Раздень меня

Она раздевается, медленно снимая ночную рубашку, и в зеркале видит себя — невеста, которую ей навязали. Когда она стягивает с себя последние застёжки, оставаясь полностью обнаженной в комнату резко входит он — Джованни. Он появляется словно по прихоти: незначительный шаг, уверенный взгляд. Его лицо в ту минуту было скрыто полутенью, но в движениях был вызов: он знает, что владеет моментом.

— Что вы делаете? Пошли вон из моей спальни! — Со страхом оборачивается Магдалена и прикрывает руками нагое тело.

— Ты уже без пяти минут моя жена, — сказал он, подходя ближе. — Тебе не стоит меня стесняться.

В комнате стало тяжело от его запаха и присутствия. Он не говорит красиво — его слова режут. Он подходит и проводит пальцами по её шее, по ключицам — жест, который рассчитан не на нежность, а на проверку границ. Его пальцы скользят ниже, и намерение читается в каждом движении — он хочет больше, чем имеет право. Еще немного и собирался коснутся набухшей, небольшой груди, розовые соски так и манили на грешные мысли.

Магдалена отдернула голову. Её глаза вспыхнули. Она подчинилась не трусости — а приличию, но когда он коснулся груди — почти прикоснулся — она дала ему пощечину. Удар прозвучал громко в тесной комнате, и на лице Джованни промелькнула удивлённая тень.

На секунду он молча смотрел на неё — и в его взгляде было всё: удивление, раздражение, и та холодная решимость, что принадлежит людям, привыкшим брать своё. Он резко прижал её к стене; ладонями охватил плечи, чтобы её движение стало невозможным.

— Мне нравится твое тело, очень возбуждающе выглядит, особенно твоя грудь. Люблю женские сиськи. Люблю напуганных девственниц.

— Убирайся прочь! — Стиснув зубы, прошипела девушка.

— Ты в моей клетке, — прошептал он низко, почти спокойно. — Ты уже принадлежишь мне. Я не позволю тебе уйти. И раз ты — моя, я сделаю с тобой всё, что пожелаю. Думаешь, что спасешься от меня? Твой отец продал тебя, как вещь, теперь ты моя. И первое что я хочу сделать с тобой, это жестко войти в твою киску, заставить тебя кричать и стонать от боли и наслаждения.

В его голосе не было страсти, там был расчёт. Это было заявление о власти, а не об обещании. Магдалена почувствовала, как горло сжалось от страха и от жара унижения. Она оттолкнулась и, дрожа, со слезами на глазах, посмотрела на него.

— Уйди, — сказала она — тихо, но с таким гневом, что он отступил на шаг. — Я не хочу тебя видеть! Пошел вон!

Он усмехнулся. Его улыбка была пустой.

— Правда? А вчера ночью ты будто нуждалась во мне и если бы не я, мой друг и остальные мужчины лишили бы тебя чести, ты хоть понимаешь чем бы это обернулось для тебя? Ты бы стала непригодна ни для одной семьи, твой отец тонул бы в позоре и единственный шанс спастись — убить тебя и он бы это сделал, ибо порочная дочь — позор для каждого отца.

— Лучше умереть, чем жить без любви.

— Любви не существует, Магдалена. Только холодный расчет. Перестань верить в сказки, ты уже не маленькая девочка.

— Любовь есть. Любовь – это свет и оно не может коснуться тех, кто поклоняется тьме. Поэтому уж точно не вам говорить о любви, синьор Гамбино!

— Раз я тьма, тогда я с удовольствием потушу твой свет, синьорина Беллуччи.

Он вышел из комнаты так же внезапно, как вошёл, оставив за собой след тёплого воздуха и холодного шока. Магдалена упала на кровать и заплакала. Это было не только от обиды; это был крик бессилия души, которая впервые поняла цену своего выбора.

Утро было как отголосок грома. Всё дома сверкало, как будто ничего не случилось. Приглашённые гости начинали прибывать, уборщики ставили последние акценты, музыканты репетировали мелодии, которые должны были скрыть стук чужих сердец. Залы были усыпаны цветами; стекло хрусталя играло в солнце, а официанты скользили, словно тени.

На церемонии, когда слово пастора отзвучало в зале, когда все взоры были устремлены в сторону молодожёнов, Джованни протянул руку, достал коробочку, и в свете люстр на его пальцах заблестел камень — не простой, а дорогой, тот самый бриллиант, который должен был стать символом союза. Он надел кольцо на тонкий палец Магдалены с такой ритуальностью, будто подписывали контракт. В зале раздались аплодисменты, шушуканье и вздохи — у кого от восторга, у кого от зависти.

Магдалена смотрела вниз, на руку, где теперь лежило холодное блеск-бесчувствие. Внутри — пустота, в глазах — слёзы, но лицо её было неподвижно. Вокруг — поздравления, улыбки, все дела шли по плану. Но она знала: её жизнь разбита. Это не тот выбор, о котором она мечтала; это не та свобода, которую она хотела. Её судьба теперь была запечатана в кольце, и утром, когда приедет элита Италии, когда будут речи, когда мир возьмёт их союз в свои руки — она поймёт, что брак — это не только платье и бриллианты. Это клетка с более утончёнными замками.

И когда хор мнений и оваций накрыл зал, в душе Магдалены осталась лишь одна мысль: как выбраться теперь — и кем она станет, когда цепи станут видимыми? Что ждет её в семье Гамбино?

От автора:

Всем приветик мои хорошие❤️ Как вам глава?

Завтра свадьба и первая брачная ночь🤭 будет горячо!

Пишите скорее свое мнение в комментариях

❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️

Глава 6. «Брачная ночь»

Песня к главе: Toxic - Sofia Karlberg

— Сколько раз краснеет в жизни женщина?

— Четыре раза: в первую брачную ночь, когда первый раз изменяет мужу, когда первый раз берет деньги, когда первый раз дает деньги.

— А мужчина?

— Два раза: первый раз — когда не может второй, второй — когда не может первый.

Фаина Раневская

Зал сиял как сердце пасты и золота: люстры отбрасывали россыпи света, цветы были уложены в гирлянды, и каждый звук казался важнее обычного — скрипы стульев, тихие смычки струн, шепоты людей, привыкших решать судьбы друг друга по взгляду. Вся Сицилия и значительная часть Рима, казалось, собрались под навесом, чтобы засвидетельствовать сцену, где две фамилии объединялись в одно обещание.

Калиста стояла в тени колонны, пальцы сжаты в кулак, глаза красные от слёз. Она наблюдала за Магдаленой — спокойной, изящной, словно статуя, которая вынуждена была улыбаться, — и не могла победить дрожь. К ней подошёл Маттео, скользя по гостям, со смешной, самоуверенной ухмылкой.

— Почему плачешь? — заговорил он тихо, почти по-приятельски. — Твоя подруга вышла за старшего сына Гамбино. Каждая девушка бы отдала всё за такое. Мадама Беллуччи — теперь мадам Гамбино.

Калиста глянула косо, остро:

— Гламур без сердца — это лишь витрина, — сказала она тихо. — Если нет любви, то весь этот блеск — пустая коробка.

Маттео усмехнулся, не поняв глубины её чувств, и отступил — развлечения на сегодня почему-то казались ему более важными, чем чья-то душа.

В стороне, где собрались матери и старшие, Аурелия встретилась с Лауриной. Две женщины в чёрном обменялись оберегающими словами: одна — мать, чья печаль о дочери ещё тёпла, вторая — будущая свекровь, чья улыбка была ровной и рассчитанной.

— Она дорогая мне, — прошептала Аурелия, — как я могу знать, что это не ошибка? Я не смогла остановить Алессандро, как по мне , наша дочь еще очень молода.

Лаурина ответила спокойно, и в её голосе слышалась дрожь уверенности, привыкшей к расчетам:

— Магдалена попадает в дом, где её встретят достойно. У нас двое сыновей — я всегда мечтала о дочери. Она будет как родная. Джованни — достойный кандидат. Я обещаю — мы позаботимся.

Эти слова звучали как обещание — и как приговор. Аурелия кивнула, в её глазах нашли место и страх, и надежда.

Церемония была отрепетирована до дыхания: клятва, кольца, шепот священника, аплодисменты. Когда Джованни и Магдалена произнесли слова «мы будем вместе и в горе и в радости», мир вокруг на долю секунды остановился. Вальтеро подошёл первый; на короткий мгновень он наклонился и поцеловал щёку новой невестки.

— Добро пожаловать в семью Гамбино, — шепнул он, и этот шёпот был одновременно тёплым приглашением и холодным предупреждением. — Я сделаю всё, чтобы ты чувствовала себя как дома, Магдалена.

Её губы улыбнулись по привычке, но внутри всё сжалось от страха. В его словах слышалось что-то ехидное и при этом властное, Вальтеро обещал заботу человека. Магдалена осталась неподвижна, ей стало не по себе от своего новоиспеченного свёкра. Рядом сестра и Калиста прижали её к себе, шёпотом желая счастья, но в их глазах читался страх.

— Я верю, что ты будешь счастлива, — прошептала Калиста, и в словах прозвучало не столько убеждение, сколько молитва. — Я всегда буду рядом, всегда тебя поддержу.

Праздник продолжался до утра: танцы, шум, поздравления, смех, которого оно будто просило. Гамбино и Беллуччи улыбались напрокат, делали вид, что мир теперь в порядке. Но под маской веселья бушевала другая погода — погода расчётов и сделок, чьи последствия ещё предстояло посчитать.

Наконец, ночь сверкнула своим финальным аккордом, и молодожёны отправились в путь — в виллу, где должна была состояться их первая ночь как супругов. Машина скользнула по ночным улицам, и в салоне был тот особый, нелегальный покой — когда слова остаются не сказанными, и каждый думает о своих шагах.

Джованни не мог скрыть интереса. Его взгляд пожирал жену: она казалась ему одновременно диковинкой и обещанием. Он говорил тихо, но в его голосе слышался подтекст, который можно было прочесть как предупреждение:

— Я не ожидал, что ты так мне понравишься, — сказал он и попытался взять её за руку. Магдалена оттолкнула ладонь, уводя её к себе.

— Не трогай, — выдохнула она ровно.

Он улыбнулся уголком губ, но в улыбке была сталь.

— Ты не сможешь долго бежать от меня, Магдалена. Сегодня я не трону тебя, — сказал он, — но завтра ты принадлежишь мне, и мы вернёмся в Рим. Там всё будет иначе. Там ты никуда от меня не сбежишь.

Она посмотрела в окно, в чёрное пространство ночи, и в голосе её дрожало вовсе не волнение, а страх:

— Я не готова к брачной ночи. Я боюсь.

Его ответ был почти педагогичен, с ноткой издёвки:

— Нечего бояться. Ты взрослая. Я обещаю, что ты получишь наслаждение. Каждая мечтает оказаться со мной в постели, а ты хочешь отказать мне?

— Дай мне время, Джованни, — попросила она. — Дай мне не торопиться. Для меня это очень нелегко , я пока не готова.

Он хмыкнул, и в этом хмыканье звучало сомнение и требование:

— Нет. Я должен быть уверен, что ты чиста и невинна. Что если ты не девственница? Что тогда? Получается, что все это было зря? Ты же понимаешь, что человек такого статуса, как я, не может позволить себе женится на девушек без чести.

Вопрос прозвучал как нож. Магдалена молча отвернулась. Её сердце стучало громко, как метроном. Ей было противно от Джованни и от его грязных слов. В её глазах он выглядел очень подло, она осознавала, что просто кукла для своего новоиспеченного мужа. Машина вьехала на подъезд виллы; здесь свет был мягче, но атмосфера — только плотнее.

Власть мужчины и уязвимость женщины повисли между ними, когда они оказались в своём доме на ночь. Джованни без церемоний начал раздеваться — не демонстративно, а как тот, кто считает: сцена его, финал — его. Магдалена не смотрела; она медленно, почти ритуально, сняла свою одежду, надев под платье простое кружевное бельё — не пышное, не театральное — скорее как напоминание о ценности собственного тела, которую её пытались отнять.

Она ускользнула в ванную и закрыла дверь. Тёплая вода — ожидание, и попытка смыть с себя ту ночь, что она не выбирала. Слёзы смешивались со струями; в ней было столько ужаса, что даже дыхание казалось тяжёлым.

Тишина не продержалась долго. Джованни подошёл к двери ванной и начал грубо выражаться. Здесь снова стали звучать его требования, только теперь более острые — он требовал обещания, клятвы, публичного подтверждения её «чистоты», всего того, что для него означало контроль. Магдалена отвергла требования словами; голос её дрожал, но был твёрд.

— Я не дам тебе того, — прошептала она в щель двери. — Не сегодня. Не так. Я хочу, чтобы это было спокойно.

Тишина. Потом — удар по щеке. Он требовал её и пытался сломать её сопротивление, шепча, угрожая, поминая последствия, обещая наказания тем, кто ей помогал бежать. Он говорил, что она «его», что дом требует покорности, что честь семьи не терпит исключений. В его голосе было не мимолётное желание, а холодный расчёт — он хотел убедиться, что она понимает свое место.

Магдалена ответила слезой и тишиной. Её сопротивление было внутренним; прятала лицо под ладонью, как ребёнок в грозу.

— Ты обязана выполнять супружеский долг, Магдалена! — Джованни схватил её грубо за щеки и прижал к плитке. Он начал целовать её щеку, лицо, шею. Девушка плакала. Ей было противно от его прикосновений. Но, он не останавливался, его наглые губы впивались в её нежную шею, он царапал кожу зубами, после посасывал, тем самым оставляя засосы. Когда его левая рука полезла к её груди, девушка закричала, ведь он начал грубо сжимать груди, шепча что-то пошлое и грязное. Его пальцы полезли к её промежности, девушка начала сопротивляться, тем самым еще больше злила своего мужа.

— Пожалуйста! Не делай так! Мне больно! Умоляю! — Она громко плакала. Начала отталкивать от себя Джованни, он схватил её грубо за волосы и потащил на выход из душевой кабины. Он вытащил девушку в спальню, он кричал и ругался, Магдалена сжалась в позу эмбриона, только он хотел нанести ей удар ногой по животу, как дверь спальни резко открылась и на пороге появился Вальтеро.

— Какого черта, отец? — Джованни был в ярости.

— Убери от нее руки! — Вальтеро говорил сдержанно, но властно. Он не повышал тон, но от его голоса словно под ногами дрожала земля.

— Она моя жена!

— У тебя слишком громкий голос для первой брачной ночи, сын, — произнёс отец.

— Что ты вообще здесь делаешь, отец?

— Я привез кое какие вещи со свадьбы, и услышал... неподобающую сцену. Для Гамбино.

Слова были мягки, но в них читалась угроза, сделанная из стали.

Джованни дёрнул щекой.

— Ты кажется забыла, что это моя жена и она обязана выполнять супружеский долг.

— Это женщина, — твёрдо произнёс Вальтеро. — А значит, её нельзя ломать. Даже если кольцо на её пальце принадлежит тебе.

Пауза.

Тяжёлая.

Ужасно интимная.

Магдалена замерла, прижимая ладонь к губам.

Она слышала каждый голос. Каждую интонацию. Каждую вибрацию мужского напряжения.

Вальтеро у двери.

Джованни перед ним.

И впервые Джованни... отступил. Из страха и уважения.

— Уходи, отец, я её не трону, — выдохнул он, избегая взгляда отца

— Сам уходи, — тихо, почти шёпотом сказал Вальтеро. — Оставь её на сегодня. Она должна отдохнуть и привыкнуть к тебе.

Это был не совет. Это был приказ.

Джованни сжал кулаки.

Но покорился. Он прошёл мимо отца, как непослушный подросток мимо учителя, и громко хлопнул дверью спальни.

Вилла погрузилась в тишину.

Несколько секунд — ни звука.

Потом — Вальтеро тихо подошел к невестке.

— Магдалена? — сказал Вальтеро тихим, хриплым голосом, он стянул с себя пиджак и накинул на обнаженное тело девушки.

Она не ответила. Но он услышал её дыхание. Слёзы текли по её щекам, она задыхалась от горечи, и в этот момент поняла одно: брак был заключён, но это не конец конфликта — это было начало новой тюремной обложки, где каждый вечер может стать полем боя.

— Никто не тронет тебя сегодня, — продолжил он. — И завтра. Пока ты сама не захочешь это. Это моё слово. И мой приказ.

Её сердце дрожало. Но впервые — не только от страха. В этом голосе было нечто, что не принадлежало свадьбе. Не принадлежало Джованни. Не принадлежало этой золотой клетке.

Он говорил как мужчина, который знает, как удерживать власть. Но не силу. А контроль.

— Спокойной ночи, Магдалена. Тебя никто не посмеет побеспокоить.

Тонкий, мягкий шёпот — и его шаги растворились.

Она привстала, аромат его дорого парфюма одурманил её, она обернулась в его пиджак и не могла надышаться запахом. Магдалена поняла только одно:

Этот мужчина только что стал для неё опаснее мужа.

Но не угрозой.

Искушением.

От автора:

Всем приветик мои хорошие ❤️ Как вам глава?

Что думаете по поводу всего происходящего?

Все таки брачная ночь не случилась🥲 неужели, все закончится насилием?

Как вам поведение свекра?

Завтра должно быть горячо🔥

Пишите скорее свое мнение в комментариях

❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️

Глава 7. «Лишиться девственности» 18+

Песня к главе: Streets - Doja Cat

Девушки всегда изображают из себя запретный плод в эдемском саду. Но в том-то и беда, что они сами искушают, заманивают. И не вкусить – всё равно что низвергнуть свою жизнь в рутину сожалений. Поэтому все, кто может по кусочкам кусают этот плод. А потом приходит тот главный едок, надеясь, что его ждёт здоровый, сочный, спелый фрукт. Девушка выходит за него замуж. Первая брачная ночь. И что же остаётся этому бедняге? Огрызок. А дальше может быть два исхода событий: либо он бросает девицу, либо он дожирает оставшееся и сплёвывает косточки. И это относится как к телу, так и к душе. Душа девушки лишается девственности легче, чем тело.

Дэвид Лазба

От лица Магдалены:

Утром, я словно застыла перед зеркалом: на мне остались следы ночи — усталость, бледность, глаза, которые больше не искали света. Кольцо на моем пальце блестело, как напоминание о цене, которую мне пришлось заплатить — и о том, что завтра жизнь продолжится, но уже в новых рамках и своего рода заключении.

Я плачу молча, чтобы даже не слышали стены. То, что случилось ночью, не давало мне покоя. Я боялась Джованни, он был очень мне неприятен. Мне хотелось убежать, скрыться где-то в неизвестности, да так, чтобы никто меня не нашел. Внутри меня все смешалось, какая-то тяжесть и пустота, которые образовались от того, что у тебя отняли возможность выбора.

Я села у окна и смотрела на морскую линию. Внутри — шум: вопросы без ответов, предательство судьбы и моей семьи, что забрала у меня больше, чем могла бы отдать. Слёзы текут медленно, горячо; каждая капля — как маленький приговор, который я выношу сама себе за то, что не сумела уйти.

Я не знаю, что ждет меня дальше, но мое предчувствие подсказывает, что впереди будет всё только хуже и как будто дело далеко не в Джованни...

***

Утро после свадьбы молодоженов приносит с собой натянутые улыбки, обмен любезностями и конечно же все это прикрывается диким притворством. В доме Беллуччи и в доме Гамбино все играют роли. Гости прибывают, шепоты льются, как шампанское из хрустального бокала. Но для Магдалены мир стал двупластным: внешний — блеск, улыбки и комплименты; внутренний — пелена боли и пустоты.

Мысли её возвращаются к тому, что было ночью: не к физиологии, а к тому, как легко власть превращает «можно» в «надо», как тонко рушатся границы, когда рядом стоит человек, у которого есть имя, титул и право требовать. Она ощущает себя отгороженной от самой себя, как будто другой человек вошёл в её тело и оставил в нём пустоту.

Чтобы не сойти с ума от напряжения, она решается взять пиджак своего свекра и постирать его. Когда вешает пиджак на балкон, чтобы он высох на утреннем ветру, судьба снова подбрасывает ей неожиданную встречу.

— Доброе утро, Магдалена. — Слышит она голос своего свекра.

— Доброе. Я постирала ваш пиджак... — тихо говорит она, не проворачиваясь.

Он стоит в тени, обрамлённый ранним светом — Вальтеро не входит, он лишь появляется в дверном проёме, как неизбежность.

— В этом не было необходимости, милая, — отвечает он без суеты, голос его ровен. — Наоборот , оставила бы след на моем пиджаке...

— След? — Она поворачивается и встречается с опасным взглядом.

— Я про аромат. Люблю запах женщин.

Его ехидная улыбка действовала на неё как холодный ветер. В её груди что-то отозвалось: шок, отвращение и странное, едва уловимое любопытство. Вальтеро — чужой и одновременно тот, чей взгляд умеет разрезать людей пополам. Он смотрел не так, как делал это Джованни; там не было наглости охотника, там было спокойное владение ситуацией и миром.

— Если Джованни снова применит силу, — тихо добавил он, — скажи мне. Я быстро поставлю его на место.

Её губы дрогнули. Она едва сдерживала слёзы.

— Я не смогу спать с ним, сэр, — произнесла она почти шёпотом, и в её голосе слышался страх, больше похожий на признание.

— Ты должна сделать это до отъезда в Рим, — сказал он ровно, — завтра мы едем. Гости должны увидеть, что ты была чиста. По приезду в Рим тебе не придётся так часто подчиняться. Понимаешь?

Её сердце подскочило от обиды и унижения. Руки будто бессильно опустились. Она верила, что Вальтеро ей поможет, но кажется, она очень ошибалась. Медленная и предательская слеза упала и сползла по щеке. Вальтеро подошел ближе, он приподнял её лицо за подбородок и большой палец нежно, но с властной решимостью, стер её слезу — и на холодном кончике его пальца остался солоноватый вкус, который он попробовал на её глазах, прежде чем уйти. Он ушёл так же бесшумно, как появился, оставив за собой дрожь в воздухе.

Магдалена стояла на балконе, руки дрожали, и в груди её рвалась пустота.

«Он попробовал мою слезу на вкус... кажется, я нахожусь в дурдоме...» — подумала девушка.

Этот палец, этот взгляд — всё смешалось в одну картину: люди в этом мире умеют прикасаться к тебе не только телом. Они прикасаются к твоей судьбе.

***

Чуть позже, новоиспеченная семья поехала в гости к семье Беллуччи. За столом сидел Алессандро — строгий и нервный, Аурелия — с фальшивой улыбкой, Летиция — нервно перебиравшая вилку. За соседним столом разговоры текли по привычным руслам — Алессандро и Вальтеро обсуждали пункты договора, зоны влияния, счета и гарантии. Аурелия вела вежливую беседу с Лауриной, стараясь вытянуть из неё обещания и тепло для дочери. Слова были благие, жесты — договорными.

Магдалена молча сидела, еле удерживая чашку между ладонями. Возле неё подсел Риккардо, брат Джованни — молодой человек с мягким взглядом и приличным образованием. Он заговорил первым, не зная, какие шрамы скрываются под её улыбкой:

— Добро пожаловать в нашу семью, — сказал он мягко, — я уверен, тебе понравится у нас. Я понимаю, что для тебя все это неожиданно, но, поверь в наших семьях — это норма. Я уверен, что между тобой и Джованни вспыхнет любовь. Вот увидишь.

Магдалена улыбнулась сквозь боль — эта улыбка была режущей, как обломок стекла. Она не ответила словами; внутри неё созрел ответ, который она не произнесла: «Если у вас есть дом, то он для меня — клетка. Если у вас есть имя — то оно для меня — кандалы». Но эти слова остались внутри.

Джованни не сидел за столом с ними — он в этот момент находился в сигарной комнате с Маттео, и разговор двух мужчин был откровенным и циничным. Они обсуждали то, что должно было быть между супругами: беседы о «том, что она не отдалась», «что нужно убедиться», и советы «будь с ней нежнее». Со стороны это звучало как деловой план, где человеческое становится пунктом в чек-листе.