Схема: Назад в 90-е

Он нашёл продуктовый ряд и подошёл к прилавку, где дородная женщина в цветастом ситцевом платке и чистом фартуке торговала мешками с сахарным песком. Мешки стояли ровным рядком, прислонённые к деревянному поддону, и на каждом была приколота булавкой бумажная бирка с весом. Женщина оживлённо беседовала с соседкой, обсуждая последние новости — что-то про Горбачёва и про то, что опять всё дорожает, и как дальше жить, непонятно.

— Здравствуйте, — сказал Артём, подходя к прилавку и стараясь говорить уверенно. — Почем сахар?

— Рубль пятьдесят, если мешок целиком, — ответила женщина, прерывая разговор. — В мешке пятьдесят килограммов, итого семьдесят пять рублей. Бери, сахар хороший, свекольный, без комков, прямо с завода.

— А по рубль сорок не отдадите? — спросил Артём больше для проформы.

— Парень, у меня муж на заводе двести рублей получает, а ты хочешь, чтобы я тебе по рубль сорок отдавала? — женщина усмехнулась и покачала головой. — Нет, рубль пятьдесят, и точка. Бери или не бери, другие возьмут.

Артём кивнул. Он и не надеялся сбить цену — просто проверил, есть ли возможность торговаться. Торговаться здесь не привыкли, цену называли твёрдую и держали её до конца.

— Беру мешок, — сказал он и отсчитал семьдесят пять рублей — три купюры по двадцать пять рублей, новенькие и хрустящие.

Женщина помогла ему взвалить мешок на плечо, и Артём, пошатываясь под тяжестью, потащил его к автовокзалу. Пятьдесят килограммов — это был приличный вес, даже для молодого тела. К концу пути спина взмокла от пота, рубашка прилипла к телу, а руки начали дрожать от напряжения, но он упрямо шёл вперёд, стиснув зубы.

У автовокзала он купил билет на обратный рейс — те же семь рублей сорок копеек, — сдал мешок в багажное отделение и устроился на заднем сиденье «Икаруса». До отправления оставалось около часа, и он успел зайти в привокзальный буфет, где взял два пирожка с капустой по восемь копеек и стакан горячего чая с сахаром за пять копеек. Пирожки были свежими, с хрустящей корочкой и сочной начинкой — такими, каких в будущем уже не пекли, заменив всё фастфудом и замороженными полуфабрикатами.

Он сидел у окна, ел пирожки и смотрел на уваровский автовокзал — маленькое одноэтажное здание с облупившейся штукатуркой, — на людей, спешащих с чемоданами и сумками, на голубей, которые ворковали под карнизом. В голове крутились цифры будущей прибыли, и на душе было спокойно и даже радостно. Он сделал первый шаг, и шаг этот оказался правильным.

Обратный автобус отправлялся в два часа дня. Артём занял своё место у окна и всю дорогу смотрел на проплывающие мимо пейзажи — те же поля и перелески, что и утром, но теперь залитые золотым послеполуденным солнцем. Мешок с сахаром лежал в багажном отделении, и с каждым километром, отделявшим его от Уварово, его стоимость в голове Артёма увеличивалась.

В Рязань он вернулся к вечеру, около шести часов. Паша ждал его у автовокзала, нервно прохаживаясь вдоль остановки и поминутно поглядывая на часы.

— Ну что, привёз? — спросил он вместо приветствия, подбегая к Артёму.

— Привёз, — Артём кивнул на мешок, который выгружал из багажного отделения водитель. — Пятьдесят килограммов уваровского сахара. Давай тащить к твоему дядьке, пока не стемнело.

Они вдвоём подняли мешок и понесли его к ларьку на Приокском, делая короткие остановки для передышки. Дядька Паши, грузный мужчина лет пятидесяти с густыми усами, золотым перстнем на пальце и вечной хитринкой в глазах, встретил их с недоверием, но без враждебности. Он осмотрел мешок, развязал горловину, зачерпнул сахар широкой ладонью, попробовал на язык, причмокнул.

— Хороший сахар, свекольный, без примесей, — признал он. — Уваровский?

— Уваровский, — подтвердил Артём. — С завода.

— Сколько хочешь за кило?

— По три рубля — мешок ваш целиком, — сказал Артём. — В розницу продадите по пять — чистая прибыль сто рублей с мешка. Пополам, как договаривались.

Дядька прищурился, подсчитывая в уме и шевеля губами.

— По три — это сто пятьдесят за мешок. Ты его купил за сколько?

— За семьдесят пять. Плюс дорога — четырнадцать восемьдесят туда-обратно.

— Значит, чистой прибыли шестьдесят один рубль сорок копеек, — дядька хмыкнул и покачал головой. — Делим пополам — по тридцать рублей семьдесят копеек на брата. Негусто, но для начала пойдёт.

Он отсчитал сто пятьдесят рублей основного долга и добавил сверху тридцать рублей семьдесят копеек — мелочью, которую долго собирал по карманам и из кассы. Артём взял деньги и аккуратно пересчитал. Сто восемьдесят рублей семьдесят копеек. Сто пятьдесят нужно было оставить как оборотный капитал для следующей поездки, так что чистой прибыли у него оставалось тридцать рублей семьдесят копеек.

Тридцать рублей семьдесят копеек за один день работы.

Для сравнения, его отец на заводе получал двести рублей в месяц за тяжёлый труд по восемь часов в день. А он заработал полторы дневных нормы инженера за одну поездку в Уварово и обратно.

— На следующей неделе можно повторить, — сказал Артём, пряча деньги во внутренний карман. — Только теперь возьму два мешка.

— А спина не треснет? — усмехнулся дядька, закуривая папиросу.

— Не треснет.

Они с Пашей вышли из ларька и направились в общагу. По дороге Паша оживлённо обсуждал перспективы сахарного бизнеса и строил грандиозные планы, как они будут расширять дело, купят грузовик и начнут возить сахар тоннами.

— Слушай, Сокол, — сказал он вдруг, замедляя шаг. — А если не только сахар? Может, ещё что-то можно так же возить? Масло, муку, крупы, сигареты?

— Можно, — кивнул Артём. — Всё, что дорожает. Но для этого нужно знать, где что дешевле и где что дороже. А это информация, и она не всегда доступна.

— И ты знаешь?

— Кое-что знаю, — уклончиво ответил Артём.

Они дошли до общаги и поднялись в свою комнату на четвёртый этаж. Артём сел на койку и высыпал деньги на одеяло. Сто восемьдесят рублей семьдесят копеек — купюры по двадцать пять рублей и горка мелочи. Он разделил их на две неравные части. Сто пятьдесят рублей отложил на следующий рейс в Уварово — теперь уже за двумя мешками, потому что после возврата долга дядьке это были полностью его собственные оборотные средства. Оставшиеся тридцать рублей семьдесят копеек оставил себе на жизнь, потому что нужно было что-то есть, на что-то покупать бумагу и карандаши для чертежей и как-то добираться до завода. Отцовскую десятку он по-прежнему не трогал — она лежала в отдельном кармане, как неприкосновенный запас на самый чёрный день.

Завтра была встреча с начальником цеха, и к ней нужно было подготовиться как следует.

Паша уже спал, раскинувшись на своей койке и тихонько посапывая. Артём сидел за столом, при свете настольной лампы, и перебирал в памяти события дня. Он думал о том, как странно всё сложилось: ещё три дня назад он проснулся в общаге с восемью рублями в кармане и паникой в глазах, а сегодня уже провернул первую сделку и стоял на пороге серьёзного разговора с начальником цеха. Всё менялось быстро, даже слишком быстро, но он не жаловался. Он знал, что впереди ещё много работы, и был к ней готов.

Он достал из ящика стола старый блокнот — тот самый, который начал вести в первый день после пробуждения. На первой странице было написано: «15 мая 1990. Проснулся в общаге. В кармане 8 рублей. Не понимаю, что происходит». Сегодня он дописал несколько строк: «20 июня 1990. Первая сделка. Сахар из Уварово. Прибыль — 30 рублей 70 копеек. Завтра — встреча с Михалычем. Отец дал 10 рублей. Не тратить».

Он закрыл блокнот и спрятал его под матрас. Завтра начиналась новая глава его жизни, и он должен был встретить её во всеоружии.

Утро понедельника выдалось хмурым и дождливым. С запада надвигались тяжёлые серые тучи, обещая затяжной ливень, и порывистый ветер гнул верхушки тополей, срывая с них пух. Артём надел свою лучшую рубашку — ту самую, клетчатую, но тщательно выглаженную утюгом на вахте и застёгнутую на все пуговицы, — и отправился на Рязанский радиозавод.

Завод располагался на окраине города, в промзоне за железной дорогой. Это было огромное предприятие, занимавшее несколько кварталов, с собственными подъездными путями, высокой кирпичной трубой котельной и даже маленькой электростанцией, которая снабжала энергией весь микрорайон. В лучшие годы здесь работало больше десяти тысяч человек, но сейчас завод дышал на ладан. Заказов от министерства почти не было, оборонные программы сворачивались одна за другой, а гражданская продукция — усилители, приёмники, блоки питания — никому не была нужна.

Артём подошёл к проходной — двухэтажному зданию из серого силикатного кирпича с зарешеченными окнами, — назвал вахтёру свою фамилию и предъявил студенческий билет. Вахтёр, пожилой мужчина с седыми усами и в тёмно-синей форме, сверился со списком, лежавшим под стеклом на столе, кивнул и выдал гостевой пропуск, попросив расписаться в журнале учёта.

— Цех номер семь, — сказал он. — Прямо по главной аллее, потом налево, увидите вывеску.

Артём пошёл по территории завода. Кругом стояли серые корпуса с облупившейся масляной краской на стенах, трубы теплотрассы дымили, выбрасывая в небо белый пар, пахло машинным маслом, горячим металлом и ещё чем-то химическим. Рабочие в синих спецовках курили у входа в цеха, перебрасываясь короткими фразами и поглядывая на хмурое небо. Всё это было смутно знакомо ему по детству — в восьмидесятые он иногда заходил к отцу на приборный завод, и заводская атмосфера с тех пор почти не изменилась. Разве что людей стало заметно меньше, а лица у оставшихся были более хмурыми и озабоченными.

Цех номер семь оказался большим одноэтажным зданием с высокими, почти до крыши, окнами и широкими металлическими воротами для въезда грузовиков. Внутри пахло канифолью, оловом и нагретой пластмассой — запахи, которые Артём узнал бы из тысячи. Сборочный цех. Здесь паяли печатные платы, устанавливали компоненты, собирали готовые изделия и проверяли их на тестовых стендах.

Начальник цеха, Михалыч, ждал его в маленьком кабинете, отгороженном от основного помещения стеклянной перегородкой. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти пяти, с седым ёжиком коротко стриженных волос и усталыми, но внимательными серыми глазами. На нём был тёмно-синий рабочий халат, а на шее висели очки на тонкой цепочке — точь-в-точь как у Андреича, только без дужек.

— Значит, ты и есть Соколов, — сказал Михалыч, не вставая из-за стола. — Андреич про тебя рассказывал. Говорит, гений. Садись, показывай, с чем пришёл.

Артём сел на жёсткий стул и выложил на стол папку с чертежами и спецификацией. Михалыч взял бумаги, надел очки и углубился в изучение, время от времени хмыкая и покачивая головой. Он читал долго, минут двадцать, периодически задавал уточняющие вопросы — почему выбран именно этот тип памяти, чем обосновано использование дискретной логики вместо заказной микросхемы, какой планируется процент брака при пайке. Артём отвечал чётко и по делу, не углубляясь в лишние детали, но показывая, что разбирается в предмете на уровне профессионального инженера.

— Значит, игровая приставка со сменными картриджами, — подытожил Михалыч, откладывая бумаги в сторону. — Архитектура японская, но схемотехника своя. Компоненты в основном отечественные, кроме процессора. Я правильно понимаю?

— Так, — подтвердил Артём. — Процессор нужен импортный или его советский функциональный аналог, 580ВМ80. Но аналог хуже по производительности и по энергопотреблению, и под него придётся переписывать прошивку практически с нуля.

— А прошивка у тебя есть?

— Будет.

— Будет или есть? — Михалыч прищурился.

— Будет через месяц, — твёрдо сказал Артём, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужно оборудование для отладки, осциллограф, программатор ПЗУ и доступ к тестовому стенду.

Михалыч снял очки и потёр глаза, явно обдумывая услышанное. Видно было, что он устал и что разговор даётся ему нелегко.

— Ты понимаешь, парень, в каком мы сейчас положении? — спросил он после долгой паузы. — Завод на ладан дышит, план горит, зарплату задерживают, люди бегут. Ты предлагаешь мне взять твою схему и запустить её в производство. Но чтобы запустить, нужны материалы, нужны станки, нужны рабочие руки. А у меня ничего этого нет. Вернее, есть, но нет денег, чтобы всё это задействовать. Замкнутый круг.

— Я не прошу запускать производство прямо сейчас, — спокойно ответил Артём. — Я прошу дать мне угол в цехе, доступ к программатору и пару часов в день паяльщика. Я сам соберу прототип, сам отлажу прошивку, сам докажу, что это работает. А когда прототип будет готов и проверен — вот тогда и поговорим о серии.

Михалыч долго молчал, глядя в окно на серое небо и моросящий дождь.

— А ты наглый, — сказал он наконец. — Молодой, а наглый. Это хорошо, это правильно. Ладно, дам тебе угол в цехе. Но с условием: если через месяц не покажешь работающий прототип — выгоню, и больше не приходи. Уговор?

— Договорились, — Артём встал и протянул руку.

Михалыч пожал её, и рукопожатие оказалось крепким, мозолистым — рука человека, который привык работать сам, а не только руководить.

— С завтрашнего дня можешь приходить, — сказал он. — Спросишь мастера Григорьева, он покажет твой стол и выдаст инструмент.

Артём вышел из цеха с чувством глубокого удовлетворения. Он сделал ещё один важный шаг. У него было помещение, доступ к оборудованию и месяц на создание работающего прототипа. Это было больше, чем он мог надеяться, начиная с нуля три дня назад.

Дождь, который собирался всё утро, наконец пролился — крупными частыми каплями, барабанящими по крышам цехов. Артём стоял под козырьком проходной, пережидая ливень, и смотрел, как вода стекает по асфальту, унося с собой пыль и тополиный пух. Завтра начиналась настоящая работа, и он знал, что времени терять нельзя.