Шпильками по самомнению

Алиса кивнула. Правила были похожи на инструкцию по выживанию в джунглях. Это её успокаивало. Была структура, был план.

— И последнее, — Крис подошла вплотную, её лицо стало серьёзным. — Ты не обязана веселиться. Ты не обязана танцевать, если не хочешь. Ты можешь просто стоять и смотреть. Поглощать атмосферу. Но ты должна быть там. Физически. В самом эпицентре этого безумия. Просто чтобы знать, что оно существует. Согласна?

«Просто чтобы знать, что оно существует». Эти слова задели что-то внутри. Да. Она хотела знать. Хотела увидеть ту самую «воронку», о которой говорила Крис. Не для того, чтобы прыгнуть в неё, а чтобы… подтвердить, что её тихая, упорядоченная жизнь — это осознанный выбор, а не трусливое бегство. Хотя сейчас это и чувствовалось именно как бегство.

— Согласна, — прошептала она.

— Отлично! — Крис хлопнула в ладоши, и маска беззаботности вернулась. — Тогда поехали. Покажем этим пижонам, как выглядит класс без надрыва.

Дорога до «Эклипса» была похожа на путешествие в другую реальность. Центр города, всегда оживлённый, в эту ночь пульсировал особой, нервной энергией. Узкая, ничем не примечательная снаружи дверь в старом особняке была окружена толпой. Девушки в блёстках и микро-платьях, парни в безупречных повседневных костюмах, все они излучали уверенность, которая казалась Алисе наигранной и пугающей. Огромный мужчина с лицом боксёра и в наушнике бесстрастно сверял имена со списком на планшете.

Крис, не моргнув глазом, вытащила Алису из машины и, взяв её под локоть, повела сквозь толпу, как ледокол. «Пропусти, милый, у нас бриллиантовая карта и плохое настроение», — бросила она охраннику, даже не замедляя шаг. Тот, к удивлению Алисы, лишь кивнул и отодвинул бархатный канат.

И вот они пересекли порог. Первое, что ударило по Алисе, — не свет и не музыка, а звук. Глубокий, всепроникающий бас, который входил не в уши, а прямо в грудную клетку, заставляя вибрировать рёбра. Потом — свет. Миллионы подвижных лучей, лазерные пучки, которые разрезали клубящийся в воздухе искусственный туман, окрашивая его в кислотные цвета. И запах — дорогого парфюма, пота, сладкого дыма и холодного металла.

Она остановилась, ослеплённая, оглушённая. Крис что-то кричала ей в ухо, но слова тонули в рёве. Она видела только мелькающие в полумраке тела, искажённые гримасами веселья или концентрации лица, блеск стёкол в барной стойке, которая казалась далёким, недостижимым островком.

Её план «просто постоять и посмотреть» трещал по швам. Это было не наблюдение. Это было погружение в чужеродную, агрессивную среду. Её рациональный ум пытался анализировать: «Акустика ужасная, световое решение агрессивное, планировка не предполагает зон для уединения…» Но тело не слушалось. Оно было напряжено, как струна, готовая либо лопнуть, либо зазвенеть от неожиданного прикосновения.

Крис, схватив её за руку, потянула к бару. Алиса шла, спотыкаясь на невидимых неровностях пола, чувствуя, как каждый мужской взгляд, скользнувший по её ноге из-под разреза, оставляет на коже ожог. Она чувствовала себя голой. Не в физическом смысле, а в экзистенциальном. Все её защитные слои — профессиональный статус, привычная одежда, распорядок дня — были сняты. Осталась только эта хрупкая, нарядная оболочка и дикий, животный страх, смешивающийся с каким-то тёмным, запретным любопытством.

Они добрались до бара. Крис, крича что-то бармену, заказала два коктейля. Алиса прислонилась к холодной стойке, пытаясь отдышаться. Она сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это была не тревога. Это было что-то большее. Предчувствие. Ощущение, что эта ночь, на которую она так неохотно согласилась, уже вышла из-под контроля. Что она стоит на краю, и одно неверное движение — неверный взгляд, неверный жест — столкнёт её в водоворот, из которого не будет возврата к тем спокойным, предсказуемым вечерам у макетного стола.

Бармен поставил перед ней бокал. В нём переливалась мутно-зелёная жидкость с веточкой розмарина. Крис толкнула бокал ей в руку.

— Выпей. Первый глоток всегда самый страшный. Потом будет… легче. Или сложнее. Но точно не будет скучно.

Алиса взяла бокал. Холодное стекло обожгло пальцы. Она подняла глаза и встретилась с собственным отражением в зеркале за стойкой. Незнакомка смотрела на неё с вызовом и бездонным страхом. Алиса сделала первый, маленький, предательский глоток. На вкус это было как ледяной удар с примесью трав и чего-то горького. Огонь прошёл по горлу и разлился тёплой волной по животу.

Она поставила бокал. Дрожь в руках не утихла, но внутри что-то сместилось. Страх никуда не делся, но к нему прибавилась острая, почти болезненная острота ощущений. Она была здесь. В эпицентре. И она была жива. Ужасающе, невыносимо жива.

«Просто чтобы знать, что оно существует», — пронеслось в голове. Теперь она знала. И знание это было тяжёлым, сладким и опасным, как этот коктейль.

Она обернулась, спиной к бару, опершись на него локтями, и впервые позволила себе просто смотреть. Вглядываться в этот хаос. Искать в нём… что? Закономерность? Смысл? Или просто ждать, когда этот хаос заметит её?

И в этот момент, сквозь мигающий свет и клубящийся туман, её взгляд случайно — или нет? — встретился с чьим-то внимательным, оценивающим взглядом с другого конца зала. Взглядом, который не скользил, а изучал. Взглядом охотника, который только что заметил самую необычную дичь в лесу.

Алиса быстро отвела глаза, сердце заколотилось с новой силой. Но было уже поздно. Контакт состоялся. Игра, правила которой она не знала, началась.

Глава 4

Первый глоток коктейля оставил во рту ледяное, обжигающее послевкусие мяты и чего-то металлического. Алиса прислонилась к холодной стойке бара, пытаясь использовать её как якорь в этом бушующем море из звука и света. Отражение в зеркале за полками с бутылками уже не казалось таким отчуждённым — теперь это была она сама, но застрявшая в кривом зеркале чужой реальности.

Крис растворилась в толпе почти мгновенно, унесённая встречным потоком знакомых лиц и восторженных возгласов. Перед исчезновением она крикнула Алисе на ухо: «Держись тут, я покружусь, познакомлюсь с нужными людьми! Не убегай!» И скрылась, оставив Алису одну на крошечном островке относительной статичности.

Оставшись без своего гида-проводника, Алиса почувствовала себя ещё более оголённой. Она втянула голову в плечи, инстинктивно приняв защитную позу, которую так часто занимала в переполненном лифте или в метро в час пик. Но здесь не было правил общественного транспорта. Здесь царил иной закон — закон притяжения взглядов, громкости смеха, уверенности позы.

Она начала наблюдать. Сначала бегло, скользя взглядом по поверхностям, как делала это, анализируя фасад здания. Но постепенно её профессиональный, аналитический ум включился, пытаясь систематизировать хаос, найти в нём структуру. Это стало её щитом.

Население. «Золотая молодёжь». Это не просто клише из светской хроники, это точная биологическая и социологическая классификация. Она делила их на виды:

Самцы-демонстраторы: в идеально сидящих рубашках с расстёгнутыми на две пуговицы воротами, с дорогими, но нарочито простыми часами на запястьях. Они стояли группами, слегка раскачиваясь в такт басу, но не танцевали. Их танец заключался в жестах: размашистых, указывающих на что-то (возможно, на свои невидимые активы), в похлопываниях по плечу, в оценивающих взглядах, скользящих по женским фигурам. Их смех был громким, но каким-то пустым, как эхо в бетонном колодце.

Самки-экземпляры: это было настоящее буйство красок и форм. Девушки в платьях, которые казались нарисованными на теле светящейся краской. Кожа, сияющая от хайлайтера и пота, искусственные ресницы, отбрасывающие на скулы паутину теней при каждом мигании разноцветных софитов. Они двигались с нарочитой, почти агрессивной грацией, их тела извивались в сложных, заученных паттернах. Их взгляды, быстрые и цепкие, постоянно сканировали пространство, оценивая друг друга и ловя на себе мужские взгляды. Их смех был выше, визгливее, и в нём слышался не столько искренний восторг, сколько сигнал: «Смотрите, я веселюсь! Я дорогая и доступная!».

Хищники в тени: по краям зала, в полумраке у входов в VIP-зоны, стояли другие мужчины. Постарше, в более дорогих и консервативных костюмах. Они почти не двигались. Их лица были масками холодной наблюдательности. Они не пили из бокалов, а медленно потягивали что-то тёмное из толстостенных стаканов. Их глаза, словно радары, обшаривали толпу, выискивая не просто красотку, а что-то особенное: уязвимость, амбицию, наивность. От них веяло такой спокойной, неоспоримой силой, что Алисе становилось не по себе.

Архитектура и среда. Её профессиональный взгляд цеплялся за детали, пытаясь понять логику этого безумия.

Акустика: специально рассчитанная на диссонанс. Низкие частоты (бас) подавляли всё, выбивая мысли, заставляя вибрировать внутренности. Средние частоты (голос, мелодия) тонули, создавая ощущение, что все кричат, но никто не слышит. Это было пространство, где вербальное общение было бессмысленно, где царил язык тела и взглядов.

Свет: не освещал, а ослеплял и расчленял. Резкие лучи лазеров выхватывали из темноты фрагменты: чью-то руку с бокалом, уголок улыбки, изгиб шеи, а затем бросали их обратно в небытие. Невозможно было увидеть человека целиком, только детали, как в калейдоскопе. Это создавало ощущение мимолётности, нереальности происходящего.

Воздух: густой, сладковатый от ароматизированного тумана, с примесью дорогого парфюма, пота и подгоревшего от лазеров озона. Дышать им было тяжело, он словно обволакивал лёгкие сиропом.

Алиса видела, как Крис вписалась в этот мир, как рыба в воду. Она видела, как подруга смеётся, запрокинув голову, как ловко парирует чьи-то шутки, как её яркое платье мелькает в самой гуще танцпола, притягивая взгляды. Крис была частью этого орнамента, одним из ярких, уверенных мазков. А она, Алиса, была посторонним наблюдателем, прижавшимся к барьеру. Она чувствовала себя невидимкой, и в то же время ей казалось, что её бледность, её замершая поза, её широко открытые глаза кричат о её чужеродности громче любого смеха.

Кто-то толкнул её сзади, пробираясь к бару. Мускулистое предплечье в манжете от рубашки задело её обнажённое плечо. Контакт был мимолётным, но от него Алиса вздрогнула, как от удара током. Мужчина даже не обернулся, извиниться. Она была для него просто препятствием, частью интерьера.

Внутри поднялась знакомая волна — желание сбежать. Вернуться домой, в тишину, снять это душащее платье, стереть макияж, заварить чай и открыть рабочий файл. Там был порядок. Там были понятные правила: чертёж либо точен, либо нет. Смета либо сходится, либо нет. Здесь же всё было зыбко, субъективно, построено на намёках, игре и сиюминутном впечатлении.

Она уже было потянулась к сумочке, чтобы написать Крис смс, но остановила себя. Вспомнила слова подруги: «Просто чтобы знать, что оно существует». Нет. Она уже не могла просто «знать». Она была внутри. И чтобы выжить, нужно было не просто наблюдать. Нужно было… адаптироваться. Найти свою нишу в этой экосистеме.

Она сделала ещё один глоток коктейля. На этот раз вкус показался ей менее враждебным. Она перевела взгляд с толпы на бармена — молодого парня с ирокезом и сосредоточенным лицом, который с виртуозной скоростью смешивал напитки. Его движения были точны, экономны, почти механистичны. В этом хаосе он был островком понятного ей ремесла. Он что-то строил. Создавал маленькие, совершенные составы из жидкостей, льда и трав. Это она могла понять.

Алиса развернулась, оперлась на бар локтями, уже не прячась, а занимая позицию. Она решила играть роль, которую знала лучше всего: роль критика. Холодного, стороннего оценщика. Она смотрела на танцующих, и её мозг автоматически отмечал: «Неустойчивая поза, центр тяжести смещён», «Движения не скоординированы, ритм не пойман», «Эта группа движется как стадо, подчиняясь не музыке, а стадному инстинкту».

Именно в этот момент, когда она наконец нашла для себя хоть какую-то внутреннюю точку опоры, её взгляд снова — уже намеренно? — скользнул в ту сторону, откуда за несколько минут до этого пришёл тот изучающий взгляд. Он всё ещё был там.

Мужчина стоял чуть в стороне от самой плотной толпы, прислонившись к колонне, обитой чёрным бархатом. Он не был похож на «демонстраторов». На нём была тёмная рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывавшая предплечья с чёткими прожилками сухожилий. Дорогие, но потрёпанные часы. Он не раскачивался, не жестикулировал. Он просто стоял, держа в руке низкий бокал с тёмной жидкостью, и смотрел. Не на толпу, а конкретно на неё. Его взгляд не был наглым или похотливым. Он был… заинтересованным. Как будто он рассматривал не женщину у бара, а сложную схему, необычный архитектурный проект, который никак не вписывается в окружающий ландшафт.

Алиса почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Но на этот раз она не отвела глаз. Её внутренний критик включился на полную мощность. «Поза уверенная, но не расслабленная. Стоит, опираясь на колонну, но не для поддержки, а чтобы контролировать пространство вокруг. Взгляд слишком прямой для пьяного. Целеустремлённость. Опасность».

Они смотрели друг на друга через ползала, разделённые мигающим светом и клубами тумана. Это был немой диалог двух наблюдателей, двух хищников, ещё не решивших, враги они или… что-то иное.

Вдруг он едва заметно улыбнулся. Не широко, а одним уголком рта. Как будто прочёл её мысли об «опасности». Затем медленно, не торопясь, оторвался от колонны и сделал первый шаг в её направлении.

И тут же, будто по какому-то сигналу, между ними прошла целая вереница танцующих, на мгновение скрыв его из виду. Когда пространство снова очистилось, его уже не было на прежнем месте.

Алиса напряглась, её пальцы вцепились в край барной стойки. Она быстро осмотрела пространство вокруг себя. Его нигде не было видно. Он исчез. Но ощущение, что он где-то рядом, что этот взгляд всё ещё скользит по её коже, не исчезло. Оно стало ещё острее.

Теперь она была не просто наблюдателем в чужом мире. Она стала объектом чьего-то пристального, необъяснимого внимания. Островок безопасности у бара перестал быть безопасным. Она стояла на открытом пространстве, и чувствовала себя не невидимкой, а мишенью.

Её первоначальная паника сменилась странным, холодным возбуждением. Адреналин заструился по венам, заставив сердце биться чётко и громко, даже сквозь грохот басов. Она больше не хотела сбегать. По крайней мере, не сейчас. Сейчас она хотела понять. Кто он? Зачем? И что он будет делать дальше?

Она медленно выпрямилась, отодвинула почти допитый коктейль и скрестила руки на груди. Её поза больше не была защитной. Она стала выжидательной. Готовой. Впервые за этот вечер, страх отступил, уступив место острому, лезвийно-тонкому любопытству.

Чужой мир больше не просто оглушал её. Он начинал с ней диалог. И следующий ход, она чувствовала, будет за ним.

Глава 5

Чувство, что за ней наблюдают, не покидало Алису ни на секунду. Оно было похоже на легкое давление в затылке, на смутное ощущение тепла на коже, обращенной в ту сторону, откуда он исчез. Она стояла у бара, стараясь дышать ровно, но каждый нерв был натянут, как струна. Её взгляд, тренированный годами выискивать диссонанс в симметрии, теперь бессознательно сканировал толпу, выискивая не хаос, а конкретную угрозу — или вызов.

И он появился не спереди, а сбоку. Словно материализовался из самого шума и полумрака.

— Судя по выражению лица, ваш коктейль вам либо не нравится, либо вы ждёте, пока он превратится в архитектурный эскиз.

Голос прозвучал прямо у её уха, низкий, бархатистый, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которая прорезала гул музыки, не требуя повышать тон. Алиса не вздрогнула — она замерла. Потом медленно, с преувеличенным спокойствием, повернула голову.

Он стоял так близко, что она различала фактуру ткани его рубашки — дорогой хлопок, мягкий, но неглаженый. Запах — не парфюм, а смесь дорогого мыла, свежего пота и чего-то тёплого, древесного, вроде кожи и сигарного дыма. Он не нависал, но его рост и ширина плеч создавали ощущение, что он занимает всё пространство вокруг.

Это был тот самый взгляд с колонны. Вблизи он оказался ещё более… конкретным. Лицо не классически красивое, а собранное из резких, не до конца приглаженных черт: тёмные брови, почти сросшиеся на переносице, создававшие вечное выражение лёгкой насмешки или сосредоточенности; прямой, с едва заметной горбинкой нос; твёрдый подбородок с ямочкой. Но главное — глаза. Не просто тёмные. А глубокие, как колодец в безлунную ночь, с золотистыми искорками где-то на дне. И в них сейчас горел тот самый неподдельный, аналитический интерес, который она почувствовала издалека.

«Самоуверенный красавец» — слишком просто. Перед ней стоял хищник, который уже принял решение о нападении, но решил для начала поиграть с добычей.

Алиса заставила себя улыбнуться. Не широко, а тем уголком губ, которым улыбалась сама себе, находя ошибку в чужом чертеже.

— Я жду, пока бармен нарисует на пенке портрет Ле Корбюзье. Пока не очень получается, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно, почти холодно. — А вы… судя по тому, что вы не танцуете и не кричите, вы либо ждёте кого-то, либо оцениваете ликвидность активов в этом помещении.

Его брови чуть приподнялись. В золотистых искорках промелькнуло одобрение. Первый выпад парирован. Не без укола.

— Второе ближе. Но активы здесь, в основном, амортизируются с катастрофической скоростью. — Он сделал шаг ближе, теперь между ними оставалось не больше полуметра. Он слегка наклонил голову, изучая её лицо. — Вы — свежий актив. Неучтённый. Откуда?

Вопрос был задан с такой бесцеремонной прямотой, что это обезоруживало. Он не спрашивал «Как вас зовут?» или «Можно вас пригласить?». Он требовал контекст, происхождение.

— Из мира, где люди задают вопросы, начиная со слова «извините», — парировала Алиса, отхлебнув из бокала, чтобы руки были заняты.

— «Извините», — без тени смущения повторил он, и в его голосе зазвучала откровенная насмешка. — Извините, но вы здесь выглядите как аскет на оргии. Это нарочно? Часть имиджа? Или вам действительно настолько неинтересно всё, что здесь происходит?

Его слова били точно в цель. Они были грубы, но не ложны. Именно так она себя и чувствовала. И это злило.

— Мне неинтересна дешёвая имитация веселья, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Шум, чтобы заглушить тишину собственных мыслей. Движения, чтобы скрыть отсутствие цели. Всё это… — она жестом очертила пространство клуба, — очень плохой дизайн. Шумно, тесно, безвкусно и совершенно нефункционально для чего-либо, кроме забытья.

Он слушал её, и его насмешливое выражение понемногу менялось. В нём появилось что-то вроде уважительного любопытства учёного, наткнувшегося на новый, противоречащий всем законам, феномен.

— «Нефункционально», — повторил он за ней, растягивая слово. — Интересное слово. А что, по-вашему, было бы функционально для… забытья?

— Тишина, — отрезала Алиса. — И одиночество. Они куда эффективнее.

— О, — он кивнул, и его губы снова тронула эта едва заметная, кривая улыбка. — Значит, вы пришли в самое шумное место в городе, в платье, которое, простите за прямоту, создано для того, чтобы его снимали, для того, чтобы практиковать тишину и одиночество. Глубокая философия. Или просто плохая логистика.

Алиса почувствовала, как жар от гнева и смущения поднимается к её щекам. Он говорил о её платье. Смотрел на него. На неё в нём.

— Логистика, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — это моя сильная сторона. Я, например, логистически вычислила, что вы подошли ко мне не потому, что я вам понравилась, а потому что я — единственный человек в радиусе двадцати метров, который на вас не смотрит с благосклонной готовностью. Вы не охотитесь за лёгкой добычей. Вам нужен вызов. Так вот, мистер…?

— Матвей, — представился он, не предлагая руку. Просто констатировал факт.

— Так вот, Матвей, — продолжила Алиса, и её голос приобрёл стальные нотки. — Я — не вызов. Я — закрытая территория. «Посторонним вход воспрещён». Вы ошиблись объектом.

Он засмеялся. Настоящим, тихим смехом, который, казалось, шёл из самой глубины груди. Звук был тёплым и опасным.

— «Закрытая территория», — прошептал он, и его взгляд медленно, словно физически, провёл по линии её шеи, обнажённого плеча, изгиба руки. — С табличками, колючей проволокой и пропускным режимом? Интересно. А что охраняют так тщательно? Сокровища? Или пустое место?

Это был следующий выпад, ещё более личный, ещё более наглый. Он проверял границы, пытаясь спровоцировать её либо на гнев, либо на смущение.

Алиса взяла свой бокал и медленно, глядя ему в глаза, допила остатки коктейля. Поставила пустой стакан на стойку с лёгким, но отчётливым стуком.

— И то, и другое, — сказала она с ледяной вежливостью. — Но для того, чтобы это выяснить, нужно получить допуск. А его выдаёт только один человек. Я. И я его не выдаю незнакомцам, которые делают карьеру на том, чтобы тыкать палкой в диких животных в зоопарке, надеясь на реакцию. Мне жаль разочаровывать, но я не дикое животное. Я смотритель. И сеанс для вас окончен.

Она собралась развернуться и уйти — к туалету, к выходу, куда угодно, — но его рука, быстрая и точная, легла ей на запястье. Прикосновение было не грубым, но неотвратимым. Его пальцы были тёплыми, сильными, с шершавой кожей на подушечках — не руки праздного бездельника.

— Смотритель, — повторил он, не отпуская её. Его голос потерял насмешливые нотки, стал тише, но плотнее. — А кто обитает в вашем зоопарке, смотритель? Одна только тоска по морю? Или там ещё что-то водится?

Алиса замерла. От его прикосновения по руке побежали мурашки, противные и одновременно щекочущие. Как он узнал? Как он мог…? И тут её взгляд упала на её же сумочку, лежащую на барной стойке. Из полуоткрытого клапана выглядывал край её паспорта. А на нём… наклейка. Глупая, детская наклейка с дельфином на фоне бирюзовой волны. Она наклеила её пять лет назад, вернувшись с того самого моря, и не могла заставить себя отодрать.

Он проследил за её взглядом и едва заметно кивнул. Так, значит, не магия. Просто наблюдательность. Ещё более унизительно.

— Отпустите, — сказала она ровным, безжизненным голосом, в котором не осталось ни колкости, ни страха. Только требование.

Он посмотрел на свою руку, сжатую вокруг её запястья, как бы удивляясь, что она там оказалась. Потом медленно разжал пальцы. Но не отодвинул руку. Она продолжала висеть в воздухе между ними, как невысказанное продолжение фразы.

— Простите, — сказал он, и впервые в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то другое. Что-то вроде извинения за вторжение, но не за сам интерес. — Я перешёл границу. Но знаете, в чём проблема с закрытыми территориями?

Алиса молчала, чувствуя, как пульс бьётся в том месте, где секунду назад были его пальцы.

— Проблема в том, — продолжил он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались её уха, и его дыхание, пахнущее дорогим виски, обожгло кожу, — что самые интересные вещи всегда находятся именно там. За табличкой «Вход воспрещён». И люди вроде меня… мы не умеем проходить мимо таких табличек. Мы их считаем личным приглашением.

Он выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах плясали те самые золотистые искры — азарт охотника, нашедшего достойную дичь.

— Наслаждайтесь тишиной, Алиса, — сказал он её имя так, будто знал его всегда, и, не дожидаясь ответа, развернулся и растворился в толпе, оставив её одну с пустым бокалом, колотящимся сердцем и ощущением, что на её тщательно выстроенные баррикады только что обрушился шквал.

Она стояла, прислонившись к стойке, пытаясь отдышаться. Внутри всё перевернулось. Её острые, колкие фразы казались теперь жалкой самозащитой. Его же слова, грубые и точные, резали прямо по живому, обнажая ту самую уязвимость, которую она так тщательно прятала.

Он не просто подошёл. Он провёл разведку боем. И отступил, чтобы перегруппироваться. Она это понимала. Это было не поражение с его стороны. Это была пауза.

И самое ужасное, самое непростительное было то, что, несмотря на весь гнев, на всю ярость от этой наглости, где-то в глубине, под слоями страха и раздражения, что-то дрогнуло. Что-то откликнулось на этот вызов. Не женская часть её, а та самая, что любила решать сложные задачи, распутывать клубки противоречий.