Инквизитор мне не пара

Она прищурилась, сосредоточившись. Легким движением пальцев она вытянула из воздуха несколько крошечных, похожих на золотую пыль, огоньков — духов домашнего очага с Алиады, миниатюрных светляков. Они с тихим жужжанием разлетелись по ветвям, усевшись среди иголок и загоревшись мягким, тёплым светом, от которого тёмно-зелёная хвоя заиграла изумрудными переливами. Затем она вспомнила заклинание малой иллюзии. На кончиках её пальцев закружились искры, и вот уже на крепких ветвях появились хрупкие, будто ледяные, фигурки драконов в полёте, крошечные серебряные колокольчики, звенящие от дуновения невидимого ветерка, и гирлянды из застывшего света, похожие на захваченное и растянутое в нити северное сияние.

Она настолько увлеклась, посылая одно за другим мелкие, почти инстинктивные заклинания украшения, что не заметила, как камин уже вовсю потрескивал, наполняя комнату живым теплом, а Джейкоб, закончив свои дела, уселся в большое кожаное кресло. Он не делал ни звука, просто наблюдал. Сидя в кресле, за его спиной, весело потрескивая поленьями, плясало яркое пламя, отбрасывая на его неподвижную фигуру длинные, пляшущие тени. Его взгляд был прикован к ней, к её сосредоточенному лицу, к лёгким, точным движениям рук, к волшебству, которое она творила так же естественно, как он дышал.

В его глазах не было былой насмешки или холодной оценки. Было глубокое, неотрывное внимание. Интерес охотника уступил место чему-то другому, более сложному. Он наблюдал за тем, как её магия — чужая, инопланетная, драконья — преображала простой кусок его мира, делая его прекрасным. И, возможно, впервые за этот вечер, Джейкоб Рейвенор видел не потенциальную угрозу или забавную диковинку, а просто женщину, целиком поглощённую творением красоты в его доме.

Глава 6

Оллиана закончила последний штрих — повесила на верхнюю ветку иллюзорную хрустальную звезду, которая светилась изнутри мягким сиянием, — и обернулась, удовлетворённая. И тут её взгляд встретился с его. Джейкоб сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на неё так пристально и молча, что она на мгновение растерялась. В его глазах не было прежней насмешки или холодной оценки, но было что-то не менее обезоруживающее — глубокая, спокойная внимательность. Как будто он только что прочитал в ней целую главу.

— Завораживающе, — произнёс он наконец, его голос был тихим, почти задумчивым. Он кивнул в сторону ёлки.

— Спасибо, — пробормотала Оллиана, внезапно смущённая. Она почувствовала странное желание отвести взгляд, но заставила себя удержать его. Он первым отвернулся, поднявшись и направившись к небольшой кухонной нише.

— Глинтвейн, — заявил он, доставая оттуда кастрюльку и бутылку тёмного вина. — Единственный новогодний ритуал, которому я следую неукоснительно.

Вскоре они расположились на уютном диване перед камином. Между ними стоял низкий столик, на котором дымилась кружка с ароматным напитком для каждого. Тёплый глинтвейн с корицей, гвоздикой и апельсином обжигал губы и приятно согревал изнутри, разнося по телу лёгкую, золотистую эйфорию. Оллиана прикрыла глаза, сделав глоток, и почувствовала, как напряжение последних недель — нет, месяцев — начинает понемногу отступать. Оно не исчезало, просто отодвинулось в тень, уступая место теплу огня, напитка и… странному ощущению безопасности в этом чужом доме.

С каждым новым глотком Джейкоб переставал казаться ей исключительно опасным. Суровые черты его лица смягчались отсветами пламени, глубокий голос звучал уже не как приказ, а как повествование. Она даже могла бы назвать его притягательным, если бы позволила себе такую мысль. На удивление, он оказался интересным собеседником. Без тени хвастовства, с суховатым юмором, он рассказывал забавные случаи из своей работы: о ведьме, которая пыталась подкупить его пирогами с волчьей ягодой; о провальной погоне за вором заклинаний через канализацию Мрачного города; о своём первом «клиенте», который оказался не колдуньей, а просто очень сердитой старой дамой с армией котов.

— Они тебя не боятся? — спросила Оллиана, укутываясь пледом, который он молча протянул ей ранее. — Ведьмы, я имею в виду. Зная, кто ты.

— Боятся, — откровенно ответил Джейкоб, вращая кружку в руках. — Но чаще ненавидят. И тот, и другой вариант делает их неосторожными. Страх и ненависть — плохие советчики в магии. Именно поэтому я всегда добиваюсь своего. — Он сказал это без гордости, просто как констатацию факта, и от этого его слова звучали ещё убедительнее.

Потом речь зашла о его прошлом. Он говорил обрывисто, словно перебирая старые, пыльные архивы. Он вырос на окраине одного из миров, где магия была не благом, а проклятием, привлекающим тьму. Его семья… Он замолчал, уставившись в огонь. Лицо его стало каменным.

— Их не стало из-за одного неверного решения. Из-за доверия к тому, кто казался безобидным, — его голос был ровным, но Оллиана уловила в нём ледяную, закалённую годами боль. — Я был слишком молод, чтобы что-то изменить. С тех пор я никому не доверяю «казалось». Я доверяю фактам. Инстинктам. И острию своего клинка.

Оллиана слушала, не шелохнувшись. В его словах не было жалости к себе, только холодная решимость, выкованная из утраты. Она вдруг поняла, что его охота на ведьм — это не просто работа или фанатизм. Это его крепость. Его способ защитить других от той же участи. Или, возможно, отомстить миру, который забрал у него всё.

Глинтвейн в её кружке закончился, а в комнате повисла тишина, наполненная потрескиванием поленьев. До полуночи, как показали старинные часы с кукушкой на стене, оставались считанные минуты.

— А твои друзья… — нарушил молчание Джейкоб, не глядя на неё. — Они для тебя как семья?

Вопрос прозвучал неожиданно прямо. Оллиана кивнула, глядя на отражение огня в своём пустом бокале.

— Да. Единственная, которая у меня осталась. Мы выросли вместе в Академии. Они… они всегда были рядом. Даже когда я совершала глупости. Даже когда мы все вместе совершили самую большую глупость, из-за которой они теперь… — голос её дрогнул, и она резко оборвала. Рассказывать ему о своём горе казалось слишком личным, слишком опасным.

— Тоска по ним — это не слабость, — тихо сказал Джейкоб, и она вздрогнула, подняв на него глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли прежней насмешки. Было понимание. Страшное, выстраданное понимание. — Это честь. Значит, они того стоили.

Эти слова растрогали её больше, чем любое сочувствие. Она смотрела на него, на этого жёсткого, колючего человека, который только что признался, что не доверяет никому, и вдруг увидела в нём не только охотника, но и одинокого волка, знающего цену потере.

— Да, — прошептала она. — Они того стоили.

В этот момент часы на стене начали бить полночь. Джейкоб встал, словно вспомнив что-то, и вернулся с длинной узкой бутылкой, из горлышка которой с шипением вырвалась пробка. Он налил шампанское в два бокала, один из которых протянул Оллиане.

— С Новым годом, драконица, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, непривычная теплота. Он чокнулся своим бокалом о её.

— С Новым годом, инквизитор, — ответила она, и улыбка сама собой тронула её губы. Она отпила. Игристая прохлада напитка смешалась с остаточным теплом глинтвейна, создавая лёгкое, головокружительное ощущение полёта.

Она едва успела поставить бокал на стол, как пространство между ними исчезло. Его губы нашли её с неожиданной, но безошибочной точностью. Это был не вопрос и не просьба. Это было заявление. Поцелуй Джейкоба был настойчивым, властным, лишающим воли. Он завоевывал, исследовал, клеймил её своим прикосновением. И Оллиана… Оллиана плавилась. Как воск перед жаром драконьего пламени, все её защиты, все предостережения рассыпались в прах. Она ответила на поцелуй с такой же яростной отдачей, вцепившись пальцами в ткань его рубашки, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в унисон с его.

Воздуха не хватало. Эмоции — тоска, одиночество, гнев, это странное, новое влечение — накатили на неё гигантской волной, смывая всё на своём пути. Где-то на задворках сознания мелькнула паническая мысль: «Остановись! Оттолкни! Беги! Беги, пока не отдала ему не только своё тело, но и это дрогнувшее, уязвимое сердце!» Но разум проиграл этот неравный бой. Его бастионы пали один за другим под натиском этого коварного захватчика, сдавшись на милость победителя.

Джейкоб прервал поцелуй, позволив ей сделать спасительный глоток воздуха, но прежде чем она успела опомниться, её мир перевернулся. Он подхватил её на руки легко, словно она невесома, и перенёс к самому камину, где на медвежьей шкуре ещё сохранилось тепло огня. Опустившись на колени, он уложил её, как драгоценную ношу, и вновь обрушил на неё шквал поцелуев, теперь уже более неистовых, голодных.

Всё её тело горело томлением, которого она никогда прежде не знала. Каждая клетка звенела, как натянутая струна, требуя большего. Она извивалась, прижимаясь к нему, жаждая почувствовать тепло его кожи, жёсткость мышц под одеждой, доказать, что её желание не меньше его.

Его руки скользнули под край её блузы, и прикосновение его шершавых пальцев к оголённой талии запустило по её коже электрические разряды. Одежда внезапно стала невыносимой помехой, колющей и тяжёлой. Ей хотелось сорвать её, ощутить всё полностью. Её собственные пальцы впились в его волосы, потом скользнули по линии напряжённой шеи, чувствуя бешеный пульс под кожей.

Словно читая её мысли, его поцелуи сместились с её губ, прокладывая влажный, обжигающий путь по челюсти к ключице. Они жгли, оставляя на коже невидимые метки. С её собственных губ сорвался сдавленный, нетерпеливый стон, и это стало для него окончательным сигналом.

Он избавил их от мешающей одежды серией быстрых, точных движений, не прерывая ласк. И когда наконец не осталось преград, он, встретив её взгляд, полный тьмы и огня, медленно, давая ей время отказаться, но она лишь глубже впилась ногтями ему в спину, — соединил их в одно целое.

Боль? Нет. Это было всепоглощающее чувство полноты, вторжения и принадлежности. Это был полёт и падение одновременно. Джейкоб двигался с той же неумолимой, сосредоточенной силой, с какой охотился, но теперь его добычей было её наслаждение. А Оллиана, отбросив последние остатки контроля, парила в вихре ощущений, уносимая за пределы вселенной, где не существовало ни потерянных друзей, ни прошлых обид, ни страха перед будущим. Существовал только он, жар камина на коже и древний, первобытный ритм, на котором бились их сердца.

Глава 7

Яркое, наглое, зимнее солнце, будто издеваясь над её состоянием, пробравшись сквозь голые, скрюченные в молитве к небу ветви заснувших до весны деревьев, ворвалось в дом. Оно не струилось, а било широким, пыльным лучом прямо через большое панорамное окно, не прикрытое шторами. Его лучи, дерзкие и беспощадные, играли бликами на холодной золе потухшего камина, плясали по грубым бревенчатым стенам, выхватывая из полумрака интимные, обличающие детали интерьера — её платье на спинке стула, его ремень на полу, две пустые бутылки у порога. И самое главное — они упрямо, настойчиво тыкались в её плотно сомкнутые веки, заливая внутренность век кроваво-красным светом и настойчиво пытаясь вытащить её из объятий сна и забвения.

Она застонала, глухой, хриплый звук, пытаясь отвернуться, уткнуться лицом в темноту, и осознала первую, самую осязаемую проблему. Её голова лежала не на подушке, а на чьей-то руке — тяжёлой, мышечной, с твёрдыми, как сталь, сухожилиями, и полностью, до болезненного покалывания, затекшей под её щекой. Попытка приподняться не увенчалась успехом; тело, как чужое, отказывалось слушаться, протестуя глухой, отдающей в зубы, пульсирующей болью в висках и странной, почти приятной ломотой в мышцах бёдер и спины — немым свидетельством бурной физической активности. Она попыталась мысленно, сквозь вату в голове, собрать рассеянные осколки простого заклинания от головной боли, но мысли были вязкими, липкими, как испорченный мёд, и упорно утекали не туда, куда надо, а в сторону обрывков воспоминаний.

Они всплывали без спроса, яркие, откровенные, стыдные. Жар камина, ласкавший голую кожу спины, контрастируя с прохладой воздуха в комнате. Причудливые, пляшущие тени на стенах от огня, складывавшиеся в странные, эротические узоры. Сильные, твёрдые руки с шершавыми ладонями, знающие, куда приложить силу, а где — нежность. Его взгляд — цвета надвигающейся грозы, пристальный, жадный, изучающий каждый её вздох, каждый мускул, и в то же время… потерявший на миг свою ледяную расчётливость. Её собственные стоны, вольно или невольно вырывавшиеся из горла, смешавшиеся с властным треском поленьев в очаге. Противоречивые, сводящие с ума ощущения полёта, свободного падения, абсолютной свободы и в то же время — полного, добровольного плена, в котором не хотелось искать выход.

«Черт. Черт возьми. ЧЕРТ!» — мысленная, отчаянная тирада прорвалась сквозь хлопья ментального тумана, как нож. Она зажмурилась ещё сильнее, до боли, будто могла этим физическим усилием стереть, выжечь калёным железом картины прошлой ночи. Ну как же так? Как она, Оллиана Ангмар, могла допустить это? С ним? С этим циничным, закрытым, смертельно опасным инквизитором, который с первого взгляда в «Табльдоте» смотрел на неё как на интересный, но потенциально враждебный экспонат, а потом методично требовал оплаты — информацией, услугами, чем угодно, кроме… этого? Она была готова вскочить и биться головой о грубую каменную стену от всепоглощающего стыда и чувства безысходной глупости. И что теперь? Как смотреть ему в глаза при свете дня? Как просить о помощи, о продолжении их сделки после… этого? Вся их хрупкая договорённость казалась опороченной, замешанной на дешёвом алкоголе, усталости и этой дурацкой, необъяснимой, животной химии, которая в какой-то момент свела с ума её рассудок и волю.

Рядом с ней кто-то заворочался, глубоко, с лёгким храпом вздохнул. Его движение, передавшееся через матрас, пробудило в её памяти ещё одну, сокрушительную деталь: низкий, глубокий, довольный звук, похожий на рычание спящего хищника, который он издал где-то на грани сна, когда…

Оллиана резко, как ошпаренная, дёрнулась всем телом и села, сбрасывая с себя его онемевшую руку с отвращением, будто это была ядовитая змея. Пространство вокруг неё вдруг стало чудовищно тесным, давящим, а воздух — невыносимо спёртым, пропитанным запахами дыма, пота, кожи и секса. Она огляделась диким, охваченным паникой взглядом, отыскивая свои вещи. Картина была красноречивее любых слов. Одежда была разбросана по комнате с бесстыдной, вопиющей откровенностью, рассказывающей без прикрас всю историю их поспешности, нетерпения, забытья. Её нижнее белье висело на ручке комода, его рубашка — на спинке стула, её брюки образовали бесформенную кучу у кровати. Сердце колотилось где-то высоко в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах.

Всё из-за проклятого глинтвейна, — лихорадочно, пытаясь найти хоть какое-то оправдание, думала она, на ощупь находя и натягивая свою блузку. И этого идиотского шампанского. И всей этой магии чужих, дурацких праздничных традиций. Накопившийся стресс, тоска по дому, одиночество… Всё смешалось в один гремучий коктейль. Это был не я. Это была не я. Это была слабость, временное помутнение.

Хотя… — предательски, тихо, но неумолимо прошептал другой, более глубокий и честный голос в голове, пока она с трясущимися пальцами пыталась застегнуть не попадающие в петли пуговицы. Хотя это была именно ты. Каждый твой вздох, каждый ответный жест, каждый момент, когда ты не оттолкнула его, а притянула ближе. И это было…

Она резко оборвала мысль, гневно, до боли тряхнув головой и лишь усилив пульсацию в висках. Нет. Не было. Ничего не было. Была лишь минутная слабость, дыра в броне, которую нельзя, недопустимо повторять. Она — Оллиана Ангмар, адептка пространственных искусств, наследница крови драконов, и у неё есть миссия, которая важнее любых сиюминутных порывов. Всё остальное — помеха, опасное отклонение от курса, которое нужно забыть и больше никогда не вспоминать.

Одетая кое-как, чувствуя себя нелепо, грязно и невероятно уязвимо, она, так и не обернувшись на спящую фигуру, растянувшуюся на меховой шкуре у остывшего камина, стремглав выскочила из дома, без сил захлопнув за собой дверь. Хлопок прозвучал в морозном утреннем воздухе как выстрел, ставящий точку.

***

Джейкоб проснулся не от хлопка двери, а за мгновение до него — от резкого движения рядом, от перемены в звуках её дыхания, от ухода тепла. Сон охотника, солдата, инквизитора всегда был чутким, поверхностным, готовым в любой миг к броску. Он открыл один глаз, узкую щель, наблюдая, как её тень, сгорбленная и поспешная, мелькнула за заиндевевшим окном, а затем медленно, без суеты, сел, потирая онемевшую, колющую иглами руку. В комнате витал сложный, густой коктейль запахов: горьковатый дым от догоревших головешек, свежая хвоя с разбросанного по полу праздничного убранства и едва уловимый, но въедливый, сладковато-пряный запах её кожи и волос, смешавшийся с его собственным.

Тишина, наступившая после её бегства, была не мирной, а громкой. В ней звучало эхо её сдавленного дыхания, шелест одежды, треск дерева в камине. Он потянулся, чувствуя во всём теле приятную, глубинную усталость, знакомую после хорошего, честного боя или долгого, изматывающего перехода. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по комнате, фиксируя детали: смятую шкуру, её забытый на полу одинокий, тёмный носок, две пустые кружки на столе.

В его голове, в отличие от её, царил полный, почти пугающий порядок. Да, был глинтвейн, сдобренный местными травами и, видимо, не только ими. Да, было шампанское, дешёвое и игристое. Был этот странный, чужой для них обоих праздник с его навязанным весельем. Но он, Джейкоб Рейвенор, не стал бы списывать случившееся на них. Он слишком хорошо, досконально знал себя, свои импульсы и свои желания, чтобы прятаться за подобные удобные, детские оправдания. Он хотел её с того самого момента, как увидел в шумном, дымном хаосе «Табльдота» — эту гремучую, невероятную смесь дикого огня и беззащитной уязвимости, дерзкого вызова и глубокой, щемящей потерянности. Он хотел разгадать её, как сложный шифр, приручить, как дикого зверя, взять, как трофей или как ключ к своей задаче. Вчерашняя ночь была логичным, почти неизбежным, давно просчитанным шагом в этом… расследовании. В сближении с целью. В проверке её на прочность.

Но. И это «но» заставило его на мгновение замереть, глядя в потухший камин. Было и нечто большее, чем просто азарт охоты или удовлетворение физического голода. Была её отдача — яростная, искренняя, без фальши. Были те моменты в полумраке, когда в её глазах, затуманенных страстью, читалось не просто желание, а что-то вроде… признания. Признания в его силе? В его праве быть рядом? И её рассказ, вырвавшийся между поцелуями и прикосновениями, о друзьях, о тоске по дому, о чувстве предательства… Это тронуло что-то давно и наглухо замурованное где-то глубоко внутри него. Не жалость. Скорее, невольное уважение. Понимание той цены, которую она платила за верность, — верность, которую он сам давно перестал считать возможной, выгодной или даже существующей в природе.

Она сбежала, — констатировал он про себя, и в этой констатации не было ни капли удивления, только холодная констатация факта. Испугалась. Своих внезапно прорвавшихся чувств. Последствий. Меня. Это было предсказуемо. Даже… почти мило в своей непосредственности. Драконица, способная дышать пламенем и, вероятно, крушить стены, испугалась простого утра после. Банальности последствий.

Он встал, не спеша, с грацией крупного хищника, и начал собирать разбросанные вещи, аккуратно разделяя её и свои. Его движения были точными, экономичными, привычными. Внутри не было ни тени сожаления, ни беспокойства, ни сантиментов. Было твёрдое, как гранит, намерение. Их сделка, их договор — он оставался в силе. Это был фундамент. А всё остальное… всё, что случилось поверх этого фундамента, стало лишь интереснее, сложнее, многограннее. Теперь у него было над ней больше власти — психологической, эмоциональной. Но и ответственности прибавилось. Она перестала быть просто «задачей», «целью», «источником информации». Она стала сложным, противоречивым существом, в котором сочеталось то, что он привык уничтожать, и то, что он нечаянно начал… ценить.

***

Снаружи морозный, как лезвие, воздух обжёг её лёгкие, но не прочистил голову, а лишь усилил головную боль. Снег скрипел под её ногами с предательски громким, обличающим звуком, безжалостно яркий, ослепительный, пока она почти бежала, спотыкаясь, по заснеженной тропинке в сторону чёрной стены леса. Всё внутри неё бунтовало, клокотало, требовало немедленного выхода, угрожая разорвать изнутри. Стыд, обжигающий, как кислота. Злость на себя, тупая и беспощадная. Остаточные следы желания, предательские и сладкие. Холодный, липкий страх перед тем, что будет дальше. Всё это смешалось в один ядовитый коктейль, от которого тошнило. Драконица в её груди, пробуждённая и взволнованная ночью, рвалась наружу, её древняя, необузданная сущность требовала действий — огня, разрушения, полёта, чего угодно, лишь бы выплеснуть этот хаос наружу.

Шаг. Второй. Третий… И контроль, та хрупкая плёнка, что ещё держала её в человеческом облике, лопнула с тихим, внутренним хрустом.

В синее, морозное небо, взмахнув огромными, переливающимися изумрудом и бронзой крыльями, с пронзительным, разрывающим тишину ревом, полным ярости и смятения, рванула драконица. Её рёв, низкий и мощный, заставил содрогнуться вековые ели, сбросив с ветвей пушистые, белые шапки снега, подняв целые облака инея. Она кружила над спящим лесом, яростными взмахами разрезая воздух, пытаясь в бешеном полёте сжечь, выветрить этот комок противоречивых эмоций, но они лишь разгорались, питаемые её собственной силой. Заметив внизу, у порога дома, выскочившую фигуру — его, — она, не раздумывая, почти рефлекторно, выпустила мощный, сконцентрированный столб бело-голубого пламени в ближайшую высокую сосну. Дерево вспыхнуло моментально, с сухим, яростным треском, очищающее и разрушительное пламя на миг затмило собой даже яркое зимнее солнце, отбросив длинные, пляшущие тени.

— Ну и что ты устроила с утра пораньше? — раздался снизу спокойный, даже слегка раздражённый, будничный голос. Джейкоб стоял, уже одетый, уперев руки в боки, и смотрел на неё, парящую в небе, не с восхищением или страхом, а с выражением, которое можно было прочитать как: «О, опять». Как на расшалившегося, но в целом безобидного щенка, который перевернул мусорное ведро. — Чего психовать-то так? Деревья чем провинились?

Его абсолютное, ледяное спокойствие, этот тон, будто ничего особенного не произошло, взбесило её ещё больше, добавив в коктейль эмоций порцию чистой, неразбавленной ярости. В ответ она, не целясь, выпустила очередную, более короткую струю едкого дыма на уже обугленный, дымящийся ствол. Пусть думает, что хочет! Нечего ей указывать, как себя вести! Ей нужно было выплеснуть это, и она выплёскивала! Джейкоб, лишь покачав головой с выражением глубокого непонимания женской (и драконьей) логики, развернулся и ушёл обратно в дом, видимо, рассудив, что в её текущем состоянии диалог бесполезен, а тушить пожар в одиночку — глупо.

Оллиана, сделав ещё несколько яростных, бессистемных кругов над лесом, наконец начала выдыхаться. Физическая активность, даже в такой разрушительной форме, сделала своё дело — адреналин схлынул, ярость, выплеснутая наружу, уступила место пустой, гулкой усталости, а затем и горькому, трезвому принятию. Что психовать, в самом деле? Случившееся уже не изменить, не вырезать из памяти. Виноваты в этом были оба в равной степени — он своим расчётом, она своей слабостью. Или, если смотреть иначе, не виноват никто — просто случилось. Но вывод она для себя сделала твёрдый, как сталь, и простой, как удар молота: пить в его присутствии больше нельзя. Никогда. Никакого глинтвейна, никакого шампанского, никаких «расслабляющих» настоек. Только трезвый, холодный, деловой расчёт. Вода. Чай. Кофе. Всё.

Приведя мысли в некое подобие военного порядка и насильно, с усилием усмирив бурлящего внутри дракона, она, тяжело дыша, вернулась к дому, снова приняв человеческий облик. Настроение кардинально не улучшилось, но хотя бы удалось перестать грызть себя изнутри, как пойманный в капкан зверь. Она подошла к догорающим деревьям и, вздохнув, призвала простейшую магию воды и воздуха, потушив их — чувство долга и элементарная практичность взяли верх над желанием оставить всё как есть. И с тяжёлым, как гиря, сердцем, снова вошла внутрь, в ставшее вдруг чужим пространство.

Джейкоб ждал её. Он сидел за грубым деревянным столом, на котором аккуратно стояли две глиняные кружки с дымящимся, чёрным как смоль, густым кофе. Он выглядел собранным, невозмутимым, отдохнувшим, как будто прошлая ночь была всего лишь странным, но незначительным сном. Его взгляд, встретивший её на пороге, был абсолютно нейтральным, деловым. В нём не было ни намёка на смущение, ни тени вчерашней страсти, ни даже снисходительности. Была только сосредоточенность на задаче.