Вечность началась с тебя

Когда она очнется — а она очнется, я знал это точно, — голод будет первым, что она почувствует. Пусть лучше пьет из бокала, чем из меня. Или из кого-то другого.

Потом я сел в кресло в углу и приготовился ждать.

За окном гудела Москва. Миллионы людей жили своей жизнью, не подозревая, что в этой старой квартире на Кутузовском только что родилось новое существо. Новый вампир. Новое проклятие. Новая жизнь.

Я смотрел на спящую девушку и думал о том, что будет завтра. Когда она откроет глаза. Когда увидит меня. Когда поймет, что случилось.

Она возненавидит меня. Я знал. Все новообращенные ненавидят своих создателей. Это этап. Это нормально. Это пройдет.

Но что, если не пройдет? Что, если она никогда не сможет простить? Что, если я обрек ее на вечные муки ради своего эгоистичного порыва?

Я закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

— Прости, — шепнул я в тишину. — Просто я не мог иначе.

И впервые за много лет я позволил себе уснуть по-настоящему. Без контроля, без страха, без защиты. Рядом с ней. Потому что чувствовал: теперь мы связаны. И если кто-то придет за ней — он придет и за мной.

Так пусть приходит. Я готов.

Глава 5

Боль приходит первой.

Она не возникает постепенно — она взрывается внутри, как петарда, которую проглотила и забыла. Только что было темно и пусто, и вдруг — огонь. Везде. Во всех клетках сразу.

Я чувствую, как горю.

Это не метафора. Моя кожа плавится, мышцы стягиваются судорогой, кости превращаются в раскаленные прутья. Я хочу закричать, но не могу — легкие не слушаются, горло перехвачено спазмом.

Кто-то сказал, что смерть — это покой. Врут. Смерть — это ад.

Я пытаюсь открыть глаза и понимаю, что не знаю, есть ли у меня еще глаза. Тело распадается на атомы, рассеивается в пространстве, теряет форму. Я — просто сгусток боли, подвешенный в бесконечной темноте.

А потом приходит холод.

Он вползает неожиданно, с краев сознания. Сначала я не замечаю его за огнем, но постепенно холод набирает силу, подбирается ближе, касается ледяными пальцами.

Укус.

Я чувствую его совершенно отчетливо — две точки на шее, острые, пронзающие кожу, мышцы, вены. Это не больно в привычном смысле. Это глубже, страшнее, интимнее. Кто-то входит в меня. Не физически — сущностно. Вторгается в самое святое, в мою кровь, в мою жизнь.

Я хочу закричать: «Нет! Не надо!» Но губ нет, языка нет, голоса нет. Есть только ледяное вторжение и понимание: происходит что-то непоправимое. То, что изменит всё. Навсегда.

Сознание угасает.

Это как выключить свет в комнате — щелчок, и темнота. Только что я чувствовала боль, холод, ужас — и вдруг ничего. Пустота. Тишина. Небытие.

Я думаю: «Вот и всё. Я умерла».

И в этот момент что-то случается.

Тепло.

Оно появляется из ниоткуда — или из того места на шее, куда впились эти острые точки. Разливается по венам, как горячий чай по замерзшим пальцам. Медленно, тягуче, неотвратимо.

Мои клетки оживают. Нет, не так — мои клетки умирают и прямо в момент смерти заменяются чем-то другим. Чем-то сильным, быстрым, вечным. Я чувствую, как кровь — чужая кровь — течет по мне, заполняет каждый уголок, вымывает старую жизнь, ставит новую на ее место.

Это сладко и страшно одновременно.

Тепло разгорается. Огонь возвращается, но теперь он другой — не палящий, а согревающий. Как будто внутри меня зажгли солнце. Оно пульсирует в такт с сердцем — тук-тук, тук-тук, тук-тук — и каждый удар приближает что-то важное.

Я больше не чувствую боли. Только странное, незнакомое, пугающее расширение. Будто я расту, выхожу за пределы своего тела, становлюсь больше самой себя.

А потом приходит видение.

Я не знаю, откуда оно берется. Может, это чужая кровь показывает мне своего хозяина? Может, мой умирающий мозг генерирует галлюцинации? Может, это просто сон?

Я вижу мужчину.

Он стоит на фоне огня — высокий, темный, с бледным лицом и глазами, в которых нет дна. Он смотрит на меня, и в этом взгляде — всё. Боль, надежда, отчаяние, любовь. Любовь? Откуда? Мы не знакомы. Но я чувствую ее физически — она проникает в меня вместе с кровью, вместе с этим странным теплом.

Мужчина протягивает руку.

— Иди ко мне, — говорит он. Голос низкий, глубокий, обволакивающий.

Я хочу шагнуть, но не могу. Что-то держит, тянет назад, не пускает. Прошлое? Страх? Непонимание?

Картинка смазывается, тает, исчезает.

Снова боль.

Теперь она другая — ломота в костях, как при сильном гриппе, умноженная на тысячу. Каждая косточка, каждая фаланга, каждый позвонок ноют, крутятся, выворачиваются. Меня перестраивают. Из человека в… во что?

Я слышу звуки.

Где-то далеко гудит город. Машины, сигналы, шаги, голоса — они врываются в мое сознание, как ножи. Я слышу слишком много, слишком громко, слишком отчетливо. Это мучительно. Каждый звук бьет по нервам, заставляя внутренности сжиматься.

— Тише, — хочу сказать я. — Пожалуйста, тише.

Но звуки не стихают. Они множатся, наслаиваются друг на друга, превращаются в какофонию.

И вдруг — тишина.

Кто-то нажал кнопку «выкл». Мир замер. Звуки исчезли, боль ушла, жар остыл. Осталось только ощущение полета. Я лечу в бесконечной темноте, и мне хорошо. Спокойно. Пусто.

Это смерть, думаю я. Точно смерть.

Но мысль не пугает. Смерть оказывается мягкой, как перина. Я утопаю в ней, закрываю глаза, расслабляюсь.

И снова — укол.

Тепло врывается в темноту, разрывает ее на куски. Оно пульсирует в висках, в кончиках пальцев, в кончиках волос. Оно требует: живи! Борись! Не сдавайся!

— Кто ты? — шепчу я в темноту.

Ответа нет. Только тепло, растекающееся по венам, заполняющее каждую клетку, выжигающее смерть.

Я вспоминаю.

Вино. Я купила вино. Итальянское, красное, с забавной этикеткой. Шоколадку с орехами. Хотела посидеть дома, расслабиться, забыть про Борисовича, про стройку, про вечную московскую серость. Шла через арку. Было темно, сыро, пахло кошками. Шаги сзади. Испуг. Удар.

Нож.

Я вспоминаю холод металла внутри себя. Как это странно — чувствовать сталь в собственном теле. Чужеродную, острую, убивающую.

Я умирала. Точно. Я помню, как уходила. Как темнело в глазах. Как последняя мысль была: «Жалко, вино не попробовала».

А теперь я здесь. В темноте. С чужим теплом в венах и чужими воспоминаниями в голове.

Мужчина с бледным лицом появляется снова. Теперь он ближе. Я вижу морщинки у глаз, тонкий шрам на подбородке, прядь волос, упавшую на лоб. Красивый. По-настоящему, не картинно. Красивый той красотой, которая приходит с годами и опытом.

— Ты кто? — спрашиваю я. Теперь у меня есть голос.

— Я тот, кто тебя спас, — отвечает он.

— Спас? — не понимаю я. — От чего?

— От смерти.

Я хочу спросить еще, но картинка опять тает. Темнота сгущается, обнимает, укутывает. Я проваливаюсь в сон без сновидений.

Процесс продолжается без меня.

Мое тело знает, что делать. Где-то глубоко, на клеточном уровне, запущена программа перерождения. Кровь — старая и новая — смешивается, воюет, договаривается. Органы перестраиваются, учатся жить по-новому. Сердце замедляет бег, готовясь биться раз в минуту вместо восьмидесяти. Легкие забывают, как дышать. Глаза готовятся видеть в темноте.

Я не чувствую этого. Я сплю. Мне снятся странные сны.

В одном из них я бегу по бесконечному коридору с зеркальными стенами. В каждом зеркале — я. Но разная. То с длинными волосами, то с короткими, то молодая, то старая, то живая, то мертвая. Я бегу и не могу найти выход.

В другом — я стою на крыше высокого здания, смотрю на город, и вдруг понимаю, что вижу каждый огонек, каждое окно, каждую машину. Москва раскрывается передо мной, как карта. Я чувствую запахи — выхлопные газы, жареные пирожки из ларька, духи проходящей внизу женщины, кровь.

Кровь пахнет особенно. Сладковато, металлически, маняще. Мой рот наполняется слюной, и я просыпаюсь внутри сна от этого голода. Дикого, животного, всепоглощающего.

— Хочу пить, — шепчу я.

И просываюсь по-настоящему.

Открываю глаза.

Темно. Но я вижу всё. Каждую трещинку на высоком потолке, каждую нитку в тяжелых шторах, каждую пылинку в воздухе. Я вижу их траектории, их медленное падение. Это невероятно, невозможно — но я вижу.

Пытаюсь пошевелиться. Тело слушается, но как-то иначе. Движения стали быстрее, плавнее, точнее. Я сажусь на кровати и оглядываюсь.

Незнакомая комната. Дорогая, старомодная — лепнина на потолке, тяжелая мебель, картины в тяжелых рамах. Чужая. Пустая.

На тумбочке стоит бокал. Внутри — красная жидкость. Вино? Я протягиваю руку, беру бокал, подношу к лицу.

Запах ударяет в голову, как наркотик. Кровь. Это кровь.

Мой рот наполняется слюной мгновенно. Руки трясутся. Я хочу выпить это сейчас же, выпить всё, выпить еще, выпить бесконечно. Инстинкт сильнее разума, сильнее воспитания, сильнее всего.

Я делаю глоток.

Тепло разливается по телу, насыщая, успокаивая, даря жизнь. Я чувствую, как силы возвращаются, как проясняется сознание, как уходит ломота.

Я пью жадно, большими глотками, не чувствуя вкуса, не думая о том, что это. Когда бокал пустеет, я облизываю губы и только тогда понимаю: я только что пила кровь. Человеческую кровь.

Меня тошнит.

Я сгибаюсь пополам, но желудок не принимает — он уже не тот, он уже вампирский. Кровь останется во мне, переварится, даст силу.

— Что со мной? — шепчу я в пустоту. — Где я? Кто я?

Ответа нет. Только тишина и запах чужой квартиры, чужой жизни, чужой судьбы.

Я поднимаю глаза и вижу в углу комнаты кресло. В кресле спит мужчина.

Тот самый. Из видений. Бледный, красивый, с темными волосами и тонким шрамом на подбородке. Он спит, откинув голову на спинку кресла, и во сне кажется почти беззащитным.

Я смотрю на него и чувствую странную смесь эмоций. Благодарность? Страх? Ненависть? Желание?

Он спас меня. Но от чего? Для чего? Ценой чего?

Я вспоминаю боль. Ледяной укус. Чужую кровь в своих венах. Мужчину, который вошел в меня самым страшным и самым интимным образом.

— Ты чудовище, — шепчу я. Но в голосе нет уверенности.

Потому что внутри меня бьется его кровь. И где-то глубоко, на самом дне нового, странного, пугающего существа, которым я стала, живет благодарность.

Он не дал мне умереть.

Но имел ли он право?

Я смотрю на спящего мужчину, на бокал из-под крови в своей руке, на свое отражение в темном стекле шкафа. Я вижу себя — бледную, с потемневшими глазами, с изменившимся лицом. Я вижу монстра.

И я понимаю: назад дороги нет.

Что бы ни случилось дальше, я уже не буду прежней. Я умерла в той арке. А то, что открыло глаза в этой чужой спальне — это кто-то другой.

Вопрос только в том, кто именно.

И что теперь делать с этим чужим, который спит в кресле, спас меня и разрушил мою жизнь одним укусом.

Я ставлю бокал на тумбочку, ложусь обратно на подушку и закрываю глаза. Сил нет ни на что. Только ждать. Смотреть. Думать.

За окном занимается рассвет. Я чувствую его приближение — кожей, кровью, каждой клеткой. Солнце теперь мой враг. И это, пожалуй, самое страшное открытие.

Я — ночь. Я — тьма. Я — то, что боится света.

Я — вампир.

И впереди у меня вечность, чтобы понять, как с этим жить.

Глава 6

Я закрыл дверь своей квартиры и прислонился к ней спиной.

В прихожей горел только ночник — мягкий желтый свет, который я включал, когда возвращался домой. Раньше он меня успокаивал. Сейчас я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме оглушительной пустоты внутри.

В спальне лежала она.

Я прошел на кухню автоматически, как делал это сотни раз. Налил себе крови в бокал — вторую положительную, самую нейтральную по вкусу. Поднес к губам и понял, что не могу пить. Горло сжималось, отказываясь принимать.

Я поставил бокал на стол и сел.

В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме. Мысли не формировались, эмоции не приходили. Только где-то глубоко, на самом дне сознания, пульсировало одно слово, как больной зуб: «Нарушил».

Я нарушил главный закон.

Не тот, что написан в вампирских кодексах — их много, и некоторые можно обойти. Главный закон, который старше любых кодексов: не создавай новых без нужды. Не бери на себя ответственность за чужую вечность. Не превращай человека в монстра, не спросив.

Я нарушил. Я взял. Я превратил.

И теперь эта девушка с серыми глазами лежит в моей спальне, перерождается в вампира, а я сижу на кухне и не знаю, что делать дальше.

Я встал и пошел в спальню.

Она не изменила положения — лежала на спине, раскинув руки, темные волосы разметались по подушке. Лицо спокойное, почти безмятежное. Только бледность нечеловеческая — та, что приходит к нам после обращения. Губы посинели. Грудь не вздымается — она не дышит. Зачем? Легкие больше не нужны.

Я сел в кресло в углу — то самое, в котором провел уже много ночей за книгами или просто в размышлениях. Отсюда было видно ее лицо. И я смотрел.

Внутри меня боролись два чувства. Первое — ужас. Леденящий, парализующий, древний. Ужас перед Советом, перед наказанием, перед тем, что я наделал. Если меня найдут — а меня найдут, рано или поздно, — меня уничтожат. Медленно, изощренно, необратимо. Я видел казни вампиров-отступников. Это не то, что хочется испытать на себе.

Второе чувство было странным. Я не сразу его опознал — слишком давно его не испытывал. А когда опознал, чуть не рассмеялся от абсурдности.

Волнение.

Как у мальчишки перед первым свиданием. Как перед экзаменом в университете, когда ты выучил билеты, но все равно боишься. Как в детстве, когда ждешь подарок на день рождения.

Я волновался. За нее. За то, какой она проснется. За то, что скажет. За то, как посмотрит.

Сто сорок семь лет, Герман. Ты пережил две мировые войны, три революции, смену эпох и цивилизаций. Ты видел, как умирали империи и рождались новые. Ты пил кровь из бокалов и из горл. Ты забыл, что такое волнение.

И вот — пожалуйста. Сидишь в кресле, как подросток, и боишься, понравишься ли ты девочке.

Я усмехнулся своим мыслям и откинул голову на спинку кресла.

— Идиот, — сказал я вслух.

Она не ответила. Конечно.

Я закрыл глаза и позволил памяти накрыть себя.

1908 год. Париж. Доктор Мартель.

Когда я очнулся после обращения, первое, что я увидел — его лицо. Старое, морщинистое, с глазами-буравчиками. Он сидел в таком же кресле и смотрел на меня с любопытством. Как ученый на новый вид насекомого.

— Ты жив, — констатировал он. — Поздравляю. Ты пережил ночь.

Я хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался хрип. Я попытался встать — и не смог. Тело не слушалось, руки дрожали, в глазах двоилось.

— Первое время будет сложно, — продолжил Мартель. — Ты заново учишься управлять телом. Все рефлексы теперь другие. Быстрее, острее, опаснее. Привыкай.

— Зачем? — прохрипел я. — Зачем вы это сделали?

Мартель улыбнулся — тонко, жестоко, снисходительно.

— Потому что мог. Потому что ты пришел ко мне сам. Потому что мне нужны ученики. Выбирай любую причину.

— Я не просил.

— Ты просил спасения от смерти. Я дал тебе вечность. Неблагодарный.

Я замолчал. Что я мог сказать? Он прав — я пришел к нему за лекарством. Я искал чуда. Я получил проклятие.

— Теперь ты мой, — добавил Мартель. — И ты будешь делать то, что я скажу. Таков порядок.

Я ненавидел его. Ненавидел каждой клеткой нового тела, каждой каплей чужой крови в своих венах. Ненависть стала единственным, что я чувствовал первые годы.

Я открыл глаза и посмотрел на девушку.

Она будет ненавидеть меня. Так же, как я ненавидел Мартеля. Это неизбежно, это естественно, это правильно. Я отнял у нее жизнь. Я дал ей вечность, которой она не просила. Я не спросил разрешения.

Но я хотя бы буду рядом. Я хотя бы попытаюсь объяснить. Я хотя бы не брошу ее, как Мартель бросил меня — на произвол судьбы, в чуждом мире, без подготовки, без помощи.

Я дам ей выбор. Когда она придет в себя, когда осознает, что случилось, я дам ей выбор. Уйти. Остаться. Принять свою природу или бороться с ней. Я не буду ее тюремщиком.

Я буду... кем? Учителем? Наставником? Соучастником?

Я не знал. И это незнание тоже было частью того странного волнения, которое пульсировало внутри.

Я встал, подошел к кровати и сел на край. Осторожно, стараясь не потревожить, взял ее руку. Холодная. Тонкие пальцы, короткие ногти без маникюра — рабочие руки, не избалованные. На запястье — тонкий шрамик, давний, детский. Упала с велосипеда? Порезалась?

Маленькие детали чужой жизни, которая только что закончилась.

Я поднес ее руку к губам и поцеловал. Жест получился сам собой, неконтролируемый, почти сентиментальный. Таким жестом прощаются с умершими.

— Прости, — шепнул я. — Я правда не хотел. Просто не смог иначе.

Ее ресницы дрогнули.

Я замер.

Нет, показалось. Она по-прежнему была глубоко в переходе. До пробуждения еще минимум несколько часов, а то и сутки. Организм должен перестроиться полностью, и только тогда сознание вернется.

Я положил ее руку обратно на одеяло и вернулся в кресло.

Ночь тянулась бесконечно.

Я сидел и смотрел, как меняется ее лицо. Уходила отечность, вызванная травмой. Разглаживались морщинки напряжения — теперь они не появятся никогда. Кожа становилась идеально гладкой, фарфоровой, неживой. Она становилась красивой той особой, холодной красотой, которая отличает нас от людей.

Красивой. И чужой.

Я вспомнил ее глаза в арке. Серые, с крапинками, живые. Они смотрели на меня с удивлением и непониманием. Они не просили о помощи. Они просто смотрели — и угасали.

Я не мог этого вынести.

— Кто ты? — спросил я у спящей. — Как тебя зовут? Где твои родные? Кто будет тебя искать?

Ответов не было. Только тишина и мерное отсутствие дыхания.

Я достал телефон из кармана ее пальто — я забрал все вещи из арки, принес вместе с ней. Экран загорелся, запросил пароль. Семейные фото на заставке — она с женщиной средних лет, похожей на нее, на фоне какого-то озера. Мать? Сестра?

Я отложил телефон. Взламывать не стал — не имел права. Пусть сама решит, когда очнется.

В пакете, кроме телефона, были ключи, косметичка, проездной, паспорт.

Я открыл паспорт.

Вероника Андреевна Миронова. Двадцать семь лет. Москва. Прописка на Профсоюзной. Семейное положение — не замужем. Фотография — та же девушка, что лежит сейчас в моей кровати, только живая, улыбающаяся, с искрой в глазах.

Вероника.

Красивое имя. Почти античное. Победительница.

Я закрыл паспорт и положил обратно в пакет. Теперь я знал, как к ней обращаться. Если она вообще захочет со мной разговаривать.

Рассвет приближался. Я чувствовал его каждой клеткой — тяжелое, давящее приближение солнца. Даже сквозь плотные шторы оно просачивалось, заставляя кожу слегка пощипывать.

Я встал, проверил шторы — все задернуты, ни одной щелочки. Потом прошел в гостиную, включил телевизор без звука. Мелькали картинки ночных новостей, какие-то ток-шоу, реклама. Я смотрел и не видел.

Мысли вертелись по кругу.

Что я буду делать, когда она очнется? Как объясню? С чего начну?

«Привет. Я вампир. Ты теперь тоже вампир. Прости, что не спросил. Будешь кровь?»

Идиотизм.

Я прошел на кухню, налил себе наконец тот бокал, к которому не притронулся ранее. Выпил залпом — почувствовал, как силы возвращаются, как уходит слабость после обращения. Организм восстанавливался быстро — за пару дней я приду в норму.

А она?

Сколько ей потребуется времени, чтобы привыкнуть? Чтобы перестать ненавидеть? Чтобы принять себя новую?

Месяцы? Годы? Десятилетия?

У меня было время. У меня была вечность. Но выдержит ли она эту вечность рядом со мной?

Я вернулся в спальню и снова сел в кресло.

Вероника не шевелилась. Дышала — редко, раз в несколько минут, почти незаметно. Глаза под веками двигались — быстрая фаза сна, сновидения. Интересно, что ей снится? Тот переход? Моя кровь? Смерть?

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри разрастается странное тепло. Не физическое — душевное. То, которое я считал атрофированным за сто лет одиночества.

Оказывается, оно не атрофировалось. Просто спало. Ждало своего часа.

— Ты даже не представляешь, что ты со мной сделала, — шепнул я. — Одним своим взглядом. Одним «я не хочу».

Вероника не ответила.

Я откинулся в кресле и позволил себе просто быть рядом. Ждать. Надеяться. Бояться.

Скоро она откроет глаза. И тогда начнется самое сложное.

Но пока — пока она спит, и в этом сне она принадлежит только себе. Не мне, не новой природе, не вечности. Просто спит, как любая обычная девушка, уставшая после тяжелого дня.

Я позавидовал этому сну. По-хорошему, по-человечески позавидовал.

За окном взошло солнце. Шторы надежно защищали нас обоих. Город просыпался, гудел машинами, звонил будильниками, варил кофе. Жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в этой старой квартире на Кутузовском случилось чудо. Или катастрофа.

Я закрыл глаза.

Мы еще поговорим, Вероника. Когда ты будешь готова. Когда я буду готов. А пока — просто спи. Я посторожу.

И впервые за много лет я уснул спокойно. Зная, что утро принесет не пустоту, а нечто новое. Страшное, пугающее, непонятное — но новое. А значит, живое.

Глава 7

Сознание возвращается ударом.

Без предупреждения, без плавного всплытия из глубины сна — просто раз — и я уже здесь. Вся сразу. Как будто кто-то включил рубильник, и электричество побежало по проводам.

Первое, что я чувствую — боль.

Но не та, что была в переходе, не огненная и не ледяная. Другая. Боль от мира. От того, как он давит на меня со всех сторон.

Звуки.

Их слишком много. Где-то за стеной гудит холодильник — этот звук заполняет комнату, вибрирует в зубах, отдается в затылке. За окном — город, миллион голосов, двигателей, шагов, сигналов. Я слышу, как на соседней улице тормозит машина, как скрипят тормоза, как хлопает дверца, как женщина ругается с мужчиной. Я слышу дыхание людей в соседних квартирах, биение их сердец, ток крови по венам.

Кровь.

Запах ударяет в ноздри раньше, чем я успеваю подумать. Металлический, сладковатый, теплый. Он плывет откуда-то из-за стены, с кухни, смешивается с другими запахами — кофе, сырости, старой бумаги, мужского парфюма. Но кровь перебивает все. Она манит, дразнит, сводит с ума.

Мой рот наполняется слюной.

Я сажусь на кровати резко, рывком, и едва не падаю обратно — вестибулярный аппарат сбоит, мир наклоняется, плывет, никак не встанет на место. Хватаюсь руками за одеяло, сжимаю пальцы и чувствую каждую ниточку ткани, каждую ворсинку. Слишком отчетливо, слишком ярко.

Кожа горит.

Воздух касается меня, как наждачная бумага. Одеяло колется. Простыня подо мной — ледяная и шершавая. Я смотрю на свои руки — они кажутся чужими, слишком белыми, почти прозрачными. Вены проступают синим, но пульса под ними не видно. Пульса нет.

Сердце не бьется.

Я прижимаю ладонь к груди — тишина. Ни тук-тук, ничего. Только пустота и холод.

Паника накрывает с головой.

— Что со мной? — шепчу я. Голос звучит странно — глубже, тише, с непривычными обертонами.