Полная версия
И так же решительно, как и появился, не одарив меня больше ни единым взглядом, он вышел из комнаты, оставив за собой лишь легкое движение воздуха и ощущение ледяной пустоты.
Я осталась лежать, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая все это время, наконец вырывается наружу. Я вся тряслась мелкой, неконтролируемой дрожью, а внутри бушевала буря из страха, унижения и злости. Слезы подступили к глазам, но я сжала веки, не позволяя им пролиться. Плакать при нем — последнее дело.
Через несколько мгновений, будто выждав, пока гроза минует, в комнату снова забежал лекарь Элвин, держа в руках небольшую деревянную чашу, от которой тянуло терпким, травяным ароматом, напоминающим полынь и что-то еще, незнакомое.
— Вам нужно выпить лекарства, леди Нитта. Бал уже не за горами, вы должны поправить свое здоровье к этому дню.
Я с глубоким сомнением посмотрела на темное, подозрительное варево, в котором плавали какие-то корешки. Но логика, выстраданная в бесконечных битвах с Виктором Ефимовичем, подсказывала: если муж хочет вести тебя на бал к императору, то травить тебя прямо сейчас ему не с руки. Более того, в голове засела крошечная, но упрямая мысль: я не разбила голову о каменный пол в храме. Кто-то все же подхватил меня, не дав упасть. Может быть, этот ледяной айсберг не настолько равнодушен, как отчаянно старается казаться? Может, под этой коркой льда есть хоть капля чего-то человеческого?
Решив довериться этой хрупкой, почти безумной надежде, я взяла чашу из рук лекаря. Глубоко вздохнув и зажав нос, я залпом выпила противную, обжигающе-горькую жидкость. Она обожгла горло и оставила во рту странное, терпкое послевкусие. Надо же набираться сил. Похоже, впереди у меня не просто бал, а самое невероятное и опасное приключение в моей жизни. И чтобы выжить, мне предстоит научиться играть по правилам этого странного нового мира.
Визуализация 2
Глава 3
Лекарство подействовало не просто быстро — оно подействовало волшебно. Сначала горьковатый привкус пополз вниз по горлу, оставляя за собой странное жгучее ощущение, а затем тяжесть, давившая на веки и виски, стала таять, как утренний туман. Я чувствовала, как каждая мышца моего тела расслабляется, избавляясь от зажимов, которых я даже не осознавала. Боль, эта верная спутница последних суток, отступила, сменившись легкой, почти эйфорической легкостью. Я погрузилась в сон, как в пушистое облако, и мне снова приснилась та старушка. Но на этот раз она не улыбалась. Ее темные, пронзительные глаза смотрели на меня с бездонной серьезностью, а слова звучали не как благословение, а как приговор или страшная тайна: «Доброе у тебя сердце, душа моя. Я могу быть спокойна, ты растопишь своей добротой любую глыбу льда». Во сне я пыталась крикнуть: «Я не хочу растапливать никакой лёд! Я хочу домой!», но могла лишь беззвучно шевелить губами.
Проснулась я от того, что тело само сообщило мне о своих насущных потребностях. За окном царила ночь, но та самая, глубокая и безмятежная, что бывает под утро. Комната тонула в уютном полумраке, и лишь луна — крупная и серебристая, отбрасывала на пол причудливые тени. Я лежала, прислушиваясь к себе. Ничего не болело. Вообще. Это было настолько непривычно, что вызывало легкую тревогу. После многих лет сидения за компьютером и жизни в вечном стрессе легкая ломота в спине и сдавленность в висках были моей нормой. А сейчас... было пусто. Лишь в затылке оставалась призрачная тяжесть, напоминание о случившемся, да в конечностях — легкое, приятное онемение, как после хорошего сна.
Сделав глубокий, пробный вдох, я осторожно спустила ноги с кровати. Пальцы ног утонули в нежном ворсе ковра. Пол был теплым. «Система подогрева, — с долей сарказма подумала я. — В моей съемной квартире зимой из-под плинтусов дуло, а тут... рай». Головокружения не было, и это придало мне смелости. Я пошла к двери, предположительно за которой пряталась ванная комната, но на полпути мое внимание привлекло движение в боковом зеркале. Я замерла, и сердце на секунду провалилось в пятки.
В зеркале на меня смотрела незнакомка. И она была ослепительно красива. Я медленно повернулась к своему отражению, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Карие, огромные глаза, похожие на влажный бархат, смотрели на меня с немым вопросом и легким испугом. Длинные, густые ресницы отбрасывали тени на высокие скулы. Каштановые волосы, в которых играли медные искорки, волнами спадали на плечи. Я поднесла руку к лицу и медленно провела пальцами по щеке. Кожа была идеально гладкой, упругой, без единой поры, без знакомых мне мелких морщинок у глаз. Это прикосновение было одновременно волнующим и жутким. Где-то там, в другом мире, осталось мое лицо — милое, но обычное, с парой веснушек и ямочкой на подбородке. А здесь я была куклой, произведением искусства. Искусства, в котором я была заключена.
— Ладно, Аглая, — прошептала я своему отражению, и голос прозвучал чуть ниже, бархатистее. — Похоже, это твоя новая внешность. Придется привыкать.
Воспоминание о первоначальной цели вернуло меня к реальности. Я толкнула дверь и ахнула. Ванная комната была размером с мою прошлую гостиную и вся сверкала белым мрамором с золотистыми прожилками. Позолота была повсюду: на смесителях, в виде инкрустации на шкафчиках, на рамах зеркал. Но главным чудом была ванна. Огромная, овальная, высеченная из цельного куска какого-то камня, она поблескивала в лунном свете, словно застывшая глядь воды. Рядом на низкой мраморной скамье лежала стопка полотенец, от которых пахло лавандой и чем-то еще, незнакомым и пьянящим.
— Ну, я и впрямь словно в сказку попала, — пробормотала я, подходя к раковине, из того же камня. — Правда, в сказках принцессы обычно томятся в башнях в ожидании принца, а тут... — я взглянула на свое новое отражение, — тут, похоже, принцессе придется самой брать свою судьбу в руки и выяснять, почему ее муж смотрит на нее как на надоевшую муху.
В голове снова, как назойливая мелодия, зазвучали слова старушки о растоплении льда. «Да отстань ты от меня!» — мысленно огрызнулась я, с силой тряхнув головой, и умылась ледяной водой. Она была невероятно мягкой и свежей и слегка прояснила мозги. Я снова посмотрела в зеркало. Чужие, но теперь уже мои карие глаза смотрели на меня с вызовом.
Глава 3.1
Вернувшись в спальню, я поняла, что сон как рукой сняло. Во мне бушевала странная смесь страха, любопытства и адреналина. Решено — проведу инвентаризацию своих новых владений.
Гардероб оказался настоящей сокровищницей. Я с наслаждением погружала руки в груды шелков, бархата, парчи. Платья были тяжелыми, богато украшенными вышивкой и мелкими самоцветами. Но каждый наряд сопровождался своим корсетом — грозным сооружением из китового уса и шелка, который я мысленно окрестила «оружием массового удушения».
На низком столике рядом с кроватью стояла хрустальная ваза с цветами неземной красоты — крупные, с перламутровыми лепестками, они словно светились изнутри. Рядом лежали фрукты, напоминающие не то сливы, не то маленькие дыни, насыщенного аметистового цвета. Я осторожно тронула один — кожица была гладкой и прохладной, а внутри, как мне показалось, что-то слабо пульсировало. Я отдёрнула руку.
Следующей моей жертвой пал будуар. Я с азартом кладоискателя принялась выдвигать многочисленные ящички. Внутри лежали шкатулки с украшениями, от которых перехватывало дух: массивные ожерелья, похожие на кольчугу, серьги с камнями, меняющими цвет в зависимости от угла зрения, изящные гребни из слоновой кости с тончайшей резьбой. Все это кричало о баснословном богатстве и вкусе. Я с надеждой перебирала всё, ища хоть клочок бумаги, дневник, любую зацепку о том, кем была леди Нитта. Но ничего, кроме пары книг в потертых кожаных переплетах.
Я взяла верхнюю. Страницы были исписаны витыми, незнакомыми символами. И тут меня осенило. Я читала их! Мой мозг без всяких усилий преобразовывал эти закорючки в знакомые слова и образы. «…его пальцы едва коснулись ее запястья, и по ее телу пробежала огненная дрожь…» Я фыркнула. Самый что ни на есть классический дамский роман. Но это был мой учебник. Мой путеводитель по этому безумному миру.
Освещения, кроме лунного, не было, и я, как настоящий первооткрыватель, соорудила себе гнездо: подтащила к окну мягкий круглый ковер, стащила с кровати пару огромных шелковых подушек и устроилась с книгой в руках. Чтение поглотило меня с головой. Я узнавала о «Великих Домах», о том, что драконы — не метафора, а одна из древнейших рас, и что брак между драконами — это сложный политический акт, обремененный тысячей условностей. Мое положение становилось все более и более шатким в моих же глазах.
Я и не заметила, как небо на востоке стало светлеть, окрашиваясь в нежные, пастельные тона. А затем взошло солнце. Оно было огромным, багрово-золотым, и свет его был не просто ярким, а плотным, осязаемым, он заливал комнату, заставляя сиять каждую деталь. Я отложила книгу, завороженная. Из окна открывался вид на сказочный сад с аккуратно подстриженными деревьями, похожими на синие ели, и клумбами, где росли те самые светящиеся цветы. Вдалеке виднелись крыши — острые, стрельчатые, покрытые чем-то, что переливалось, как перламутр.
И в этот миг, когда я наконец почувствовала странное, хрупкое умиротворение и мысленно смирилась с тем, что это — моя новая реальность, дверь в спальню с резким, тревожным стуком распахнулась.
На пороге, запыхавшись, стояла пока еще незнакомая мне служанка. Ее лицо было бледным, а глаза — круглыми от ужаса.
— Леди, просыпайтесь! Ваша свекровь, леди Караел, прилетела!
И со мной случилось необъяснимое. В груди, глубоко внутри, возникло чужое, холодное и липкое чувство. Гнетущее раздражение, смешанное с животным, почти детским страхом, сжало мне горло и заставило похолодеть кончики пальцев. Это была не моя эмоция. Это была память тела, инстинктивная, выстраданная реакция леди Нитты на имя ее свекрови.
Я на секунду опешила, анализируя этот нахлынувший ужас. «Свекровь? — попыталась я успокоить себя. — Ну, подумаешь. Две взрослые женщины всегда смогут найти общий язык». Я представила свою маму — добрую, одинокую женщину, чья главная проблема — как бы пристроить замуж свою дочь.
А потом до меня дошло, в каком доме я нахожусь и чьей женой я являюсь поневоле. Мое собственное, уже знакомое упрямство подняло голову, сметая чужой страх. Этот ледяной лорд Караел — мой официальный муж, а значит, этот замок или что у него тут — отчасти и мой дом. И я буду решать, когда и каких гостей принимать.
— Спасибо, я уже проснулась, — сказала я служанке, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и холодно. — Передайте леди Караел, что я выйду к ней, как только приведу себя в порядок. Пусть подождет в гостевой.
Служанка побледнела еще больше, будто я приказала ей совершить ритуальное самоубийство, но, беспомощно поклонившись, выскользнула за дверь.
Я медленно подошла к гардеробу, чувствуя, как в груди борются чужой страх и моя собственная решимость. Ладно, леди Караел. Посмотрим, кто кого. И первым моим оружием в этой битве станет безупречный внешний вид. Я с вызовом потянулась к самому сложному и, наверное, самому неудобному платью.
Визуализация 3
Глава 4
Едва дверь за служанкой закрылась, в мою спальню ворвался… хорошо отлаженный шторм. Не успела я сделать и шага к гардеробу, как дверь распахнулась снова, и внутрь впорхнула, словно стайка пестрых птиц, целая делегация девушек в одинаковых строгих платьях с белыми фартучками. Их было пятеро, и каждая знала свое дело с пугающей, почти военной точностью. Воздух тут же наполнился шелестом тканей, легким звоном флаконов и едва уловимым ароматом лаванды и чего-то еще, пряного и незнакомого.
Мной овладело странное, двойственное чувство дежавю. Часть меня, Аглая, стояла в ступоре, смущенно наблюдая за этим балетом, в то время как другая часть, какая-то глубинная и незнакомая, с облегчением узнавала привычный ритуал. Я словно бы наблюдала за собой со стороны, пока одна из девушек быстрыми и ловкими движениями, принялась заплетать мои каштановые волосы. Другая, с целым арсеналом кисточек и баночек в руках, с профессиональным видом художника-реставратора принялась изучать мое лицо, и мне стало не по себе от этого оценивающего взгляда. Третья, самая рослая и крепкая, с сосредоточенным видом атлета уже вытаскивала из гардероба то самое выбранное мной платье цвета темной ночи с серебряной вышивкой, напоминающей звездную карту. Ткань тяжело шуршала, словно негодуя на то, что ее потревожили. Остальные же девушки рассредоточились по комнате, убирая, заправляя кровать и делая еще тысячи разных дел сразу.
Я стояла, как манекен, пока трое девиц крутились вокруг меня, и чувствовала себя странно. Было одновременно неловко и порочно приятно. Приятно — потому что за мной так никогда в жизни не ухаживали с такой самоотдачей. Неловко — потому что я чувствовала себя куклой, безмолвной и бесправной, которую вертят как хотят. Девушка-парикмахер с невероятной скоростью заплела часть волос в сложную конструкцию из кос, оставив остальные волны спадать на спину, искусно вплетая в них тонкие серебряные нити, подходящие к платью. Девушка-визажист легкими, почти невесомыми движениями подчеркнула мои (ее? наши?) глаза, сделала губы чуть ярче, и я с нарастающим изумлением смотрела в зеркало на отражение Нитты, которое с каждой минутой становилось все более незнакомым, отчужденным и оттого еще более величественным. Это была не я.
Затем настал звездный час девушки-шнуровщицы. Корсет, тот самый заклятый враг рода человеческого, был надет на мою ночную рубашку, и крепкие, натренированные пальцы взялись за шнуры с решительностью палача.
— Глубоко выдохните, леди, — прозвучал вежливый, но не терпящий возражений голос. В нем не было ни капли сочувствия, лишь привычная команда.
Я послушно, почти рефлекторно, выдохнула, и в тот же миг почувствовала, как мои ребра сдавило стальным обручем. Воздух с шумом вырвался из легких. Девушка потянула шнуры с силой, и в глазах у меня помутнело, поплыли темные пятна. Паника, острая и животная, когтями вцепилась мне в горло.
— Стойте, — выдавила я, чувствуя, как темнеет в глазах и немеют кончики пальцев. Голос мой сорвался на хрип. — Не так туго.
И тут произошло нечто. Мой собственный голос удивил меня. Он прозвучал не просяще, не испуганно, а твердо, с такими властными, металлическими нотками, о которых я и не подозревала. В нем была хватка, привычка к подчинению. Раньше, в прошлой жизни, мой голос в конфликтных ситуациях либо дрожал от неуверенности, либо становился тише, уходя в глухую оборону. А этот… этот голос привык, что его слушают, и не терпел неповиновения.
Глава 4.1
Служанки замерли, словно пораженные громом. В воздухе повисло напряженное, звенящее молчание. Девушка, державшая шнуры, ослабила хватку, но не отпустила их, ее пальцы замерли в нерешительности. Они переглянулись, и в их широких глазах я прочла не просто испуг, а нечто большее — растерянность, замешательство и даже тень паники, будто они увидели, как статуя внезапно заговорила.
— Но, леди, — осмелилась наконец та, что занималась прической, ее голос дрогнул, — ведь мода… талия должна быть «осиной», иначе леди Караел…
Я не дала ей договорить. Та самая властная нотка, рожденная то ли отчаянием, то ли пробудившимся инстинктом самосохранения, вырвалась из моей груди с новой силой, громче и отчетливее, перекрывая ее робкие возражения:
— К черту моду! Я хочу дышать, а не падать в обморок при виде своей свекрови. Ослабьте. Сейчас же.
Последние два слова прозвучали как приказ. Тихий, без крика, но стальной, не допускающий дискуссий. Девушка-шнуровщица, побледнев как полотно, тут же, почти с испуганной поспешностью, ослабила шнуры настолько, что я смогла сделать относительно полноценный, дрожащий вдох. Сладкий, желанный воздух наполнил легкие, проясняя мысли, смывая панику. Да, талию все еще стягивало, но это уже не было похоже на смертельную пытку. Девушки снова, уже молча, принялись за работу, но теперь их движения стали почтительными, даже подобострастными, отточенными до автоматизма. Они ловили мой взгляд в зеркале, словно ожидая новых указаний, их плечи были напряжены. Что-то я им сказала. Что-то сделала не так, как обычно поступала леди Нитта. И это «что-то» — их не просто напугало, а сбило с толку.
Наконец, церемония одевания была завершена. Я посмотрела в зеркало и едва узнала ту незнакомку, что отражалась в ней под лунным светом совсем недавно. Из него на меня смотрела настоящая, холодная аристократка. Платье глубокого сапфирового синего цвета, расшитое серебряными нитями, создававшими иллюзию ночного неба, подчеркивало новую, все же довольно изящную, даже в щадящем режиме, талию и высокую грудь. Волосы, уложенные сложной короной, делали шею длинной и лебединой, а лицо, с легким, почти незаметным макияжем, казалось одновременно прекрасным, отстраненным и незнакомым. Во всей этой безупречной картине не хватало только одного — уверенности внутри. Но, глядя на это великолепное отражение, ее было немного проще сымитировать.
— Готово, леди, — доложила старшая из служанок, низко склонив голову, словно перед королевой.
Я кивнула, не находя слов, чувствуя, как подступает комок к горлу. Страх перед встречей со свекровью никуда не делся, он сидел внутри темным, холодным комком, доставшимся в наследство от прежней хозяйки тела, и шептал о надвигающейся беде. Но поверх него легла тонкая, но прочная броня из решимости и злости. Если уж я оказалась в этой роли, то буду играть ее до конца. Играть так, чтобы выжить.
Я вышла из комнаты в коридор — широкий, высокий, с арочными сводами, увешанный гобеленами, изображавшими сцены охоты на существ, которых я не могла опознать. И тут случилось нечто странное, почти мистическое. Мои ноги сами понесли меня вперед, словно кто-то невидимый вел меня за руку. Я не раздумывала, куда идти, не выбирала из нескольких одинаково внушительных дверей. Я просто шла, ощущая под тонкой подошвой туфель прохладу отполированного до зеркального блеска камня, и точно, до жути точно знала — за этим поворотом будет лестница, широкая и парадная, а за ней — большой зал.
Это было сродни интуиции, но гораздо конкретнее, осязаемее. Остаточная память леди Нитты, встроенная в ее плоть? Я не знала, но была безмерно благодарна за эту подсказку, за этот крошечный лучик уверенности в кромешной тьме неизвестности. По крайней мере, я не заблудилась бы и не опозорилась, не успев даже начать битву.
Спускаясь по мраморной лестнице, я чувствовала, как на меня устремляются десятки взглядов. Слуги, замершие у стен, как изваяния, почтительно склоняли головы, но я ловила на себе их быстрые, любопытные, испуганные взгляды, скользящие по новому платью, по прическе, по моему лицу. Шепотков не было, лишь гнетущая, почтительная тишина, в которой лишь шелестело мое платье, словно осенняя листва под ногами.
И вот я подошла к массивным дубовым дверям, ведущим, как я безошибочно чувствовала, в гостиную. За ними сидела она. Та самая свекровь. Леди Караел. Само имя звучало в моей голове с тревожным, предостерегающим звоном, заставляя сердце учащенно биться. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как корсет мягко, но настойчиво сопротивляется, и расправила плечи, заставляя себя выпрямиться во весь рост.
Я вошла.
Визуализация 4
Глава 5
Я вошла в гостиную, и у меня буквально перехватило дыхание. Если мои покои напоминали уютное гнездышко, то это помещение было создано для того, чтобы подавлять и устрашать. Высоченные потолки, расписанные фресками с изображениями сражающихся драконов, заставляли поднимать голову с чувством благоговейного ужаса. Колонны из черного мрамора впивались в пол, словно клыки гигантского зверя, а огромные окна в резных позолоченных рамах пропускали свет, который не согревал, а лишь подчеркивал ледяное величие зала. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим воском, старой пылью и чем-то еще.
Но вся эта роскошь мгновенно померкла перед женщиной, восседающей на бархатном диване посреди зала, словно на троне. Она сидела ровно, словно проглотила аршин, ее спина была прямой, а подбородок высоко поднят — с таким видом, будто все окружающее было недостойно ее взгляда. Высокая, сложная прическа, в которой каждый волосок лежал идеально, казалась не просто укладкой, а произведением архитектурного искусства. На ней было платье из тяжелого парчового штофа алого цвета, усыпанное жемчугом и темными сапфирами — наряд, больше подходящий для коронации, чем для утреннего визита, явно призванный продемонстрировать превосходство. Это была леди Караел. Моя свекровь. И одно лишь ее присутствие делало воздух ледяным.
Меня на секунду парализовало, и я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Что делать? Как себя вести? Мозг лихорадочно перебирал варианты, но тело уже действовало само. И снова, как и с дорогой сюда, из глубин памяти, словно всплывшая табличка с инструкцией, пришло знание — четкое и неоспоримое. Мои ноги сами сделали несколько плавных, скользящих шагов вперед, а корпус склонился в легком, отточенном поклоне, который чувствовался привычным, хоть и чуждым мне.
— Матушка, — прозвучал мой голос, вежливый и холодный, как мрамор пола под ногами. Внутри все сжалось в комок.
Женщина на диване едва заметно искривила губы, будто почувствовала дурной запах, но кивнула в ответ, едва заметно. Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, и я почувствовала себя голой, пронизанной насквозь этим пронзительным взором.
— Подайте чай и оставьте нас, — бросила она слугам, стоявшим у стен, не удостоив их взглядом. Ее тон приказывал, и в нем звучала такая непоколебимая уверенность, будто это ее дом, ее слуги и ее неотъемлемое право распоряжаться всем и вся.
Во мне что-то ёкнуло от возмущения, горячая волна подкатила к горлу, но я с силой подавила порыв, сжав пальцы в кулаки, спрятанные в складках платья. Сначала — разведка. Нужно понять врага, его слабости. Я молча заняла место в кресле напротив, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Волнение в животе, липкий, почти тошнотворный страх — это было наследие Нитты, физическая память тела о прошлых унижениях. Но я-то, Аглая, была собрана. Словно мой босс отправил меня на переговоры с особо важным и капризным спонсором, от которого зависели миллионы и судьба всего журнала. Это была знакомая роль, и я мысленно надела свой профессиональный щит.
Мы остались одни в гулкой, давящей тишине зала. Я воспользовалась паузой, чтобы изучить ее, впитывая каждую деталь. Да, она была прекрасна. Холодной, отточенной, как алмаз, красотой, не несущей тепла. И в ее сына… в лорда Караела… она, безусловно, передала свои лучшие черты — те же высокие скулы, прямой нос, безупречный овал лица. Но самое пугающее были ее глаза. Цвета темного неба, с такими же вертикальными, как у змеи, зрачками, как у ее сына. Они светились странным внутренним светом. Значит, книги не врали. Они оба… драконы? Мысль казалась дикой, абсурдной, но ведь и я сидела здесь, в чужом теле, в незнакомом мне мире. А раз у меня, у Нитты, зрачки обычные, круглые, человеческие… кто я тогда?
— Значит, ты отказалась расторгать брак с моим сыном, — ее голос, низкий и бархатный, был пропитан таким нескрываемым, леденящим отвращением, что по моей коже побежали мурашки. Ее взгляд изучал меня, словно я была редким, но мерзким насекомым, которого она разглядывала под лупой прежде, чем раздавить.
Усталость от постоянных объяснений, от необходимости оправдываться, пересилила осторожность. Во мне закипело возмущение.
— Я упала в обморок, — ответила я прямо, глядя ей в глаза и чувствуя, как закипает гнев.
По ее лицу, на котором, казалось, на века застыло выражение надменного спокойствия, промелькнула быстрая тень раздражения. Она не верила. Ни единому моему слову. Но комментировать не стала, предпочтя другой, более ядовитый козырь.
— Я всегда говорила моему сыну, что ты ему не пара, — произнесла она, отчеканивая каждое слово, вкладывая в них всю свою ненависть. — Глупый, неблагодарный мальчишка. Не слушает мать.
И тут во мне, к моему собственному удивлению, шевельнулась острая, почти болезненная обида. За него. За этого ледяного, неприступного мужчину. Я не знала, что связывало его и Нитту, но раз он когда-то выбрал ее в жены, на то была причина. И слушать, как его, могущественного лорда, с пренебрежением называют «мальчишкой» только за то, что он осмелился иметь собственное мнение, пойти против воли матери, было невыносимо. Это касалось уже и моей гордости.
