Агентство Купидон. Нити судьбы

Наступили дни мучительного бездействия. Гипс, костыли, головокружения. Мир сузился до размеров их дома. И в этом мире её новый дар начал проявляться чаще, вырываясь из-под контроля, как щенок, которого только что выпустили на волю.

Она видела нить у почтальона, доставившего заказное письмо — короткую и яркую, ведущую прямо в соседний дом. Видела оборванную, иссохшую нить у пожилой соседки, с тоской смотревшей в окно. Видела тонкую, слабую нитей у девушки-бариста из ближайшей кофейни, которая флиртовала со всеми подряд.

Но самым пугающим были «больные» нити. Однажды, выглянув в окно, она увидела молодую пару, гуляющую с коляской. Их нити были переплетены, но одна из них, женская, была покрыта чёрными, язвенными пятнами, которые медленно расползались, отравляя связь. Эмма зажмурилась, но образ стоял перед глазами. Она чувствовала исходящую от той нити тяжесть, отчаяние. Постродовая депрессия? Измена? Она не знала. Но знала, что видит самую сокровенную боль этих людей, их надлом. Это было непрошеное, насильственное вторжение. Она чувствовала себя вуайеристом у замочной скважины вселенной.

И она начала сходить с ума. Или так ей казалось.

Бастиан, как всегда, стал её спасательным кругом. Он появлялся, отвлекая её от мрачных мыслей, вытаскивая на короткие прогулки в парк, когда она уже могла хоть как-то передвигаться. Их разговор о нитях в парке был не случайностью, а кульминацией её отчаяния.

— Бастиан, ты правда ничего не видишь? — настаивала она, когда они сидели на скамейке, и она снова указала на проходящего мужчину. — Вон, у него, на руке! Алую ленту!

Он смотрел туда, потом на неё, и в его глазах крепло беспокойство.

— Эмма, там ничего нет. Тебе, может, к врачу? Неврологу? После сотрясения бывают…

— Я не сумасшедшая!» — вырвалось у неё, но в голосе уже звучали слёзы. Она боялась, что он прав. Что всё это галлюцинации повреждённого мозга.

И тогда, в отчаянии, она рассказала ему. О пограничном состоянии. О матери. О том, что та отдала ей оборванную ленту своей жизни. Она ждала насмешки, рациональных объяснений. Но Бастиан слушал, не перебивая, и его лицо стало серьёзным, почти строгим.

— Твоя мать… — медленно проговорил он. — Отец иногда упоминал, что у неё были особые способности. Что на Дарионе ими очень интересовались. Он никогда не вдавался в подробности. Думал, это просто слухи.

Он не сказал, что верит ей. Но и не назвал её безумной. В его взгляде была тревога, но другого рода — не за её рассудок, а за её безопасность.

Через два дня он пришёл попрощаться.

— Мне нужно уехать, Эм. На Дарион. Надолго.

Они сидели в гостиной. Эмма, подняв ногу на пуфик, вязала что-то бессмысленное, чтобы занять руки.

— Надолго — это на сколько? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Не знаю. Месяц. Два. Возможно, больше. — Он не смотрел на неё, разглядывая узор на ковре. — Я хочу начать что-то своё. Не зависеть от отца. От службы. Найти своё место.

«Своё место.» Эти слова отозвались в ней болезненным эхом. У него было своё место. Оно было где-то там, в мире магии и возможностей, куда он и уезжал. А её место? Её место было здесь, на диване, с ногой в гипсе, с головой, полной чужих алых секретов.

— А как же мы? — сорвалось у неё, и она тут же пожалела. Звучало так по-детски, так эгоистично.

Он наконец поднял на неё глаза. И в них было столько невысказанного, что у Эммы перехватило дыхание. Тоска. Привязанность. Что-то ещё, более глубокое, что она боялась назвать.

— Мы всегда будем друзьями, Эмма. Ничто этого не изменит. Я буду приезжать. И ты… — он сделал паузу. — Ты обязательно найдёшь, что делать со своим даром. Я в этом уверен.

Он ушёл. А Эмма осталась одна в тишине дома, чувствуя, как вместе с ним уезжает последняя частичка её прежней, понятной жизни. Её рука инстинктивно потянулась к запястью, к тому месту, где она чувствовала призрачное присутствие материнской ленты. Нити вокруг неё были повсюду — яркие, оборванные, больные. А её собственная… Её собственной не было видно. Лишь пустота. И одиночество, которое было теперь громче, чем боль в сломанной ноге.

Глава 2

Тишина в доме после отъезда Бастиана стала иной. Не просто отсутствием звуков, а плотной, звонкой субстанцией, в которой слишком громко билось сердце Эммы. Гипс на ноге превратился в кандалы, приковывающие её не только к дивану, но и к собственным мыслям. Видения нитей стали навязчивыми. Она ловила себя на том, что замирала, уставившись на пустое пространство перед лицом официанта или телеведущего, пытаясь разглядеть то, чего не видел никто другой. Это сводило с ума.

Отец заметил. Герхард, всё ещё ходящий по дому с видом человека, ожидающего второго удара, наблюдал за ней с возрастающей тревогой. Он видел, как она вздрагивала, когда на экране появлялся какой-нибудь человек. Как отводила взгляд от Эльзы, при этом тихо вздыхая.

Разговор назрел сам собой.

Он начался в кабинете, вечером, когда Эльза уехала на встречу с подругами. Герхард подошёл к креслу, где Эмма смотрела в окно на первые снежинки.

— Поговорим? — его голос был мягким, усталым. Не приказным, а просящим.

Эмма кивнула, не оборачиваясь. Она боялась, что в его глазах увидит то же сомнение, что было у Бастиана. Сомнение в её здравомыслии.

Он придвинул второе кресло, сел рядом, не напротив. Это был жест союзника, а не оппонента.

— Бастиан позвонил мне. Перед отъездом. Он сказал, что ты видишь что-то. И что ты рассказала ему о Юле.

Эмма сжалась. Предательство? Нет. Забота.

— И ты тоже думаешь, что я сошла с ума? — выдохнула она, наконец глядя на него.

Герхард долго смотрел на неё, и в его глазах не было ни капли осуждения. Только глубокая, старая печаль.

— Нет. Я думаю, что у меня кончилось время, чтобы надеяться на лучшее. Я молился, чтобы этот дар обошёл тебя стороной. Как молился, чтобы обошла её болезнь.

Он поднялся, подошёл к старому, массивному сейфу, встроенному в стену за картиной. Покрутил циферблат. Щёлкнуло. Он вытащил не папки с документами, а небольшой, обтянутый потертой кожей сундучок. Принёс его, поставил на низкий столик между ними.

— Я никогда не показывал тебе этого, — тихо сказал он. — Слишком больно было. И слишком опасно.

Он открыл крышку. Внутри лежали не драгоценности. Там были вещи мамы. Простые, земные. Засохший цветок в тонкой книге. Несколько вышитых салфеток. Свёрток писем, перевязанных лентой. И на самом дне — потрёпанная тетрадь в твёрдой обложке и маленькая шкатулка из тёмного дерева.

Герхард взял тетрадь, погладил пальцами корешок.

— Это её дневник. Не весь. Тот, что она вела, когда мы только поженились и переехали сюда. Позже она перестала писать. Говорила, что некоторые вещи даже бумаге доверять нельзя.

Он открыл тетрадь на середине, где лежала закладка — та самая сиреневая ленточка от её свитера. Протянул Эмме.

«…Герхард смеётся, говорит, что я придумываю. Говорит, это от нервов, от беременности, от тоски по дому. Я и сама хочу верить, что это игра воображения. Но сегодня в магазине я видела кассиршу. От её запястья тянулась яркая-яркая красная нить, прямо через весь зал, к молодому грузчику, который разгружал паллеты. Он на неё даже не смотрел, увлечён работой. А нить пульсировала, как живая. Я чуть не расплакалась прямо у кассы. Отчего? От красоты этого? Или от ужаса, что я вижу то, чего не должны видеть люди?..»

Эмма читала, и мурашки бежали по коже. Это был её собственный голос, её собственный страх, записанный рукой матери двадцать с лишним лет назад.

«…Приехали послы от Его Величества. Опять. Вежливые, улыбчивые. Предлагают «почётную должность при дворе». Герхард вежливо отказал. Я видела нити этих послов. Они были не алые. Они были серые, холодные, как проволока. И все они тянулись к порталу, из которого они пришли. Мне страшно. Я знаю, что их направил начальник Тайной канцелярии короля Улвер Виджор. Я сказала Герхарду, что, если они приедут ещё раз, я сама поговорю с ними и откажу настолько грубо, что они поймут — со мной не договориться. Лучше пусть думают, что я истеричка, чем поймут, что дар настоящий…»

— Улвер Виджор… — прошептала Эмма. Имя, холодное, как сталь.

— Да, — голос Герхарда был безжизненным. — Он тогда был правой рукой старого короля. Человек без принципов, но с безграничной жаждой контроля. Он считал, что дар Юлии — идеальный инструмент для укрепления династических союзов, для шантажа, для выявления слабых мест врагов. Любовь для него была не чувством, а уязвимостью.

Он взял шкатулку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал странный предмет — не то брошь, не то амулет из тусклого серебра в форме двух сплетённых колец. Но кольца были разомкнуты.

— Это подавитель, — сказал Герхард. — Его тайно изготовили для неё маги Дариона, те немногие, кто был на нашей стороне. Он должен был приглушать дар. Помогать контролировать видения. Носила она его недолго. Сказала, что он не столько приглушает, сколько искажает. Видеть тусклые, больные нити ещё страшнее, чем яркие. И он причинял ей физическую боль.

Эмма смотрела на амулет с ужасом и жалостью. Её дар был проклятием с самого начала. Не благословением, а ношей, которую мать несла, защищая семью.

— После её смерти… — Герхард с трудом выговорил это слово. — Я первым делом обыскал дом. Искал скрытые маячки, подслушивающие артефакты. И нашёл. Два. Один в её шкатулке для рукоделия, другой — в карнизе в спальне. Их оставили, чтобы знать, передался ли дар. Чтобы следить за тобой.

Лёд пробежал по спине Эммы.

— И что ты сделал?

— Уничтожил. И создал видимость, что дар умер вместе с ней. Рассыпал слухи о её «психической неустойчивости» в последние годы. Позорил её память, чтобы защитить твою жизнь. — Он закрыл лицо руками. — Прости, Юля…

Это была цена. Цена её безопасности. Цена их спокойствия. Эмма вдруг осознала всю глубину отчаяния отца, всю грандиозность его молчаливой войны за неё.

— Почему ты не сказал мне раньше? — голос её дрогнул.

— Потому что надеялся! — он выдохнул. — Ты была ребёнком. Потом подростком. Никаких признаков. Я думал, может, сработало. Может, дар требует для передачи не просто крови, но особых обстоятельств. Авария… Пограничное состояние между жизнью и смертью… Видимо, это и стало спусковым крючком.

Он достал из сундука последний предмет — фотографию. На ней Юлия, молодая, цветущая, с сияющими глазами, стояла в саду Дариона, какой-то невероятной красоты, с цветами, светящимися изнутри. А рядом с ней, обняв за плечи, стоял не Герхард, а другой мужчина. Высокий, темноволосый, с грустными глазами и доброй улыбкой. От его запястья к запястью Юлии тянулась та самая алая, цельная, ослепительно яркая нить. На обороте почерком матери было написано: «Со Стефаном. До того, как оборвалось всё.»

Эмма подняла глаза на отца. Он смотрел на фото без ревности, с бесконечной грустью.

— Это не ты…

— Нет. Это её первая любовь. Погиб в пограничном конфликте за год до нашей встречи. Её нить оборвалась тогда, — Герхард говорил тихо, как на исповеди. — Моя… Моя оборвалась незадолго до этого. Мы нашли друг друга не по велению судьбы, Эмма. А по велению сердца. По желанию быть не одинокими в своём горе. И я благодарен за каждый день, что она была со мной. Но наша связь… Она была иной. Сознательным выбором. А не божественным предначертанием.

Он положил ладонь ей на руку. Его запястье с оборванной нитью было рядом.

— Твой дар, Эмма, он показывает именно эти предначертанные связи. Самые крепкие, самые фатальные. Юля говорила, что видела их у единиц. У большинства людей не нити — просто выбор, привычка, привязанность. А эти алые, они редки. И когда они рвутся, это убивает часть души.

Эмма смотрела на оборванные нити отца и мачехи. Две сломанные судьбы. И на пустое пространство у своего собственного запястья. Она всё понимала теперь.

— Они придут за мной, да? — тихо спросила она. — Если узнают.

Герхард кивнул, и в его глазах вспыхнула знакомая решимость.

— Да. Поэтому мы будем действовать на опережение. Ты поедешь на Дарион. Но не как беспомощная фрейлина. Как моя дочь, под защитой моего старого статуса и связей. Джордан Франст поможет. А ты должна научиться. Научиться контролировать это. Прятать это. И, возможно, — он сделал паузу, — найти этому применение. Как хотела твоя мать. Не для двора. Для людей.

Идея, которая уже зрела в её сердце после разговора с Эльзой, получила подтверждение и направление. Страх не исчез. Но к нему прибавилась твёрдая, холодная решимость. Это было её наследие. Не только проклятие, но и миссия. И первым шагом к её исполнению была не открытая конфронтация, а возвращение в самое логово льва — с открытыми глазами и спрятанным кинжалом знаний.

Она снова взглянула в дневник матери, на её нервный, летящий почерк. И впервые за долгое время почувствовала не разобщённость, а связь. Через время, через боль, через алые нити судьбы, которые, как оказалось, могли связывать не только влюблённых, но и мать с дочерью, передавая эстафету самой жизни.

***

Перемирие с Эльзой началось не с громких заявлений, а с малого. С молчаливого соглашения не наступать друг другу на больные мозоли. После откровенного разговора с отцом Эмма видела мачеху другими глазами. Не как захватчицу, а как ещё одного человека с оборванной нитью, пытающегося найти тихую гавань после своего кораблекрушения.

Первой ласточкой стало утро, когда Герхард уехал по делам, связанным с её будущим отъездом. Эмма, ковыляя на костылях по коридору, услышала из гостиной тихое, отчаянное всхлипывание.

Она замерла. Эльза никогда не плакала. Даже в самые жаркие ссоры её глаза оставались сухими и холодными, как озёрный лёд. Любопытство пересилило осторожность. Эмма выглянула из-за косяка.

Эльза сидела на диване, сгорбившись, в руках у неё была старая, потрёпанная фотография. На неё падал утренний свет, и в этом свете она казалась не холодной светской львицей, а потерянным, очень уставшим человеком. Её тонкие пальцы дрожали.

Эмма уже было собралась отступить, но костыль предательски скрипнул об пол.

Эльза вздрогнула, резко вытерла глаза тыльной стороной ладони и подняла голову. В её взгляде не было обычной отстранённости — лишь мгновенная, животная паника, которую она тут же попыталась скрыть.

— Эмма… я не услышала, как ты…

— Всё в порядке, — быстро сказала Эмма, чувствуя себя неловко. — Я хотела чаю. Не помешаю?

Эльза кивнула, запихивая фотографию в карман халата.

— Я как раз собиралась поставить чайник.

Минуту спустя они сидели на кухне за столом, заваленным утренними газетами. Между ними стоял гулкий вакуум неловкости. Эльза разлила по чашкам ароматный эрл грей — тот самый, что любила мама. Эмма заметила это, но промолчала.

— Спасибо, — сказала Эмма, когда Эльза поставила перед ней чашку. И добавила, глядя на пар, поднимающийся над ней: — За чай. И за помощь. Последние дни. С лекарствами, с едой.

Эльза медленно опустилась на стул напротив.

— Это нормально. Ты же ранена. — Она сделала паузу. — Я рада, что ты пошла на поправку. Твой отец был вне себя.

— Да, — вздохнула Эмма. — Кажется, я его здорово напугала.

Ещё одна пауза. Потом Эльза неожиданно спросила:

— Он тебе показал? Сунудук?

Эмма кивнула, не в силах солгать.

— Да. Вчера.

— Я знала, что он это сделает, — Эльза тихо вздохнула. — После того звонка от Бастиана. Он больше не мог нести это в одиночку. — Она обхватила чашку ладонями, словно грея вечно холодные пальцы. — Юлия… Она была удивительной. Я её немного знала, ты же в курсе? Мы пересекались на светских мероприятиях, когда Герхард ещё служил.

Эмма смотрела на неё, удивлённая. Отец никогда не говорил об этом.

— Она была живой. Настоящей. Все эти чопорные дамы при дворе Дариона казались картонными по сравнению с ней. Она не боялась смеяться громко, говорить то, что думает, носить яркие цвета. И при этом в её глазах всегда была такая глубокая грусть… Я тогда не понимала, откуда она. Теперь понимаю.

— А вы с отцом тогда… — Эмма не знала, как сформулировать.

— Боги, нет! — в голосе Эльзы прозвучало что-то похожее на смех, но без веселья. — Герхард даже не смотрел в мою сторону. Он смотрел только на неё. Как путник на родник в пустыне. Это было одновременно прекрасно и больно наблюдать. Потому что я тогда была замужем.

Это было как удар. Эмма застыла.

— Замужем?

Эльза кивнула, её взгляд уплыл куда-то в прошлое.

— За гвардейским капитаном. Стефан. У нас была та самая алая нить, как вы называете. Была любовь. Настоящая. Или мне так казалось. — Она замолчала, её пальцы нервно барабанили по фарфору. — Он погиб. Глупо, на учениях. Оступился. Я осталась одна. С пустотой внутри и с долгами. Он был азартен, мой Стефан.

Она говорила ровно, без эмоций, словно докладывала погоду. Но Эмма видела. Видела, как оборванная нить на её запястье, та самая, рваная и перетёртая, на мгновение вспыхнула тусклым, болезненным светом.

— Герхард и я встретились спустя годы. На приёме в честь отставки какого-то чиновника. Оба в трауре, оба с пустотой вместо будущего. Мы нашли друг в друге тишину. Не страсть. Не судьбу. Тихую гавань, где можно перевязать раны. Он предложил уехать сюда, на Землю. Начать всё с чистого листа. И я согласилась. Это был побег. От воспоминаний. От долгов. От всего. — Она посмотрела на Эмму, и в её голубых глазах впервые не было привычной ледяной стены. Была уязвимость. — Я знаю, что я для тебя не мать. И никогда ей не буду. И знаю, что я плохая замена. Я не умею быть тёплой. Не умею как она. Но я никогда не хотела занять её место. Я просто хотела перестать быть одинокой. И дать твоему отцу такую же возможность.

Эмма молчала, переваривая услышанное. Вся её прежняя ненависть казалась теперь мелкой, детской. Она видела перед собой не «мачеху», а Эльзу. Женщину, чью судьбу перемололи жернова обстоятельств.

— Я не знала, — наконец выдохнула Эмма. — Прости.

— Не за что прощать, — Эльза махнула рукой. — Я вела себя не лучшим образом. Ревновала к её памяти. Боялась, что ты никогда меня не примешь. И этот страх делал меня колючей.

С этого дня между ними установилось хрупкое, но настоящее перемирие. Оно проявлялось в мелочах.

***

Гипс сняли, но нога всё ещё болела, и ходить без костылей было нельзя.

Эмма, от нечего делать, достала из маминого сундучка неоконченную вышивку. Это был сад Дариона — причудливые серебряные цветы на тёмно-синем шёлке. Она сидела в гостиной, пытаясь угадать следующий стежок, когда Эльза присела рядом с собственной работой — вязанием сложного ажурного шарфа.

— У неё был изумительный вкус в цвете, — тихо сказала Эльза, глядя на вышивку. — Ни один местный мастер не додумался бы сочетать серебро с этим оттенком индиго. Это место откуда-то с Земли?

— Думаю, да, — ответила Эмма. — Она часто смешивала техники.

Они сидели так почти час, каждая погружённая в своё рукоделие, но атмосфера была не враждебной, а мирной. Компаньонской.

— Знаешь, — неожиданно сказала Эльза, не отрывая взгляда от петель. — Твой дар, когда ты рассказала о нём, я не испугалась. Мне стало спокойнее.

Эмма удивлённо подняла голову.

— Это объяснило многое. Почему Герхард так яростно тебя охранял. Почему вокруг Юлии всегда был ореол такой трагической тайны. И это дало мне ответ на мой собственный вопрос.

— Какой?

— Почему я не чувствую с Герхардом того, что чувствовала со Стефаном, — Эльза отложила вязание. Её лицо было спокойным. — Потому что наша нить — не алая. Она из другого материала. Из уважения, из взаимной поддержки, из тихой привязанности. И теперь я знаю, что это нормально. Что это не делает наш брак «меньше». Он просто другой. И в этом нет ничего плохого.

В её словах не было горечи. Было принятие. Мудрое, взрослое принятие того, что жизнь редко даёт нам именно ту любовь, о которой мы мечтаем в юности. Но это не значит, что другие формы любви недостойны.

В ту ночь, ложась спать, Эмма думала не о нитях, не о даре, не о предстоящем отъезде. Она думала об Эльзе. О её холодных руках, умевших так бережно поправлять подушку. О её прямой, безжалостной к себе честности. И впервые за долгое время дом не казался ей полем боя. Он снова стал просто домом. Местом, где живут люди со своими шрамами, своей болью и своей, тихой, немеркнущей надеждой на то, что даже оборванные нити можно аккуратно подшить и жить дальше, не цепляясь за обрывки, а неся их с собой как часть своей истории.

Это понимание стало для Эммы не менее важным уроком, чем чтение материнского дневника. Оно готовило её не к войне с миром, а к сложному, терпеливому искусству миротворчества. Сначала в своей собственной семье.

***

Оставшиеся две недели перед отъездом превратились в интенсивный, почти военный тренировочный лагерь. Герхард Броудс, отбросив роль кающегося отца, вернулся в амплуа начальника Внешних связей — человека, чья работа заключалась в подготовке агентов к вбросу в чужие, зачастую враждебные, миры.

Он раскатал на большом обеденном столе пергаментную карту Дариона. Не ту, что показывали рядовым жителям, а служебную, с нанесёнными цветными чернилами зонами влияния, магическими аномалиями и сетью порталов.

— Забудь про «королевство» в сказочном смысле, — его указка скользнула от столицы, Антелиума, к границам. — Это империя. Старая, могущественная и гнилая изнутри. Антуан Пятый держится на троне благодаря хитроумному балансу сил между пятью великими домами, храмом Семи Божеств и гильдиями магов. Ты попадаешь прямо в эпицентр.

Он показал на гербы, нарисованные на полях.

— Дом Виджоров — тайная полиция, инквизиция и теневой контроль. Улвер стоит во главе. Их девиз: «Порядок любой ценой». Избегай любого контакта. Дом Тросберов — торговля, финансы, внешние связи. Новые деньги, жаждущие древних титулов. Геранда — их козырная карта. Дом Чесвертонов — военные. Консерваторы, честь и долг. Сапирия, если это та, о которой я думаю, — младшая дочь лорда Чесвертона. С ней можно быть осторожно откровенной. Дом Убедкалей — маги, учёные, хранители знаний. Дарлия, вероятно, из побочной ветви. Умна и неопасна. Дом… — он запнулся. — Дом Франстов. Аристократия службы. Джордан — его глава сейчас. Их сила не в землях, а в информации и связях между мирами.

Эмма впитывала, делая пометки в блокноте. Это была не абстрактная история, а карта минного поля, по которому ей предстояло идти.

— При дворе говорят одно, подразумевают другое, а думают третье, — Герхард устроил практическое занятие в гостиной. — Покажи мне «Я восхищена вашим нарядом, но он безвкусен».

Эмма неуверенно улыбнулась.

— Слишком открыто. Ты оскорбила. Вот так. — Он продемонстрировал: лёгкий наклон головы, улыбка, доходящая лишь до уголков губ, и мгновенный, скользящий взгляд на платье с едва заметной искоркой насмешки в глазах. — Теперь «Я слушаю вас с величайшим интересом» (но это скучнейшая чушь).»

Это оказалось сложнее. Требовался особый, расфокусированный взгляд при кивке.

— И самое главное — «Я безобидна». Твоя главная маска. Никакого прямого взгляда надолго. Плечи чуть ссутулены. Улыбка неширокая. Ты мышь. Серенькая, незаметная мышка, которую никто не станет травить, потому что и незачем.

Он заставил её отрабатывать эти мимические упражнения перед зеркалом, пока она не начала видеть в своём отражении не Эмму, а некую бледную, вежливую тень. Это было жутковато.

— Ты не чувствуешь магию, но должна понимать её проявления, — объяснял Герхард, показывая ей фотографии артефактов и ритуалов. — Если маг начинает жестикулировать и бормотать на званом ужине — это не угроза, это, скорее всего, тост-благословение. Отвечай лёгким кивком. Если свечи загораются сами — не хватайся за воду. Это знак уважения к высокому гостю. Твоё невежество могут простить, если оно выглядит как скромность землянки. Но твою панику сочтут за оскорбление.

Он научил её базовым жестам уважения: как сложить ладони в ответ на магический жест приветствия, как не переступать через магические круги, нарисованные на полу (даже если они выглядят как просто узор), как отказываться от предложений магической еды, не обижая хозяина («Благодарю, но моё земное тело ещё не привыкло к такой благодати»).