Шпильками по самомнению

Он был сложной задачей. Опасной, непредсказуемой, отталкивающей. И чертовски интересной.

Алиса взяла сумочку, сунула паспорт с дурацкой наклейкой глубоко внутрь и с силой застегнула молнию. Ей нужно было найти Крис. Нужно было уйти. Сейчас же.

Но когда она отошла от бара и начала пробираться сквозь толпу, её взгляд сам искал в полумраке высокую, уверенную фигуру в тёмной рубашке. И она поймала себя на мысли, что надеется его не увидеть. Или надеется увидеть. Она уже не могла различить.

Одно было ясно: тишина и одиночество, о которых она говорила с такой надменностью, были навсегда нарушены. В них теперь звучало эхо его голоса и оставался след его прикосновения на коже.

Глава 6

Найти Крис в этом водовороте оказалось задачей невозможной. Алиса пробиралась сквозь толпу, и каждый мимо проходящий мужчина казался ему. Каждый взгляд, скользнувший по её обнаженному плечу, отзывался эхом его прикосновения к запястью. Она чувствовала себя глупо, уязвимо и чертовски зло. Зло на него, на его самоуверенность, на то, как легко он прочитал её и нарушил её границы. И зло на себя — за ту дрожь, что пробежала по спине, когда он наклонился к её уху.

Музыка сменилась. Глухой, пульсирующий техно уступил место чему-то более ритмичному, чувственному, с навязчивым басовым синтезатором и приглушёнными женскими вокалами. Толпа на танцполе сгустилась, движения стали менее резкими, более плавными, почти обволакивающими.

Алиса остановилась на краю, пытаясь сориентироваться. И тут она увидела её. Крис. В самом центре, окруженная кольцом восхищенных поклонников, она отплясывала с таким безудержным весельем, будто родилась здесь. Поймать её взгляд было нереально.

«Ладно, — подумала Алиса с горькой решимостью. — Подожду здесь. Она скоро устанет или вспомнит обо мне».

Она прислонилась к колонне, той самой, у которой он стоял. Ирония ситуации заставила её сжаться. Она закрыла глаза, пытаясь абстрагироваться от шума, от давящей жары, от липких взглядов. Внутри неё бушевала буря: оставаться или уйти одной? Уйти означало признать поражение, показать, что он её спугнул. Остаться… остаться было опасно.

Она открыла глаза. И увидела его.

Он двигался сквозь толпу к ней не прямо, а по диагонали, обходя группы, словно вода, огибающая камни. Его взгляд был прикован к ней, и в нём не было уже ни насмешки, ни аналитического интереса. Был чистый, неразбавленный вызов. И предвкушение.

Алиса инстинктивно выпрямилась, оторвавшись от колонны. Бежать? Но куда? Сквозь эту толпу он настигнет её за три секунды. И бегство снова будет выглядеть как капитуляция.

Он остановился перед ней, не касаясь, но его тело было так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло.

— Смотритель, — сказал он, и его голос, казалось, прорезал музыку без усилий. — Вы отлучились со своего поста. Непорядок.

— И что, вы патруль? — бросила она, пытаясь звучать резко, но её голос слегка дрогнул.

— Нет. Я — тот, кто игнорирует таблички, — он улыбнулся, и это была не кривая усмешка, а медленная, уверенная улыбка, от которой у неё похолодело в животе. — А сейчас я приглашаю вас танцевать.

— Я не танцую, — автоматически выпалила она.

— Все танцуют, — парировал он. Просто одни — ногами. Другие — глазами. Вы только что оттанцевали целую симфонию страха и любопытства. Давайте продолжим. На более традиционном поле боя.

И прежде чем она успела что-то возразить, его рука легла на её талию. Не на запястье, а именно на талию, чуть выше того места, где заканчивался шёлк платья и начиналась голая кожа. Прикосновение было твёрдым, властным, не оставляющим сомнений в намерениях. Другой рукой он взял её руку, но не для нежного объятия, а скорее как фехтовальщик берёт руку противника перед поединком.

Он не спросил. Он начал вести.

И это не был танец. Это была битва.

Такт первый: Наступление. Он двинулся первым, введя её в ритм резким, уверенным шагом. Его тело было неожиданно пластичным и сильным. Он не просто раскачивался — он контролировал пространство вокруг них, создавая своим корпусом невидимый щит от толпы. Алиса сопротивлялась, её тело было скованным, деревянным. Она пыталась отстраниться, но его рука на талии была как стальной обруч. Она пыталась отвести взгляд, но он приковал её к себе, его тёмные глаза требовали участия.

— Расслабьтесь, — его губы почти коснулись её виска. — Вы боретесь с музыкой. А надо её использовать.

— Я не хочу её использовать! — прошипела она в ответ, но её ноги, предательски, уже начали подчиняться ритму, который он задавал.

Такт второй: Парирование. Он почувствовал её слабое подчинение и усилил натиск. Его движения стали более сложными, требующими ответа. Он кружил её, то приближая так, что её грудь касалась его груди, а дыхание смешивалось в едином горячем облаке, то отдаляя на почтительную, но мучительную дистанцию. Каждое прикосновение было чётким, намеренным. Его бедро, на мгновение прижатое к её бедру. Его рука, скользящая по её спине, чувствуя каждый позвонок под тонким шёлком. Алиса пыталась отвечать тем же — её свободная рука легла ему на плечо, но не для нежности, а чтобы оттолкнуть, чтобы создать дистанцию. Но вместо этого её пальцы впились в плотную мышцу под рубашкой, ощутив её силу. Это было не отталкивание. Это было признание его физического присутствия.

Химия, о которой предупреждала Крис, оказалась не метафорой. Это была физическая реальность. Волна жара, не имеющая ничего общего с духотой клуба, накатывала на неё каждый раз, когда их тела соприкасались. В груди что-то сжималось, а в низу живота закручивался тугой, стыдный узел желания. И это злило её до безумия. Она ненавидела эту потерю контроля. Ненавидела его за то, что он это вызывает.

— Получается, — сказал он, и его голос был густым, как мёд. Его губы почти коснулись её уха, и она почувствовала его дыхание на мочке. — Когда перестаёшь сопротивляться.

— Я не перестану, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней убеждённости. Он заставлял её двигаться, заставлял её тело отвечать на его вызов, и с каждым тактом её воля таяла, как лёд под паяльной лампой.

Такт третий: Сближение. Музыка снова изменилась, став медленнее, интимнее. Бас бился, как большое, ленивое сердце. Толпа вокруг сгустилась ещё больше, и пространство между ними исчезло. Теперь они танцевали, практически обнявшись. Его рука с её талии переместилась ниже, на спину, прижимая её к себе. Её грудь была прижата к его груди, и она чувствовала биение его сердца — учащённое, мощное, синхронное с её собственным бешеным пульсом. Его щека почти касалась её щеки. Она могла разглядеть каждую пору на его коже, каждую тёмную ресницу. Его запах окутал её с головой, смешался с её собственным, создав новую, интимную смесь.

Она задыхалась. Но не от нехватки воздуха. От близости. От этой невыносимой, животной близости, против которой её ум был бессилен. Её руки, которые должны были отталкивать, обвились вокруг его шеи, будто ища опоры. Их взгляды встретились, зацепились. В его глазах уже не было насмешки. Там бушевал огонь, тёмный, всепоглощающий, и она видела в нём своё собственное отражение — испуганное, разгорячённое, потерянное.

— Что охраняешь, Алиса? — прошептал он, и его губы почти коснулись её губ. Голос был хриплым, лишённым всякой игры. Это был прямой, грубый вопрос. — Себя? От чего?

Она не ответила. Не могла. Её губы сами приоткрылись, чтобы вдохнуть воздух, и это движение было похоже на приглашение. Он видел это. Его взгляд упал на её губы, и в нём вспыхнуло что-то первобытное, хищное.

Такт четвёртый: На грани. Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, отвернуться, сбежать. Но она замерла, парализованная этим моментом, этой неотвратимостью. Его губы были в сантиметре от её. Она чувствовала их тепло. Музыка, толпа, весь мир сузились до этой точки контакта, который вот-вот должен был произойти.

И в этот момент, сквозь туман желания и страха, в её мозгу сработал аварийный предохранитель. Вспышка рациональности, ясная и холодная, как лезвие. «Кто он? Никто. Охотник. Ты — добыча. Это игра. И ты проигрываешь, поддаваясь».

Она резко, со всей силы, надавила ладонями на его грудь, отталкивая его. Не ожидавший такого резкого сопротивления, он отступил на полшага, и его объятие ослабло. В его глазах мелькнуло удивление, а затем — тёмное, обжигающее разочарование.

— Я сказала — нет, — выдохнула она, и её голос был хриплым от натуги и невысказанных эмоций.

Он смотрел на неё, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, он боролся с собой, с инстинктом, который требовал просто взять то, что было так близко. Но через мгновение его лицо снова стало непроницаемой маской. Он медленно кивнул.

— «Нет», — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Пока что.

Он отпустил её. Физически. Но пространство между ними оставалось заряженным, как поле после грозы.

— Смотритель, вы отлично держите оборону, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые насмешливые нотки, но теперь в них слышалось напряжение. — Но помните: осада — это тоже тактика. И у осаждающих больше времени.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и, так же уверенно, как и пришёл, растворился в толпе, оставив её одну посреди танцпола, дрожащую, с разгорячённой кожей, с губами, которые всё ещё ждали прикосновения, и с бешеной, всепоглощающей яростью, направленной и на него, и на себя саму.

Она стояла, пытаясь отдышаться, чувствуя, как её ноги подкашиваются. Музыка, свет, толпа — всё это снова обрушилось на неё, но теперь оно казалось плоским, фальшивым, жалкой пародией на ту бурю, что только что пронеслась между ними.

«Это битва, а не танец». Теперь она понимала это буквально. И первый раунд, как ей казалось, она выиграла, отстояв свой поцелуй. Но почему же тогда она чувствовала себя не победителем, а раненым солдатом на поле, залитом дымом и адреналином? Почему каждая клеточка её тела кричала не об облегчении, а о прерванном движении, о неслучившемся…

Она с силой тряхнула головой, отгоняя мысли. Нужно было найти Крис. Нужно было уйти. Сейчас же. Пока эта «осада», о которой он говорил, не превратилась в полноценный штурм, против которого у неё, она чувствовала, может и не найтись сил.

Она пробилась сквозь толпу, её движения были резкими, угловатыми. Её тело, только что такое податливое в его руках, снова стало своим — напряжённым, скованным, но уже навсегда изменившимся. Оно помнило. И она ненавидела это воспоминание почти так же сильно, как жаждала его повторения.

Глава 7

Алиса пробивалась к выходу с танцпола, как раненый зверь продирается сквозь чащу. Каждое случайное прикосновение к её коже — от толкающегося плеча, от чьей-то скользящей руки — заставляло её вздрагивать, потому что её нервы были оголены, а память тела всё ещё хранила отпечаток его ладоней. Его запах, смесь кожи, мыла и чего-то дикого, казалось, въелся в её платье, в её кожу. Она пыталась стряхнуть его с себя, но он висел вокруг, как невидимый шлейф.

Она наконец вырвалась на относительно свободное пространство у стены, ведущей к гардеробу и выходу. Опираясь о прохладную бетонную поверхность, она закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. «Дыши. Просто дыши. Он всего лишь наглый тип. Он ушёл. Всё кончено».

Но оно не кончилось. Она знала это. Чувствовала это в каждом нервном окончании.

— Похоже, смотритель сбежал с поста окончательно.

Голос прозвучал прямо перед ней. Он не подошёл — он просто возник, словно материализовался из самой тени у стены. Алиса открыла глаза. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы брюк. На его лице не было ни напряжения после их танца, ни той первобытной ярости, что мелькнула в его глазах, когда она оттолкнула его. Было спокойное, почти ленивое выражение человека, который контролирует ситуацию настолько, что может позволить себе роскошь терпения. Это спокойствие обожгло её сильнее любой насмешки.

— Я иду домой, — сказала она, пытаясь обойти его. — Игра окончена. Вы проиграли.

— Игра? — Он приподнял бровь, слегка отступив, чтобы снова оказаться на её пути, но не касаясь её. — Это была не игра, Алиса. Это была… рекогносцировка. А теперь, когда я оценил оборону, предлагаю перейти к переговорам. В более комфортных условиях.

Он жестом указал куда-то наверх, в сторону лестницы с бархатным ограждением, куда вели только избранные. Там, за полупрозрачными ширмами, мерцал приглушённый, золотистый свет, и силуэты двигались медленно, почти недвижно, в полной тишине, недоступной для рёва зала.

— VIP-ложа, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали отчётливые нотки того, что Алиса прочитала как снисходительность. Не злая, не нарочитая. Та самая, естественная снисходительность человека, который привык, что его мир — с отдельным входом, тишиной и лучшим алкоголём — является конечной целью для всех остальных. — Там можно поговорить. Не кричать. Выпить чего-то стоящего, а не этого коктейля из жидкого льда и пищевых красителей. И… продолжить наш разговор.

Он сказал «продолжить наш разговор», но его взгляд, медленно скользнувший от её глаз к губам и ниже, к вырезу платья, говорил совершенно о другом. Он предлагал не беседу. Он предлагал приватность. Уединение. Ту самую «тишину», о которой она так высокомерно заявляла у бара. Но только на его условиях. В его клетке.

И это было последней каплей. Всё, что накопилось за этот вечер — унижение от его проницательности, ярость от потери контроля на танцполе, стыд от собственного отклика, страх перед этой чужеродной силой, что притягивала и отталкивала одновременно — всё это сконцентрировалось в одну точку. В этом предложении. В этом тоне.

Он смотрел на неё, ожидая. Ожидая, что она поймёт оказанную честь. Что её сопротивление — всего лишь кокетливый ритуал, предваряющий неизбежную капитуляцию. Что слова «подняться в VIP» являются магическим заклинанием, против которого не устоит ни одна женщина в этом клубе, да и, пожалуй, в этом городе.

Алиса выпрямилась во весь свой невысокий рост. Она подняла подбородок. И когда она заговорила, её голос был тихим, но настолько острым и холодным, что, казалось, разрезал шум вокруг, как лезвие по шёлку.

— Вы знаете, Матвей, — начала она, растягивая слова, — я весь вечер пыталась понять, что же во всём этом… — она жестом очертила пространство клуба, включая и его, — …меня так отталкивает. И я наконец поняла.

Он слегка склонил голову набок, с любопытством ожидая продолжения. Уверенность всё ещё читалась в его позе.

— Это не шум. Не безвкусица. Даже не ваша наглая самоуверенность, — продолжила она, и с каждым словом её голос становился всё тише и отчётливее. — Это — абсолютная, тотальная нефункциональность. Бессмысленность. Вот этот ваш VIP… это же просто клетка получше. Та же игра, те же лица, тот же обмен циничными шутками и оценка друг друга по цене часов на запястье. Только без музыки, чтобы не мешало считать чужие деньги. Вы предлагаете мне перейти из одного отсека этого корабля дураков в другой, чуть более обитый бархатом. И считаете это предложением, от которого нельзя отказаться.

Она видела, как по его лицу прошла тень. Не гнева, а скорее удивления, что кто-то вообще может смотреть на его мир под таким углом. Но он быстро взял себя в руки.

— Вы слишком много анализируете, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая раздражённая нотка. — Иногда нужно просто позволить себе… получить удовольствие. Без чертежей и смет.

— «Получить удовольствие», — передразнила она его, и её губы искривились в гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой. — По вашим правилам. На вашей территории. За ваш счёт. Я правильно поняла схему? Вы — великодушный завоеватель, а я — побеждённая провинция, которой оказана честь принять вашу культуру? Спасибо, конечно. Но у меня на родине, знаете ли, свои обычаи. И один из них — не заходить в клетки к незнакомым хищникам, даже позолоченные.

Он замер. Его уверенность наконец дала трещину. В его глазах промелькнуло что-то похожее на холодную ярость. Он привык к сопротивлению, но не к такому — не к уничтожающему, презрительному анализу, который низводил всё его могущество, все его преимущества до уровня жалкой, пошлой схемы.

— Вы очень резки для человека, который пять минут назад дрожал у меня на руках, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучала опасная мягкость.

Удар был ниже пояса, и он попал точно. Алиса почувствовала, как кровь приливает к лицу. Но вместо того чтобы смутиться, она воспользовалась этой яростью, как топливом.

— Дрожала не я, — выдохнула она, делая шаг навстречу ему, так что между их лицами осталось сантиметров двадцать. — Дрожала химия. Адреналин. Физиология. Дешёвые трюки, на которые ведутся те, кому нечем больше заняться. Но мой разум, Матвей, мой разум не дрожал ни секунды. И он сейчас говорит мне, что вы — скучный, предсказуемый тип, который думает, что все замки открываются одним ключом — толстой пачкой купюр и намёком на исключительность. Но мой замок, — она ткнула себя пальцем в грудь, — сложнее. Он требует пароля. А пароль у вас явно не тот.

Она видела, как его челюсти сжались. Жилы на шее напряглись. Он был на грани. Ещё одно слово — и он мог схватить её, сказать или сделать что-то непоправимое. И часть её, та самая, что ещё пылала от их танца, почти желала этого — грубого, прямого столкновения, которое снесёт все эти словесные декорации.

Но он был не из тех, кто теряет контроль на публике. Он вдохнул, выдохнул, и маска холодного превосходства снова скользнула на его лицо, хоть и с заметными трещинами.

— Я предлагал вам подняться, — сказал он ледяным тоном, в котором уже не было и тени прежней бархатистой игривости. — Вы предпочли остаться внизу. Ваш выбор. Надеюсь, общество пьяных студентов и офисных клерков, мечтающих разбогатеть, доставляет вам больше интеллектуального удовольствия.

Это была попытка ударить в ответ, принизить её мир. Но для Алисы это прозвучало как жалкое лепетание.

— О, ещё как, — сказала она с фальшивой сладостью в голосе. — По крайней мере, они честны в своих намерениях. И им не нужно прятаться за бархатные верёвки, чтобы чувствовать себя значительными. Они просто… живут. Пусть и глупо. А теперь извините. Мой «дешёвый коктейль» ждёт, а у меня завтра дедлайн в девять утра. Надо идти составлять сметы и чертить линии. Настоящие. А не те, что вы пытаетесь нарисовать в воздухе.

Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя головокружение от собственной дерзости и от адреналина, что лился в жилах. Она ждала, что он остановит её. Схватит за руку. Скажет что-то ещё.

Но он просто стоял. Молча. Она почувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, обжигающий, полный непрочитанной ярости и чего-то ещё… может быть, того самого неподдельного интереса, который теперь уже был отравлен её ядом.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась. Он всё ещё смотрел на неё. В полумраке его лицо казалось высеченным из тёмного гранита.

— И да, — бросила она через плечо, добивая, — про «дрожь». Запомните на будущее: иногда тело реагирует на угрозу. Это инстинкт самосохранения. А не приглашение.

На этот раз она ушла по-настоящему. Пробилась к гардеробу, судорожно нащупала в сумочке номерок, получила своё старое пальто и набросила его на плечи, как доспехи. Её руки дрожали, когда она застёгивала пуговицы. Но внутри бушевало ликование. Дикое, неконтролируемое. Она дала ему отпор. Не просто отказала — уничтожила. Снесла его спесь, его уверенность, его глупое предложение подчистую.

Почему же тогда, выйдя на холодный ночной воздух, который должен был освежить и успокоить, она почувствовала не облегчение, а пустоту? Почему её победа казалась такой… пирровой? Она оставила там, в том шумном аду, не просто наглого ухажёра. Она оставила часть самой себя — ту, что на танцполе откликнулась на его вызов не только гневом, но и чем-то другим. Чем-то тёмным, волнующим и абсолютно запретным.

И самое страшное было то, что, произнося свои убийственные финальные фразы, она видела в его глазах не разочарование. Она видела азарт. Тот же самый азарт охотника, который только что обнаружил, что его добыча не беззащитная овечка, а раненый волк, способный укусить до кости.

Осада, как он и сказал, только начиналась. И теперь она знала — осаждающая армия уже не будет играть в галантность. Она разозлила зверя. И зверь этого не забудет.

Глава 8

Холодный ночной воздух не принес облегчения. Он лишь заставил Алису осознать, насколько она разгорячена изнутри. Адреналин всё ещё гудел в ушах, смешиваясь с далеким, приглушённым гулом басов из клуба. Её руки в карманах пальца сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она шла, не видя направления, просто пытаясь физически удалиться от эпицентра взрыва, который только что произошел внутри неё.

«Дешёвые трюки… скучный, предсказуемый тип… клетка…» — её собственные слова эхом отдавались в голове, и с каждым повтором она чувствовала не гордость, а сжимающуюся в груди тревогу. Она перешла черту. Не ту, что отделяла вежливый отказ от грубости, а ту, что отделяет игру от войны. И теперь этот человек, этот Матвей, с его холодными, хищными глазами, больше не был просто назойливым кавалером. Он был противником. Опасным, оскорблённым и, судя по той ярости, что мелькнула в его взгляде, абсолютно беспощадным.

Она остановилась у края тротуара, глядя на мелькающие фары. Нужно было вызвать такси. Уехать. Забыть. Завтра будет дедлайн, работа, привычная, спасительная рутина, которая сметёт этот кошмарный вечер, как ластик — карандашный набросок.

«Если он вообще позволит забыть», — прошептал внутренний голос.

Она уже достала телефон, когда сзади раздался знакомый, ненавистно-бархатный голос, лишённый теперь всякой игривости, налитый сталью и льдом.

— Убегаете? Я не удивлён. Слова — это одно. А оставаться на поле боя, когда враг ещё не повержен, — совсем другое.

Алиса медленно обернулась. Он стоял в нескольких метрах, на ступеньках у входа в клуб. Свет неона выхватывал его из темноты: расстёгнутый ворот рубашки, руки, всё ещё засунутые в карманы, но теперь поза была не расслабленной, а собранной, как у боксёра перед раундом. Он спустился за ней. Не позволил ей просто уйти. Это уже было не преследование. Это было объявление о том, что игра окончена, и теперь начинается нечто настоящее.

— Что вам ещё от меня нужно? — спросила она, и её голос прозвучал устало. Вся энергия отповеди ушла, оставив после себя пустоту и холодную дрожь. — Вы уже всё сказали. Я всё сказала. Мы квиты.

— Квиты? — Он фыркнул и сделал шаг вперёд. Толчок охранника у входа пропустил его, и Матвей вышел на тротуар. — Мы не квиты, Алиса. Вы только что публично разобрали меня на запчасти, как дешёвую китайскую игрушку. Вы считаете, что на этом всё?

Он подходил ближе. Его шаги были неторопливыми, но неотвратимыми. Люди, выходящие из клуба, обтекали их, бросая любопытные взгляды на эту странную пару: разгневанного красавца и бледную девушку в старом пальто поверх вечернего платья.

— Я не считаю ничего, — сказала она, отступая на шаг, но тут же споткнулась о бордюр. — Я констатирую факт. Наш диалог исчерпан.

— О, нет, — он покачал головой, и на его губах появилась та самая кривая, безрадостная улыбка. — Он только начался. Видите ли, стервочки, которые кусаются так больно… они становятся интересными.

«Стервочка». Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, грубое, заряженное презрением и… чем-то ещё. Оно не было обычной оскорбительной браной. В его устах, произнесённое с этой хрипотцой, оно звучало почти как комплимент. Как признание её силы. Но в то же время оно низводило её до уровня раздражающей, но яркой самки, которую нужно приручить.

И это стало последней каплей. Той самой, что переполнила чашу. Всё, что она терпела этот вечер: его наглый подход, его властные руки на танцполе, его снисходительное предложение, его упрёк в «дрожи», и теперь это… это прозвище. Оно свело всю их сложную, мучительную химию, весь интеллектуальный поединок к примитивной животной схватке.

Что-то в Алисе щёлкнуло. Перегретый предохранитель наконец сгорел.

Она не думала. Она действовала.

Её рука сама потянулась к сумке. Она не искала там перцовый баллончик или ключи. Нет. Её пальцы нащупали то, что стало идеальным, почти поэтическим оружием в этот момент. Полный бокал. Тот самый «Мохито», который она заказала у бара после их разговора и так и не допила, когда он снова нашёл её. Холодный, с зелёными листиками мяты и долькой лайма, с конденсатом на стенках.