Схема: Назад в 90-е

Мать — Соколова Валентина Ивановна, сорок восемь лет. Работала инженером-технологом на том же приборном заводе, в цехе микроэлектроники. Мягкая, добрая женщина, которая всегда находила нужные слова и умела успокоить даже в самые трудные моменты. В прошлой жизни она пережила отца на десять лет, но так и не оправилась от его смерти. Артём помнил, как она угасала медленно, теряя интерес к жизни, и ничего не мог с этим поделать.

Родители жили в заводском микрорайоне, в обычной панельной пятиэтажке на улице Бирюзова. Квартира была трёхкомнатной — по советским меркам целое богатство, — но крохотной: кухня шесть квадратных метров, проходная гостиная, спальня родителей и его комната, в которой он вырос. Сейчас, в мае 1990 года, они были там, в этой квартире, и не знали, что их сын только что пережил прыжок длиной в тридцать четыре года.

Артём встряхнул головой, прогоняя воспоминания. О родителях он подумает позже. Сначала нужно было выбраться из финансовой ямы и встать на ноги.

Радиорынок на Приокском он нашёл не сразу — пришлось дважды спросить дорогу у прохожих. В прошлой жизни он бывал здесь всего пару раз, ещё студентом, и воспоминания почти стёрлись за давностью лет. Но когда он свернул за угол автовокзала и увидел ряды самодельных прилавков и раскладных столиков, память включилась сама собой, как старая лампочка, которую наконец-то вкрутили в патрон.

Это место в народе называли «Птичкой», хотя птицами здесь не торговали уже лет пять. Теперь это была барахолка радиолюбителей со всей области: десятки мужиков с чемоданами, раскладушками и просто кусками картона, на которых были аккуратно разложены детали всех видов и мастей. Резисторы россыпью, связанные в пучки резинками, конденсаторы на развес в полиэтиленовых пакетиках, транзисторы, воткнутые ножками в пенопласт, платы от разобранных телевизоров и магнитофонов, антенны, мотки проводов и даже пара старых осциллографов, которые какой-то дед в очках с толстыми линзами пытался завести от автомобильного аккумулятора, присоединяя провода трясущимися руками.

Пахло канифолью, оловом, нагретым на солнце пластиком и дешёвыми сигаретами «Прима». Над рынком стоял негромкий, но непрерывный гул голосов — здесь не кричали, как на вещевых барахолках, здесь говорили тихо, по-деловому, иногда переходя на технический жаргон, понятный только посвящённым.

Артём медленно пошёл вдоль рядов, внимательно разглядывая товар и прикидывая цены.

Советские транзисторы КТ315 в пластиковом корпусе — тридцать копеек штука, если брать с лотка. Микросхема К155ЛА3 в керамике — сорок копеек. Разъёмы и колодки всех типов — по пятнадцать-двадцать копеек за штуку. Переменный резистор советского производства — рубль, импортный — полтора.

Он останавливался у каждого прилавка и мысленно сопоставлял цены с теми, что помнил из будущего. Это было странное, сюрреалистическое чувство — видеть детали, которые через тридцать лет станут коллекционными раритетами и будут продаваться на eBay за десятки долларов, а пока лежат грудой, как никому не нужный мусор. Он знал, что из этого мусора можно собрать устройство, которое через пару лет будет стоить целое состояние.

Схема игровой консоли «Dendy» — по сути, клон японской Famicom — была у него в голове до последнего резистора и конденсатора. Он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами. Процессор восьмибитный, на базе архитектуры MOS 6502, графический сопроцессор PPU, оперативная память на два килобайта, контроллер ввода-вывода — примитив по меркам 2024 года, но чудо техники для 1990-го. Здесь, на рынке, можно было найти почти всё необходимое для сборки прототипа. Не хватало только специализированной микросхемы PPU, которая была заказной и не продавалась отдельно, но её функции можно было эмулировать на связке из дискретной логики.

Он остановился у прилавка, где пожилой мужик с седыми усами и в кепке-аэродроме торговал импортными радиодеталями — это была редкость по тем временам и привлекала самых продвинутых радиолюбителей.

— Японское? — спросил Артём, кивая на микросхему в антистатическом пакете, которая лежала на бархатной тряпочке.

— Японское, — подтвердил мужик с гордостью. — От видеомагнитофона Sharp. Рабочая, сам проверял на стенде. Полтинник.

Пятьдесят рублей. Целое состояние по меркам студента, две с половиной стипендии. Но Артём понимал, что эта микросхема может стать ключом к его первому устройству.

— А процессор от чего-нибудь импортного есть? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

Мужик посмотрел на него с интересом, прищурившись.

— Ты, парень, сам-то откуда будешь? Из радиотехнического?

— Оттуда.

— Тогда слушай сюда внимательно, — мужик понизил голос и наклонился ближе. — Процессоры импортные просто так не продаются, они все на учёте. Каждая штука подотчётна. Но если тебе надо что-то конкретное, могу узнать через знакомых. Есть у меня люди на заводе, списывают иногда платы от импортного оборудования. Но это будет дорого, ты уж учти.

— Сколько примерно?

— Сотня, не меньше. А то и полторы.

Артём кивнул, стараясь не показывать разочарования. Сто рублей — это была половина месячной зарплаты его отца. Но он понимал, что эта инвестиция окупится тысячекратно, если всё получится.

— Я подумаю, — сказал он и пошёл дальше вдоль рядов.

У следующего прилавка его внимание привлёк молодой парень в джинсовой жилетке, который раскладывал на газете «Правда» советские игровые приставки. «Электроника ИМ-02» с примитивной графикой, «Видеоспорт» с теннисом, «Ну, погоди!» — та самая, с волком из мультфильма, который ловит яйца в корзину. Простейшая одночиповая игра, которая когда-то казалась ему чудом техники.

Артём взял приставку в руки и повертел. Оранжевый пластик, жёлтые кнопки, пиксельный волк на крышке. В прошлой жизни, уже в зрелом возрасте, он купил такую же на барахолке за три тысячи рублей — как артефакт ушедшей эпохи, как экспонат для коллекции. А сейчас эта приставка ещё не была артефактом. Она была просто игрушкой, которую мог купить любой, у кого водились деньги.

— Почем «Ну, погоди!»? — спросил он.

— Сто двадцать рублей, — ответил парень, не поднимая головы от своего товара. — Новая, в заводской коробке, с паспортом и гарантией.

Сто двадцать рублей. Почти две трети инженерской зарплаты.

— А битая есть? Та, что на запчасти?

Парень поднял глаза, оценил потёртые джинсы Артёма и его простую рубашку и, видимо, понял, что богатого клиента тут нет и не предвидится.

— Есть одна, экран не включается. Я с неё уже кое-что выпаял, плата там дохлая полностью, но корпус целый. Могу за пятёрку отдать, если надо.

Пять рублей. Как раз та купюра, что лежала у него в кармане.

Артём понимал, что корпус от «Ну, погоди!» категорически не подходит для его схемы. Там просто нет места — крохотная коробочка размером с ладонь, рассчитанная на одну-единственную микросхему и пару кнопок. Серьёзную плату с процессором, памятью и графическим контроллером туда не втиснуть при всём желании. Но он всё равно протянул парню мятую пятёрку, потому что захотелось подержать эту вещь — как привет из прошлого, которое теперь стало настоящим, как напоминание о том, ради чего он всё это затевал.

— Забирай, — парень пожал плечами и вытащил из-под прилавка разобранный корпус. — Всё равно выбрасывать собирался.

Артём взял корпус и повертел в руках. Оранжевый пластик, знакомые кнопки, волк на крышке. Внутри болтался только динамик — всё остальное уже сняли. Он спрятал игрушку в сумку и уже собирался уходить, но потом остановился.

— Слушай, — спросил он у парня, — а пустые корпуса от больших приборов тут кто-нибудь продаёт?

— От каких именно?

— От осциллографов, от кассовых аппаратов, от заводских тестеров. Что-нибудь такое, куда плата побольше влезет.

Парень задумался на секунду, почесав затылок.

— Есть тут один дед на дальнем конце рынка, торгует старыми измерительными приборами, которые с заводов списывают. У него бывают корпуса от тестеров сигналов и от частотомеров. Спроси у мужиков с чемоданами, они подскажут.

— Спасибо.

Артём направился в указанную сторону и через двадцать минут стал обладателем списанного корпуса от заводского тестера сигналов — тяжёлого, железного, выкрашенного серой эмалью, с вентиляционными прорезями на боках и удобной откидной крышкой на петлях. Дед, продавший его, долго тряс головой и спрашивал, зачем студенту такая рухлядь, но три рубля взял с видимым удовольствием. Корпус был некрасивый, громоздкий и кое-где тронутый ржавчиной, но внутрь спокойно входила плата размером с альбомный лист, и ещё оставалось место для блока питания.

Для прототипа — идеально.

Артём вышел с рынка без копейки в кармане, но с двумя корпусами в сумке: один — игрушечный, оранжевый, для души и воспоминаний, второй — железный, серый, для дела. Он остановился у входа, щурясь от яркого майского солнца, и посмотрел на часы, висевшие на здании автовокзала. Половина третьего. День только начинался, а он уже успел прожить целую жизнь — проснуться в незнакомом теле, сдать экзамен, побывать на радиорынке и потратить все деньги до копейки.

В животе заурчало требовательно и настойчиво. Он вдруг остро осознал, что не ел с самого пробуждения. Вернее, не ел в этом теле. Его сознание помнило вчерашний ужин в 2024 году — куриную грудку с овощами, запечённую в аэрогриле, — но желудок двадцатилетнего парня был пуст и настойчиво требовал пищи.

Артём пошарил в карманах. Пусто, только монетка в пять копеек завалялась в подкладке пиджака, который он накинул поверх рубашки. Этого не хватило бы даже на стакан чая в институтском буфете без сахара. Он вздохнул и зашагал в сторону общаги, размышляя о том, где раздобыть денег на ужин.

По пути он снова разглядывал город, и каждая деталь откладывалась в памяти. У продовольственного магазина на углу стояла длинная очередь — человек двадцать пять, не меньше. Видимо, выбросили какой-то дефицит, и народ занимал места с самого утра, даже не зная точно, что именно привезли. Артём машинально замедлил шаг и прислушался к разговорам.

— Чего дают? — спросил мужчина в серой кепке.

— Масло сливочное, — ответила женщина с бидоном, стоявшая впереди. — По три пятьдесят за килограмм. И колбасу варёную обещают подвезти к вечеру, по два двадцать, если успеют до закрытия.

Три рубля пятьдесят копеек за килограмм сливочного масла. Два двадцать за варёную колбасу. Цены, которые через полтора года покажутся смешными и нереальными, а пока это были ощутимые деньги, на которые жили миллионы людей.

Он прошёл мимо очереди и свернул во двор общаги. У входа стояла компания студентов — три парня и две девушки. Они что-то оживлённо обсуждали, размахивая руками и смеясь. У одной из девушек в руках был портативный плеер — маленький, серебристый, с наушниками на тонком металлическом ободке. Артём задержал взгляд на секунду. Это был Sony Walkman, модель примерно 1988 года, с автореверсом и графическим эквалайзером. В Советском Союзе такая вещь стоила целое состояние — рублей восемьсот, а то и тысячу, если брать у фарцовщиков.

— Сокол! — окликнул его один из парней, Серёга с третьего этажа. — Ты на пляж завтра идёшь или нет?

Артём остановился и обернулся.

— Какой пляж?

— На Оке, за железнодорожным мостом. Там шашлыки будут, магнитофон принесём, девчонок позвали. У Коляна батя кассеты из Москвы привёз — «Кино», «Наутилус», «Алиса», всё по последнему слову. Ты идёшь?

Артём на секунду завис, пытаясь вспомнить этот поход на пляж. В прошлой жизни он, кажется, напился там портвейна и полез в воду прямо в одежде, а потом две недели провалялся с жестоким бронхитом. Но это было так давно, что детали почти стёрлись.

— Посмотрим, — сказал он. — Если дела позволят.

— Какие у тебя дела? — засмеялся Серёга. — Ты же без пяти минут отчисленный!

— Уже нет, — Артём улыбнулся в ответ. — Пересдал сегодня.

— Да ладно? Андреичу? — Серёга присвистнул от удивления. — Ну ты даёшь, Сокол. С тебя простава.

Девушка с плеером — её звали Лена, Артём вдруг вспомнил это имя, — посмотрела на него с интересом, но ничего не сказала, только улыбнулась уголками губ. Он кивнул ей и пошёл в общагу.

В комнате было пусто и душно от нагретого за день воздуха. Паша куда-то ушёл, оставив на столе раскрытую тетрадь с недописанным конспектом и огрызок карандаша. Артём сел на койку, вытащил из сумки оба корпуса и поставил их на стол перед собой.

Оранжевая игрушка от «Ну, погоди!» поехала на тумбочку — как талисман, как напоминание о детстве и о том, ради чего всё это. Тяжёлый серый корпус от заводского тестера он открыл, прикинул размеры, измерил ладонями. Внутреннего пространства было достаточно для материнской платы приличного размера, блока питания и пары разъёмов под картриджи. Не идеально, некрасиво, но для прототипа — вполне.

Он закрыл корпус и потянулся за карандашом. Теперь — схема.

Он закрыл глаза и попытался восстановить в памяти архитектуру Famicom. Процессор на базе 6502 — восемь бит, тактовая частота чуть меньше двух мегагерц. На этом процессоре работали не только игровые приставки, но и ранние модели Apple, и Commodore, и куча промышленного оборудования. В Советском Союзе его не производили, но были функциональные аналоги — например, процессор 580ВМ80, который стоял во многих советских ЭВМ. Правда, он был не полностью совместим по набору команд, но это можно было обойти программно, написав свою прошивку.

Графический процессор — вот где была главная проблема. PPU в Famicom был заказной микросхемой, которую не продавали отдельно нигде в мире. Но Артём знал, что его функции можно эмулировать на связке из нескольких микросхем памяти и буферной логики. Медленнее, громоздче, но вполне работоспособно.

Он взял с тумбочки огрызок карандаша и клочок бумаги — Пашину тетрадь трогать не стал, — и начал рисовать. Шина данных, шина адреса, порты ввода-вывода, контроллер прерываний, тактовый генератор. Линии ложились на бумагу уверенно, словно он делал это каждый день. Рука сама вспоминала то, что голова, казалось, давно забыла. Через полчаса перед ним лежал черновик принципиальной схемы — грубый, с помарками, но уже вполне читаемый и осмысленный.

Он подсчитал примерное количество компонентов. Десятка три микросхем разного типа, пара сотен резисторов и конденсаторов, кварцевый резонатор на нужную частоту, разъёмы под картриджи и джойстики. Если покупать всё на рынке в розницу, выйдет рублей двести-триста. Это без картриджа и без джойстиков. Картридж — отдельная песня, там нужна была микросхема ПЗУ, а она тоже стоила приличных денег.

Двести-триста рублей. Четыре-пять стипендий. Месячная зарплата отца с небольшим.

Артём отложил карандаш и потёр переносицу. План был дерзким, но выполнимым. Главное — найти источник финансирования. И он уже знал, с чего можно начать.

В дверь постучали, и он вздрогнул от неожиданности.

— Заходи, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошёл Паша с пакетом в руках, и по комнате поплыл запах свежего хлеба.

— Ты чего сидишь в темноте? — он щёлкнул выключателем, и комнату залил тусклый жёлтый свет от лампочки без плафона, свисавшей с потолка на витом проводе. — Я тебе пожрать принёс, ты, наверное, голодный как волк.

— Спасибо, — Артём отложил бумаги и повернулся.

Паша выгрузил на стол свои дары: полбуханки чёрного хлеба, нарезанного толстыми ломтями, полбатона «Докторской» колбасы в масляной бумаге, два плавленых сырка «Дружба» в фольге и бутылку кефира с зелёной крышкой.

— Откуда такое богатство? — удивился Артём.

— Мать приезжала сегодня утром, передала, — Паша махнул рукой. — Ты ешь давай, а то выглядишь так, будто неделю не жрал.

Артём принялся за еду. Колбаса была всё та же, «Докторская», с нежным молочным вкусом и плотной текстурой, совсем не похожая на современные аналоги, напичканные соей и крахмалом. Хлеб был свежим, с хрустящей корочкой и мягким мякишем, который пах детством. Кефир — холодным, из холодильника на вахте, куда Паша успел засунуть бутылку.

— Паш, — сказал он, дожёвывая бутерброд. — А ты когда-нибудь думал, что будет через пару лет?

— В каком смысле? — Паша сел на свою койку и вытянул ноги.

— В стране. Перестройка, реформы, всё такое. Говорят, к рынку переходим.

— Да кто его знает, — Паша почесал затылок. — Горбачёв по телевизору опять что-то говорил про ускорение. То ли цены поднимут, то ли наоборот. Я в политике не очень разбираюсь, если честно.

— А представь, что будет настоящий рынок. Всё можно будет купить, если есть деньги.

— Так у нас и сейчас деньги есть, — усмехнулся Паша. — Только купить нечего. В универмаге шаром покати, пустые полки. Джинсы — только у фарцовщиков, кроссовки приличные — если повезёт. Ты вон на свои посмотри.

Артём глянул на свои кроссовки — советские, с высокой шнуровкой и твёрдой, негнущейся подошвой. Да, до «Adidas» им было как до Луны пешком.

— А если бы ты мог что-то производить? — спросил он. — Что-то, чего ни у кого нет. Например, игровую приставку с картриджами.

— Как «Ну, погоди!»? — Паша оживился. — Да ну, это дорого. Сто двадцать рублей за штуку! Кто ж столько заплатит?

— А если она будет не как «Ну, погоди!», а с разными играми? Вставил картридж — играешь в одно. Вставил другой — играешь в другое.

Паша посмотрел на него с сомнением и даже отставил бутылку кефира в сторону.

— Такие только в Японии делают. Или в Америке. У нас такое не умеют.

— А если я скажу, что умеют? — Артём подвинул к нему свой черновик со схемой.

Паша уставился на схему, хмуря брови. Он не был силён в радиотехнике, но базовые обозначения знал и мог отличить резистор от конденсатора.

— Это ты сам нарисовал? — спросил он после долгой паузы.

— Сам, — подтвердил Артём.

— Слушай, Сокол, — Паша отложил листок в сторону и посмотрел на него серьёзно. — Ты сегодня какой-то другой. То зачёт сдаёшь за десять минут, то схемы рисуешь, которых в учебниках нет. Ты что, гений?

Артём усмехнулся и покачал головой.

— Нет, не гений. Просто много читал в последнее время.

— Ну-ну, — Паша явно не поверил, но допытываться не стал. — Ладно, дело твоё. Только если ты правда собираешься это делать, имей в виду: тут без взрослых мужиков не обойтись. Нужен цех, нужны детали, нужно разрешение от начальства. Это тебе не курсовую сдать за ночь.

— Я знаю, — Артём кивнул. — Поэтому завтра иду на кафедру к Андреичу. А потом, если повезёт, на завод.

— К Андреичу? — Паша присвистнул. — Ну, удачи. Только будь осторожен. Андреич мужик хороший, но с закидонами. Если решит, что ты его разводишь, в порошок сотрёт и даже не вспотеет.

— Не сотрёт, — Артём убрал черновик в учебник, чтобы не помялся. — У меня есть что ему показать.

Они проговорили ещё час. Вернее, говорил в основном Паша — рассказывал об институтских сплетнях, о том, кто с кем встречается, кто собирается ехать в стройотряд летом, кто сумел достать билеты на концерт «Кино» в Москву. Артём слушал вполуха, но иногда в памяти вспыхивали картинки из прошлой жизни — он уже знал, кто из этих людей через год уедет за границу и не вернётся, кто сопьётся, кто погибнет в бандитских разборках девяностых.

Это было странно и жутко — сидеть рядом с живым Пашей и знать, что через шесть лет он попадёт под шальную пулю в разборке на местном рынке. В прошлой жизни Артём узнал об этом случайно, от общих знакомых, через десять лет после события. А сейчас Паша сидел напротив, смеялся, хрустел плавленым сырком и не подозревал о том, что его ждёт.

Артём ничего ему не сказал. Во-первых, Паша всё равно не поверил бы — он был слишком приземлённым и практичным для таких разговоров. Во-вторых, Артём ещё не знал, можно ли менять будущее. Если он предупредит Пашу и тот изменит своё поведение, выживет ли он? Или судьба найдёт другой способ?

Это был вопрос не на сегодня.

К десяти вечера Паша ушёл к соседям играть в карты на интерес, а Артём разделся и лёг в постель. Тело ныло от усталости — за день он намотал километров десять пешком по рязанским улицам. Но сон не шёл, мысли крутились в голове, как бесконечная карусель.

Он лежал и смотрел в потолок, на трещину в побелке, и думал о будущем.

В 2024 году у него была неплохая жизнь — спокойная, размеренная, предсказуемая. Своя квартира, работа в небольшой инженерной фирме, редкие заказы от коллекционеров ретро-техники. Он не был богат, но и не бедствовал. Его жизнь была ровной, как асфальтовое шоссе, — без особых взлётов, но и без глубоких падений.

Он вспомнил свой последний проект — восстановление «Dendy» для какого-то клиента. Тот попросил не просто починить приставку, а разобрать её до последнего винтика и сделать полную техническую документацию. Кажется, это был небольшой музей или частная коллекция. Артём провёл за работой две недели, изучая каждую дорожку на плате, каждый чип, каждую перемычку. Он снял копию ПЗУ с картриджа, проанализировал код игр, даже написал небольшой эмулятор на Python, чтобы проверить свои выводы.

Он знал эту приставку лучше, чем кто-либо в этом мире. Лучше, чем сами японские инженеры, которые её создали в начале восьмидесятых, потому что у него было тридцать лет развития технологий за плечами и возможность видеть их ошибки в ретроспективе.

И вот теперь все эти знания могли пригодиться. Не для музейной работы — для настоящего дела.

Он закрыл глаза и представил себе цех. Большое светлое помещение с конвейерной лентой, паяльные станции, монтажники в синих халатах. Платы, которые едут по ленте одна за другой, — его платы, с его схемой. Готовые приставки упаковываются в картонные коробки и уезжают в магазины. Дети по всей стране играют в его игры. Он становится пионером рынка, опережая конкурентов на годы вперёд.

Мечта была дерзкой, почти безумной, но осуществимой. Он знал, что в 1992 году в Россию хлынут китайские клоны Famicom, и тот, кто успеет занять нишу раньше, соберёт все сливки. У него было два года форы. Два года на то, чтобы разработать, запустить и раскрутить производство.

Мало. Но достаточно, если действовать быстро и без ошибок.

С этими мыслями он провалился в сон.

Утром его разбудил Паша, который бесцеремонно тряс за плечо.

— Сокол, подъём! Ты на кафедру собирался или передумал?

Артём открыл глаза и снова увидел облупленный потолок с трещиной. Реальность всё ещё была здесь — 1990 год, общага, корпус от «Ну, погоди!» на тумбочке. Значит, это был не сон, не галлюцинация и не бред сумасшедшего.

Он сел и потянулся. Мышцы болели после вчерашней ходьбы, но голова была ясной. План на сегодня: кафедра, разговор с Андреичем, потом попытка найти выход на завод. И где-то между делом — раздобыть денег на компоненты, потому что с пустыми карманами далеко не уедешь.

— Который час? — спросил он, протирая глаза.

— Половина девятого. Андреич с десяти утра на кафедре, я специально узнавал у лаборантки.

— Отлично.

Артём быстро умылся, оделся и взял с тумбочки свой черновик со схемой. Паша сунул ему в руку бутерброд — остатки вчерашней колбасы на ломте хлеба, — и он съел его на ходу, спускаясь по лестнице и перепрыгивая через ступеньки.

На улице снова светило солнце, обещая ещё один жаркий день. У входа в общагу стояла та же компания, что и вчера, только теперь без Лены с плеером. Серёга махнул ему рукой и что-то крикнул про пляж, но Артём только кивнул в ответ и быстрым шагом направился к главному корпусу.

Кафедра теоретических основ радиотехники находилась на третьем этаже, в конце длинного коридора, пахнущего мелом, машинным маслом и старой бумагой. Дверь была приоткрыта, и из кабинета доносились негромкие голоса.

Он постучал костяшками пальцев по деревянному косяку.

— Войдите, — раздался голос Андреича.

В кабинете было тесно и пыльно. Вдоль стен высились стеллажи с папками, старыми приборами и коробками с радиодеталями. На столе стоял осциллограф, паяльник на подставке и груда плат с напаянными микросхемами. Сам Андреич сидел в кресле и листал какой-то технический журнал. Кроме него, в кабинете никого не было.

— А, Соколов, — преподаватель поднял глаза от журнала. — Заходи, садись. Я, честно говоря, думал, ты не придёшь.

— Почему? — Артём сел на стул напротив и положил черновик на колени.

— Потому что вчера ты был странный. Как будто не ты, а кто-то другой. Я уж подумал — списал откуда-то, сейчас узнаю у кого, и отчислю обоих к чёртовой матери.

— Я не списывал, — спокойно ответил Артём.

— Я уже понял, — Андреич отложил журнал и сцепил пальцы в замок. — Потому и позвал. Рассказывай, что с тобой произошло. Ты месяц ходил на лекции как сонная муха, а вчера выдал ответ уровня дипломника, если не выше. Я тридцать лет преподаю, такого никогда не видел. Это не «дополнительно почитал», Соколов, не надо мне лапшу на уши вешать.

Артём выдержал паузу. Врать не хотелось — Андреич был умным мужиком с богатым опытом и фальшь почувствовал бы моментально. Но и правду сказать он не мог, потому что правду не принял бы ни один нормальный человек.