Шпильками по самомнению

Она выхватила его. Бармен небрежно налил его в пластиковый стакан с крышечкой и соломинкой — для тех, кто выходит покурить. Идеально.

Матвей, увидев движение, на мгновение замер, его брови удивлённо поползли вверх. Он, вероятно, ожидал новых слов, новой порции яда. Но не этого.

Алиса шагнула к нему. Не отступая, а наступая. Её страх испарился, его место заняла чистая, кристальная ярость. Она подняла стакан.

— Это не слова, — сказала она тихо, почти нежно. — Это — моя смета.

И она, не раздумывая, с силой выплеснула ему в лицо ледяное, липкое содержимое.

Время замедлилось.

Она увидела, как зелёно-прозрачная жидкость дугой вырывается из стакана и обрушивается на него. На его сдвинутые брови, на прямой нос, на сжатые в тонкую полоску губы. Она увидела, как кубики льда сочно шлёпаются об его лоб и соскальзывают за воротник рубашки. Как долька лайма застревает у него в мокрых волосах. Как мята размазывается по его щеке.

Он не отпрянул. Он даже не зажмурился. Он стоял, как вкопанный, принимая удар. Только его глаза, широко открытые, отражали полнейшее, абсолютное потрясение. Потрясение, граничащее с шоком. Никто. Никогда. Ни в жизни, наверное, с самого детства, не позволял себе ничего подобного по отношению к Матвею Третьякову.

Музыка из клуба на секунду стихла между треками, и в этой внезапной тишине звук хлюпающей жидкости и падающего на асфальт льда прозвучал оглушительно громко. Несколько человек у входа замерли, уставившись на них. Кто-то сдержанно ахнул.

Алиса стояла с пустым, смятым стаканом в руке, тяжело дыша. Гнев ушёл так же внезапно, как и пришёл, оставив после себя пустоту и осознание чудовищности содеянного. Она только что вылила напиток на одного из самых влиятельных и, судя по всему, самых мстительных людей в городе.

Он медленно, очень медленно, провёл рукой по лицу, снимая с ресниц капли и кусочки мяты. Он посмотрел на свои мокрые пальцы, потом поднял взгляд на неё. И в этот момент Алиса увидела в его глазах не ярость, которую ожидала. Не унижение. Не даже желание немедленной мести.

Она увидела восхищение.

Глубокое, безудержное, первобытное восхищение. Как будто он только что обнаружил не просто стервочку, а вулкан под тонкой коркой льда. Как будто её поступок подтвердил все его самые смелые, самые тёмные догадки о ней. В его мокром, разгневанном лице, в сжатых челюстях, в напряжённой шее — во всём теле читалась ярость. Но глаза… глаза горели тем самым золотистым огнём, только теперь он был в тысячу раз ярче. Это был восторг охотника, нашедшего не просто дичь, а мифическое существо.

— Ну… — он выдохнул хрипло, снимая со своего плеча размокшую дольку лайма и разглядывая её. — Вот это да.

Его голос был приглушённым, но в нём не было угрозы. Было… изумление. И что-то похожее на уважение.

— Вы… вы довели, — прошептала Алиса, чувствуя, как её колени подкашиваются уже не от страха, а от реакции. Она всё ещё сжимала пустой стакан, как доказательство преступления.

— О, ещё как довёл, — согласился он, и странная, кривая улыбка снова тронула его губы. Он вытер лицо ладонью, потом встряхнул рукой, разбрызгивая капли. — И знаете что? Это того стоило.

Он сделал шаг к ней. Мокрый, пахнущий мятой, ромом и дикой яростью, он был теперь ещё более опасен и притягателен. Алиса отступила, но спина уже упиралась в фонарный столб.

— Вы только что пересекли черту, смотритель, — сказал он тихо, так что слышно было только ей. — Такую черту, за которую обычно платят очень дорого. Но я… я, кажется, готов зачесть это как первый взнос.

«Взнос? За что?» — мелькнуло у неё в голове, но она не успела спросить.

Он наклонился к ней, и его мокрое лицо было так близко, что она чувствовала холодок, исходящий от его кожи, и горячее дыхание.

— Только запомните, — прошептал он, и в его голосе вновь зазвучало то неподдельное, жуткое любопытство. — Теперь у нас с вами личные счеты. И я их закрываю. Лично. Не здесь и не сейчас. Но обязательно.

Он выпрямился, ещё раз потряс головой, сбрасывая последние капли с волос, бросил на неё долгий, пылающий взгляд — смесь ярости, восхищения и твёрдого намерения — и, развернувшись, направился обратно к входу в клуб, к изумлённым лицам охраны и зевак, расступавшихся перед ним, как перед королём, вышедшим из битвы.

Алиса осталась стоять у фонарного столба, дрожа, с пустым стаканом в руке. Запах мяты и лайма витал в воздухе. На асфальте у её ног таяли кубики льда.

Она только что объявила войну. И получила в ответ не ответный удар, а… признание. Обещание продолжения. Более личного. Более страшного. Более… неизбежного.

Она медленно разжала пальцы. Пластиковый стакан с глухим стуком упал на землю. Она повернулась и, почти не чувствуя ног, побежала. Не к такси. Просто бежала, срывая с плеч пальто, чувствуя, как холодный ветер обжигает её разгорячённое лицо. Она бежала от него, от себя, от этого безумия, в которое превратился вечер.

Но куда бы она ни бежала, она знала: запах мяты и его горящий, восхищённый взгляд будут преследовать её. Потому что она больше не была просто смотрителем закрытой территории.

Она стала тем, кто швырнул вызов в лицо самому королю этих бетонных джунглей. И король, кажется, принял его.

Глава 9

Бежать. Просто бежать, не думая, не оглядываясь, пока ноги несут, пока в лёгких хватает воздуха, заполненного запахом ночного города, бензина и собственной паники. Алиса мчалась по тротуару, срывая с каблуков, едва не падая, хватая ртом холодный воздух, который обжигал горло. Позади, в световом пятне у входа в «Эклипс», остался её пластиковый стакан, лужица тающего льда и… он. Мокрый, пахнущий мятой и яростью.

Но бегство по пустынной улице было иллюзией безопасности. Это была открытая местность, где он, на своих длинных, сильных ногах, настигнет её за минуту, если захочет. Инстинкт, острый, как лезвие, пронзил её мозг: «В толпу. Назад. В хаос. Там можно раствориться. Там он не посмеет… или не сможет».

Резко, почти на повороте, она развернулась и рванула обратно, к светящемуся входу. Охранники у входа, видевшие сцену с «Мохито», смотрели на неё с немым вопросом, когда она, словно призрак, промчалась мимо них, снова ныряя в открытую пасть клуба. Шум, бас, мелькание света обрушились на неё с новой силой, но теперь это был не оглушающий удар, а спасительный камуфляж.

Она проскользнула в самую гущу толпы у танцпола, стараясь сделать свои движения не беглыми, а частью общего хаоса. Прислонилась к стене, за массивной колонной, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь в руках.

И тут её накрыла волна. Не страха. А чего-то другого. Дикого, пьянящего, запретного.

Она только что вылила напиток на Матвея Третьякова. На его самоуверенное, красивое лицо. И он… он смотрел на неё не с ненавистью, а с восхищением. Угрожал, но в его угрозах слышалось обещание чего-то невероятно опасного и притягательного.

Из её горла вырвался звук — что-то среднее между рыданием и смешком. А потом — ещё один. И ещё. Она засмеялась. Тихим, истеричным, освобождающим смехом, заглушаемым рёвом музыки. Она сделала это. Она, Алиса Соколова, педантичный архитектор, перечертившая свою жизнь по линейке, только что совершила самый безумный, самый непредсказуемый поступок за все двадцать восемь лет. И это было… чертовски весело.

Этот смех, эта вспышка эйфории длились не больше пяти секунд. Потом она почувствовала его. Не увидела. Почувствовала.

Как смену давления в комнате. Как внезапную тишину в крике. Как тяжелый, цепкий взгляд, пробивающийся сквозь мигающий свет и тела, и ложащийся точно между её лопаток. Жаркий, неумолимый, как прицельный луч.

Он вошёл. Она знала это без оглядки. Его присутствие излучало волны такой концентрации, что они рассекали бессмысленную энергию толпы. Шок прошёл. На смену ему пришёл азарт. Охотничий азарт. И теперь он был не просто заинтересован. Он был мобилизован.

Алиса оттолкнулась от колонны и, не оглядываясь, ринулась вглубь зала, подальше от входа. Её смех застрял в горле, сменившись лихорадочной, ясной сосредоточенностью. Это была уже не паническая беготня. Это была игра. Смертельно опасная, но игра.

Она использовала всё, чему научилась за вечер наблюдений. Скользила между группами людей, как тень, используя их как живые щиты. Пригибалась, когда проходила под лучом прожектора. Резко меняла направление, петляя между столиками. Она чувствовала его. Чувствовала, как тот тяжёлый взгляд теряет её на секунду, когда она ныряет за спину огромного мужчины в косухе, и как снова находит, когда она выныривает с другой стороны.

Он не бежал за ней. Он шёл. Неторопливо, с убийственным спокойствием человека, который знает, что выходы перекрыты, а время работает на него. Он не толкался, не пробивался. Толпа сама расступалась перед ним, чувствуя исходящую от него энергию. Он был акулой, плывущей сквозь косяк мелкой рыбы, и его цель была одна.

Алиса пробилась к дальнему бару, тому, что был у стены с огромным аквариумом, где за стеклом лениво плавали тропические рыбы. Она присела на высокий стул, спиной к залу, делая вид, что изучает меню, написанное мелом на грифельной доске. Она видела его отражение в тёмном стекле аквариума. Он остановился в двадцати метрах от неё, прислонился к стене, скрестив руки на груди. Он смотрел прямо на её отражение. Он знал, что она видит. Он позволял ей это.