бега, а через неделю в соседнем городе нашли ее труп: зверское убийство с предварительным изнасилованием во всех извращенных формах…

Однажды утром, после завтрака, когда мы собирались на уроки, в спальню зарулила Каркалыга и скомандовала:

— Стрижова, собирай вещи. Ты уезжаешь!

Глава 6

Я замерла, не смея поверить своим ушам.

Я уезжаю?

Меня удочерили, и я еду в семью?!

Девчонки, что жили со мной в комнате, начали перешептываться, а я прокашлялась, возвращая себе возможность говорить, и спросила?

— Меня забирают родители?!

Каркалыга презрительно фыркнула, глянув на меня поверх очков, и процедила:

— Да кому ты нужна… В другой детдом отправляешься. Чтобы через час была готова.

Она вышла, а я растерянно села на свою заправленную кровать.

Это что же получается? Меня из одного сиротского дома в другой перекидывают? Но у нас нет перенаселения, я тут не лишняя. За что?!

Я закрыла лицо руками и разревелась.

Другой жизни, кроме этой, я не знала. Тут у меня подруги, привычная комната.

Да, наш интернат далеко не рай, но в другом все может быть намного хуже. Мы знали, что жадные до денег руководители приютов сдают детей за деньги педофилам, или сами насилуют девочек и мальчиков… Тут такого не было, подростки сами разбирались со своим либидо и гормональными перепадами.

В другом месте из меня сделают проститутку и без моего желания.

Я сидела и плакала навзрыд, подруги меня утешали и гладили по плечам, не зная, как еще помочь.

Им нужно было идти на уроки. Через несколько минут в учебном крыле прозвенит звонок на первый урок, а они сидят рядом со мной и не уходят…

Шестой класс только начался, новый учебный год. Быть новенькой в классе плохо — новеньких не любят. Бьют, задирают, проверяют на «вшивость», организовывая разные подставы. И если хоть раз пожалуешься воспиткам, то тебе кирдык. Жизни не дадут.

В моем юном, но уже многое повидавшем мозгу, впервые зародилась суицидальная мысль… Если на новом месте все окажется совсем плохо, то я лучше в петлю влезу…

Девчонки смотрели на меня и утешали, и мы не заметили, как в комнату вошла Нонна Эдгаровна. Она оглядела нас и строго спросила, как всегда, смострячив над переносицей птичкой-галочкой свою монобровь:

— А вы чего тут расселись? Сейчас звонок будет. Марш на уроки.

Одна из девочек сердито ответила:

— Сеньку в другой детдом переводят. Фиг знает, что там с ней сделают. Она же у нас вон какая хорошенькая…

— Что еще за «фиг»? — уперла руки в бока музыкантша. — Там хороший детский дом. С музыкальным уклоном. Это в Вышехонске. Сеня, собирай вещи, я сама тебя туда повезу. Три часа на автобусе ехать будем.

Я хлюпала носом, снова не веря своим ушам: меня везут в хороший детдом? Такие бывают?!

Нонна Эдгаровна покачала головой, глядя на мое зареванное лицо, и сказала, протягивая мне слегка потрепанную спортивную сумку:

— Вот, я тебе для вещей принесла… Прощайся с девочками, собирайся и приходи ко мне в кабинет. Потом письма друг другу писать будете, не потеряетесь.

Она ушла, а я переобнималась с подругами и немного успокоилась.

Девочки отправились на уроки, оставив меня одну в комнате, и я принялась складывать в сумку свои немногочисленные пожитки: нижнее белье, колготки, майки… На мою совсем маленькую грудь бюстгальтер уставом нищего интерната не предусматривался, хотя пора бы уже и носить… Благодаря жадному и вороватому руководству детдома, все мои пожитки благополучно поместились в одну сумку.

Влез бы и мой игрушечный енот, которого я привезла из дома малютки, но его кто-то украл еще в первый год моей жизни в интернате. Я тогда неделю ревела.

Старшаки даже тотальный обыск учинили, поскольку: «У своих крысить нельзя!», но енотик так и не нашелся.

***

Я сидела в междугороднем автобусе возле окна и таращилась на мелькающие деревья. От желтой и красной листвы рябило в глазах, но мне нравилось. Это был новый мир: большой и яркий!

Нонна Эдгаровна дремала на соседнем сидении и слегка похрапывала. Ее ресницы подрагивали, будто ей что-то снилось, и она дергала в воздухе указательным пальцем на руке. Может, дирижировала оркестром во сне.

Теперь я понимала, почему она прицепилась ко мне со всеми этими дурацкими песнями и заставляла петь гаммы. Я-то сначала думала, что она заставит меня петь перед всем интернатом на ближайший Новый год: поставит под елку с бумажными гирляндами из цветной бумаги, и скажет: «Пой, Сеня, пой про елку, про медведя и пой про смешного человечка, что на крыше живет…». Я бы тогда со стыда сгорела.

Выставлять себя напоказ и красоваться перед всеми на сцене я не готова. Очень стесняюсь. Публичность — совсем не мое…

Толком обсудить мое будущее с Нонной Эдгаровной удалось только тогда, когда мы сели в этот автобус. А до этого мы чуть ли не бегом бежали на автовокзал, чтобы не опоздать. Она еще и мою сумку с пожитками тащила.

Усевшись на свои места и отдышавшись, я настороженно поинтересовалась:

— А вы уверены, что это хороший интернат?

— Да. Я знаю несколько выпускниц из него, — ответила музыкантша, — дети поют, танцуют, на гастроли выезжают, в конкурсах участвуют. Их летом в детские лагеря к морю отправляют. Там очень серьезная спонсорская программа и директор ответственная. За своих детей горой! Я целый месяц на счет тебя договаривалась…

— А почему вы выбрали именно меня? — продолжала допытываться я.

— Миленькая ты, — вздохнула Нонна Эдгаровна, — а тут тебя к выпускному так изнахратят, что клейма негде ставить будет. Да и голос у тебя хороший. Солировать не придется, не тот уровень, но в хоре будешь отлично смотреться. Или танцами там займешься. Или музыкой, у них оркестр отличный. Главное — веди себя хорошо и учись. Такой шанс мало кому из сирот выпадает.

Я слушала ее, а в душе разгорался огонек надежды, что моя жизнь скоро изменится в лучшую сторону.

Преисполнившись благодарности, я поладила музыкантшу по руке и растроганно произнесла:

— Спасибо вам…

Когда мы с ней спешно выходили из ворот интерната, дети прилипли к окнам учебных классов и смотрели нам вслед. Только мой преследователь распахнул створку и заорал на весь двор:

— Сука, я тебя найду!

Эта фраза, брошенная вслед, на несколько лет стала моим кошмаром…

Глава 7

Мы стояли с Нонной Эдгаровной перед воротами нового интерната и ждали, когда их откроют. Охранник уже спешил к нам.

Ухоженный двор с цветочными клумбами. Чуть в стороне детская площадка для младших воспитанников… Ни фига себе у них тут роскошь!

— А мы вас еще два часа назад ждали, — говорил охранник, провожая нас ко входу, — Ольга Васильевна вся извелась уже. Проходите.

Он распахнул дверь, пропуская нас в отремонтированное здание. На стенах вместо серой и зеленой краски нарисованы пейзажи, на потолке светодиодные люстры в виде цветка, Пальмы в деревянных кадках, в холле стоит небольшой диванчик, на котором сидит девчушка лет восьми и играет в змейку на маленьком сером мобильнике-раскладушке, и стол охранника с монитором.

Я с удивлением озиралась, тараща глаза на такую красоту. После нашего детдома этот интернат мне показался дворцом. Я так разволновалась, что вцепилась в руку Нонны Эдгаровны и боялась отпустить.

Девчоночка оторвала взгляд от игрушки, слезла с диванчика и смело подошла:

— Здрасте! Ну наконец-то, — прошепелявила она, демонстрируя улыбку с двумя выпавшими молочными зубами, — сколько вас ждать уже можно? Обед прошел. Пойдемте в столовую. Ольга Васильевна велела вас с дороги накормить.

— Здравствуй, — улыбнулась ей Нонна Эдгаровна, — а может, сначала к директору нас отведешь?

— Нет, — твердо произнесла девочка, — у нее сейчас переговоры со спонсорами о танцевальном фестивале в Ярославле. Сумку тут поставьте и идите за мной. Тетя Маша вас накормит. Меня, кстати, Алиса зовут. А вы Сентябрина и Нонна Эдуардовна?

— Эдгаровна, — поправила ее музыкантша, — ну, веди нас в столовую, раз так велено. А кто такая тетя Маша?

Она приставила мои вещи к столу охранника, а он лишь махнул рукой, мол, идите спокойно, я пригляжу…

Мы пошли по коридору вслед за Алисой, а она продолжала с самым деловым видом вводить нас в курс дела:

— Тетя Маша у нас главный повар, она в столовой всем заведует. А еще у девочек кулинарию преподает с пятого класса. Некоторые мальчишки тоже ходят.

— Так, нет же такого предмета, — удивилась я.

Нонна Эдгаровна добавила:

— Даже домоводство во многих школах отменили.

Алиса неопределенно махнула рукой куда-то в сторону и пояснила нам:

— У нас все есть. И домоводство, и кулинария. Тетя Маша проводит занятия в столовой во внеурочное время и оценок не ставит… И все равно все старшие девчонки ходят… Не прогуливают. Они такие пироги пекут, пальцы пооблизываете. Мы их потом всем интернатом на продленках лопаем.

Вот это да! Они тут пирогами объедаются! Совсем как домашние дети. Может, у них еще и конфеты к чаю по воскресеньям выдают? Меня в сказку перевезли, что ли?!

Алиса свернула в очередной коридор, который уперся в розовую двустворчатую широкую дверь. Девочка толкнула створки и сделала приглашающий жест:

— Проходите, гости дорогие. Направо умывальник. Мойте руки с мылом, а то глисты заведутся. А потом садитесь вон за тот стол с фиалками, — она указала пальцем направление, — это я специально для вас поставила, чтобы красиво было.

Я посмотрела, куда она показывала, и действительно, на столе красовался глиняный горшок с бело-розовой цветущей фиалкой. Надо же, меня впервые встречали с цветами! От вида простого цветочного горшка на душе стало так тепло, что в носу защипало.

Я шмыгнула носом, приказав себе не расслабляться, и пошла вслед за Нонной Эдгаровной мыть руки. Глисты нам не нужны!

Когда подошли к столу и сели на интересные цветные пластиковые стулья с сетчатыми спинками, из-за раздаточной перегородки раздался глубокий бархатный голос:

— С приездом. А я вас жду, жду… Сейчас накормлю. Умаялись, поди, с дороги…

К нам плыла пышнотелая женщина, примерно одного возраста с Нонной Эдгаровной, и несла в руках поднос. Ее белый халат и лихо сдвинутый набок поварской колпак прямо говорили, что перед нами главный кулинар. За ней шла Алиса. Девочка несла второй поднос.

Нонна Эдгаровна встала и дернула меня за рукав, чтобы я тоже поднялась. Правила приличия.

А повариха подошла к столу и начала выставлять тарелки. Речь ее все время не умолкала:

— Зовите меня тетя Маша, тут все так называют. На первое у нас сегодня борщ, — она поставила перед нами по тарелке с густым красным супом, в котором почему-то еще лежали кусочки мяса, а сверху примостилась большая клякса белой сметаны, — да вы садитесь, берите ложки. Алиса, давай второе.

Девочка подошла со своим подносом, на котором стояли блюдца с картофельным пюре и жареной куриной ножкой. Еще были две мисочки с чем-то нарезанным и намазанным… И корзиночка с хлебом. Не блюдце, как у нас подавали, а плетеная тарелочка! Очень красивая.

Тетя Маша выставила все это на стол и упорхнула со словами:

— Приступайте, еще десерт. Алиска, чай будешь?

— Буду, — крикнула ей вслед девочка и махнула нам рукой, указывая на стулья, — чего вскочили. Ешьте, а то снова греть придется.

Она тоже забралась на стул, рядом со мной и начала болтать ногами, недостающими до пола. Мы сели на свои места, а к нам уже спешила тетя Маша с очередным подносом.

Повариха поставила на стол четыре стакана с чаем и четыре блюдца… Я не верила своим глазам! На каждом блюдце лежало по большому квадратику тряского оранжевого желе и три незнакомых мне круглых печеньки с красной кляксой чего-то посередине.

— Ну, давайте знакомится. Меня и Алису вы уже знаете… Расскажите о себе.

— Я Нонна Эдгаровна, — представилась моя учительница, — преподаю музыку в интернате. А это Стрижова Сентябрина Тимофеевна, хорошая девочка с хорошим голосом и слухом. Теперь будет учиться у вас.

Тетя Маша пододвинула Алисе один стакан и блюдце с десертом, внимательно пригляделась к моему лицу и сказала:

— Какая хорошенькая. Красавицей вырастет и на сцене будет отлично смотреться. Ты чего не ешь, Сентябрина?

Она заметила, что я вертела ложку в руках, но есть странный суп не начинала. Мне не хотелось быть грубой, но и не ответить было невежливо. Я тихонько промямлила: