Вечность началась с тебя

— Я… — пытаюсь ответить, и вдруг понимаю, что мне очень больно. Там, где меня схватили за плечо, пульсирует. И еще что-то. Живот. Я опускаю глаза.

Из моего пальто, чуть ниже ребер, торчит рукоятка. Ножа.

Я не почувствовала. На адреналине не почувствовала, что один из них успел ударить. Или, может, я упала и напоролась? Неважно. Важно, что торчит.

— Ой, — говорю я тихо, потому что глупее ничего в голову не приходит.

И начинаю оседать. Ноги ватные, мир плывет. Стена уходит куда-то вбок, асфальт приближается.

Мужчина подхватывает меня, не дает упасть в лужу. Я чувствую запах — сандал, старая бумага, дождь. И еще что-то темное, глубокое, как подвал. Но мне все равно. Мне холодно. Очень холодно.

— Не надо, — шепчу я, сама не знаю, о чем. — Я не хочу…

В глазах темнеет. Последнее, что я вижу — его лицо, наклонившееся ко мне. Странное выражение. Не жалость, не страх. Что-то другое. Решимость? Или безумие?

А потом мир гаснет.

Глава 3

Я возвращался домой вдоль набережной.

Ночь уже набрала полную силу — Москва горела огнями, гудела моторами, дышала влажным воздухом. Где-то играла музыка, из припаркованного у тротуара «Майбаха» пахло дорогим коньяком и сигарами. Жизнь текла мимо, как всегда, равнодушная к моему существованию.

Я любил эту равнодушную Москву. Она не требовала эмоций, не ждала участия. Можно было просто идти, смотреть, слушать — и оставаться невидимым.

Настроение после прогулки у Новодевичьего было ровным, почти медитативным. Воспоминания отпустили, пустота внутри утратила остроту. Я чувствовал себя... нейтрально. Для вампира это лучшее состояние.

Я свернул в переулки, чтобы сократить путь. Здесь было тише, фонари горели реже, тени лежали гуще. Старая Москва с ее кривыми линиями и облупившейся штукатуркой. Я знал эти места наизусть — ходил здесь еще тогда, когда вместо асфальта была брусчатка, а по переулкам тарахтели извозчики.

И вдруг я остановился.

Запах.

Он ворвался в мое восприятие, как удар под дых. Резкий, живой, пульсирующий. Кровь. Не та, что хранится в пакетах в моем холодильнике — спокойная, мертвая, пастеризованная. А живая. Человеческая. Текущая прямо сейчас.

Я замер, прикрыв глаза, позволяя запаху заполнить все чувства. Он был сложным: базовые ноты металла и соли, и поверх них — панические обертоны. Страх. Боль. Агония. Кровь человека, который умирает.

Вампир во мне встрепенулся. Глубинная, звериная часть — та, которую я годами усмирял донорской кровью и железной дисциплиной — подняла голову и зарычала. Живая кровь. Теплая. Свободная.

Я открыл глаза и пошел на запах.

Ноги несли сами. Я не думал, не анализировал — просто двигался, как подводная лодка на акустический сигнал. Через арку, во дворы, в темноту. Запах становился сильнее, гуще, отчаяннее.

И звуки. Хриплое, булькающее дыхание. Всхлип. Шаги — двое, тяжелые, испуганные, убегают прочь.

Я вынырнул из темноты арки и увидел картину, которая врезалась в память каждым пикселем.

На мокром асфальте лежала девушка.

Свет от дальнего фонаря падал так, что казалось, будто она освещена прожектором на темной сцене. Молодая, длинное пальто распахнуто, волосы разметались по луже. Рядом валялся пакет — из него выкатилась бутылка вина, темное стекло тускло блестело. Сумка отброшена в сторону.

И кровь.

Она растекалась под ней медленно, как тяжелое масло. Черная в этом свете, но я знал, что на самом деле она алая. Живая. Горячая. Пятно росло, впитываясь в пальто, в асфальт, в мои ноздри.

Я шагнул ближе.

Двое убегающих скрылись в противоположном конце арки. Я даже не взглянул на них. Не до них. Не до правосудия, не до мести. Весь мир сузился до одной точки — женщина на асфальте, кровь, дыхание, которое с каждой секундой становилось тише.

Я опустился рядом на колени. Асфальт был холодным, мокрым, но я не чувствовал. Я смотрел на нее.

Лицо бледное, очень бледное, даже для умирающей. Губы посинели. Глаза закрыты. Ресницы дрожат. Она еще жива, но это ненадолго.

Рукоятка ножа торчала из-под ребер. Прямое попадание. Чистое. Профессиональное, даже если били любители. Селезенка, печень — неважно. Важно, что кровь уходит быстро. Очень быстро.

Я положил руку ей на лоб. Кожа была холодной, липкой от испарины. Человеческое тело начинает отключаться, когда теряет критический объем. Она уже на грани.

И тут она открыла глаза.

Я смотрел на нее сверху вниз, и вдруг наши взгляды встретились. В ее глазах — серых, почти прозрачных в этом свете — не было страха. Удивление. Недоумение. И что-то еще. Жизнь. Самая обыкновенная, отчаянная, цепляющаяся жизнь.

Губы шевельнулись, но звука не вышло. Только выдох, окрашенный кровью.

Я понял. Она сказала: «Я не хочу».

Не хочу умирать.

Сто сорок семь лет, Герман. Сто сорок семь лет ты учился проходить мимо. Ты видел смерти — десятки, сотни, тысячи. Войны, эпидемии, преступления, несчастные случаи. Ты научился не реагировать. Ты создал себе кодекс, систему, броню. Ты пьешь донорскую кровь, ты не охотишься, ты не убиваешь. Ты — цивилизованный вампир, безопасный для общества.

И все это не имело никакого значения.

Потому что когда она открыла глаза и посмотрела на меня — не на монстра, не на спасителя, не на случайного прохожего — а просто на человека, который оказался рядом в последнюю минуту, — что-то во мне сломалось. Или включилось. Я до сих пор не знаю.

Время исчезло.

Я не думал о последствиях. Не думал о Кодексе, о Совете, о правилах, о том, что создание нового вампира без разрешения карается уничтожением. Не думал о том, что будет завтра. Не думал о ней, обо мне, о нас.

Я просто знал: я не дам ей умереть.

Не дам этим серым глазам погаснуть навсегда.

Решение пришло не как мысль — как физический импульс. Как голод, только наоборот. Не взять, а отдать.

Я наклонился ближе.

Запах ее крови бил в ноздри, дурманил, будил зверя. Но зверь молчал. Впервые за полтора века зверь во мне отступил перед чем-то другим. Перед человеком?

Я провел рукой по ее волосам — мокрым, холодным, спутанным. Шепнул что-то, сам не знаю что. Может, «прости». Может, «потерпи». Может, ничего.

А потом я сделал то, чего не делал никогда за все свои сто сорок семь лет вампирской жизни.

Я укусил ее не чтобы пить.

Я укусил ее, чтобы спасти.

Мои клыки — орудие смерти, инструмент охоты, проклятие моей природы — вошли в ее кожу на шее, туда, где билась последняя, слабая, уходящая пульсация жизни. Я не пил. Я отдавал.

Процесс обращения сложно объяснить тому, кто его не переживал. Это не просто укус, не просто передача крови. Это алхимия, магия, проклятие — называйте как хотите. В момент укуса вампир должен не только впрыснуть свой яд, но и отдать часть своей сути, своей силы, своей вечности. Добровольно. Осознанно. Безвозвратно.

Я отдавал.

Я чувствовал, как моя кровь перетекает в нее, смешивается с ее уходящей жизнью, запускает процесс трансформации. Это было больно — физически, до спазма в груди. Отдавать свою сущность все равно что отрывать куски себя. Но я не останавливался.

Вокруг меня мир замер. Перестал существовать. Осталась только она — и та тонкая нить, которую я пытался удержать.

Девушка дернулась. Выгнулась. Из горла вырвался хрип — не человеческий, не звериный, а какой-то промежуточный. Тело реагировало на вторжение, сопротивлялось, умирало и рождалось заново одновременно. Это всегда больно. Я помнил свою ночь обращения. Помнил, как горел заживо, как каждая клетка кричала, как хотелось умереть, лишь бы это прекратилось.

Я не желал ей этой боли. Но выбора не было.

Я держал ее, прижимал к себе, шептал что-то бессвязное. Может, утешал. Может, просил прощения. Не знаю. Я вообще перестал себя контролировать.

Сколько это длилось? Секунды? Минуты? Вечность? Время потеряло смысл. Был только ритм сердца — ее сердце билось все слабее, а потом, когда мой яд пошел в дело, вдруг дернулось, сбилось — и забилось снова. По-другому. Нечеловечески. Ровно, сильно, холодно.

Я оторвался от ее шеи.

Кровь на губах — ее кровь, которую я все-таки впустил в себя, потому что иначе нельзя. Вкус — самый удивительный, какой я пробовал за полтора века. Жизнь. Молодость. Упрямство. Любовь к вину и ненависть к начальнику. Все это было в одной капле.

Я облизал губы и посмотрел на нее.

Она лежала у меня на руках, все так же бледная, все так же неподвижная. Но дышала. Медленно, глубоко, как спящий. Рана под ребрами — я проверил рукой — больше не кровоточила. Процесс пошел. Организм перестраивался, заживлял, убивал старое и создавал новое.

Я вытащил нож. Бросовое оружие, дешевая сталь. Отбросил в сторону. Рана на глазах стягивалась, зарастала — через час от нее не останется и следа. Физического. А вот душевные... это уже не ко мне.

Я сидел на мокром асфальте, прижимая к себе незнакомую девушку, и пытался понять, что я наделал.

Мысль пришла запоздало, когда адреналин отпустил.

Я создал вампира.

Без разрешения Совета. Без подготовки. Без ее согласия. Просто взял и превратил живого человека в мертвое существо, потому что не смог смотреть, как она умирает.

— Идиот, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо.

Девушка не ответила. Она была глубоко в обмороке — телесном, переходном. Сейчас ее организм боролся, перерождался, умирал и воскресал. Она не чувствовала ничего. И слава богу.

Я огляделся.

Арка была пуста. Убежавшие не вернулись — то ли испугались, то ли решили, что добили. Пакет с вином валялся в луже, бутылка чудом уцелела. Сумка — хорошая, кожаная — отброшена к стене. Телефон рядом. Ее жизнь, ее вещи, ее прошлое — все здесь, на мокром асфальте.

Я аккуратно поднял ее на руки. Она была легкой — обычная девушка, обычный вес. Но сейчас, в забытьи, казалась почти невесомой. Или это мне казалось от пережитого шока?

Я вышел из арки на свет. Никто не обратил внимания — мужчина несет девушку, мало ли, может, перебрала, может, плохо стало. Москва равнодушна к чужим проблемам.

Нужно было решать, что делать дальше.

Вариантов было немного. Отнести в больницу — нельзя, там зафиксируют укус, начнут задавать вопросы, а она через час очнется и захочет пить. Человеческую кровь. Прямо из вены. И что тогда? Массовое убийство в приемном покое?

Оставить здесь — нельзя. Она очнется в переулке одна, голодная, перепуганная, без понимания, что произошло. Нападет на первого прохожего — и прощай, маскировка. Здравствуй, охота на вампиров.

Оставался один вариант: домой.

Моя квартира. Запасы крови. Возможность контролировать ситуацию. И полное непонимание того, что я буду делать дальше.

Я поймал такси. Водитель глянул на мою ношу, на бледное лицо девушки, но промолчал. В Москве научились не задавать лишних вопросов. Я назвал адрес, мы поехали.

Всю дорогу я держал ее на руках, чувствуя, как тело постепенно меняется. Температура падала — человеческое тепло уходило, сменялось холодом вампирской плоти. Сердце билось реже, ровнее. Дыхание почти исчезло — теперь она могла не дышать часами, если захочет.

Я смотрел на ее лицо и пытался запомнить. Потому что та девушка, которая лежала в арке с бутылкой вина, — она умерла. Я убил ее, чтобы спасти. То, что откроет глаза в моей квартире, будет уже кем-то другим. Монстром. Таким же, как я.

И она возненавидит меня за это.

Я знал. Потому что сам ненавидел своего создателя первые лет пятьдесят. Потом отпустило. Потом я понял, что выбора у него тоже не было. Но легче не стало.

Такси остановилось у моего дома. Я расплатился, вышел, понес ее в подъезд. Консьержка глянула с интересом, но смолчала. У меня репутация тихого жильца. Мало ли, может, племянница приехала.

Лифт. Коридор. Дверь.

Я занес ее в спальню, положил на кровать. Она даже не пошевелилась. Белая рубашка была в крови — моей, ее, чужой. Нужно будет переодеть, но потом. Сначала — самое важное.

Я прошел на кухню, открыл холодильник. Достал два пакета — первая положительная, свежая. Налил в бокал, поставил на тумбочку у кровати. Когда она очнется, голод будет первым, что она почувствует. Пусть лучше пьет из бокала, чем из моей шеи.

Потом я сел в кресло в углу и приготовился ждать.

Сколько это займет — неизвестно. Обращение у всех проходит по-разному. Кто-то приходит в себя через час, кто-то через сутки. Зависит от организма, от воли к жизни, от того, насколько сильно тело сопротивлялось смерти.

Я сидел и смотрел на нее.

Серые глаза. Темные волосы, разметавшиеся по подушке. Тонкие пальцы, сжимающие край одеяла во сне. Красивая. Не кинопрекрасная, а живой, настоящей красотой. Такие лица запоминаются.

Я вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Прости, — сказал я тихо. — У меня не было выбора.

Она не ответила. Конечно.

Но в тишине квартиры мне показалось, что где-то глубоко внутри я услышал ее голос: «Я не хочу». Или это просто совесть? У вампиров ее вроде не бывает. Но откуда тогда это чувство, что я совершил самую страшную ошибку в своей жизни?

Или наоборот — единственное правильное решение?

Я закрыл глаза и позволил себе просто быть рядом. Ждать. Надеяться. Бояться.

За окном Москва гудела огнями, текла машинами, жила своей ночной жизнью. А здесь, в моей спальне, умирала и рождалась заново девушка с серыми глазами, которую я спас, не спросив.

И это было только начало.

Глава 4

Мир сузился до размера ее зрачков.

Я стоял на коленях в луже ледяной воды, держал в руках умирающую женщину и смотрел в ее глаза. Серые. Почти прозрачные в этом тусклом свете, с крапинками темного по краю радужки. Человеческие глаза. Живые. Уходящие.

Она смотрела на меня, и в этом взгляде не было страха. Удивление — да. Непонимание — да. Но не страх. Будто она встретила в темной арке не случайного прохожего, а что-то давно знакомое, забытое, важное.

— Я не хочу... — прошептали ее губы. Беззвучно, одними выдохами.

Я понял. Не хочу умирать.

Ее голова запрокинулась, веки дрогнули и начали опускаться. Медленно, как занавес в конце спектакля. Сейчас они закроются, и свет погаснет. Навсегда. Для нее.

Что-то внутри меня дернулось с такой силой, что я физически ощутил спазм в груди. Там, где когда-то давно билось сердце.

За сто сорок семь лет я научился контролировать всё. Голод. Страх. Жалость. Ярость. Я стал идеальным механизмом, машиной для выживания. Эмоции — роскошь, которую вампир не может себе позволить. Эмоции ведут к ошибкам. Ошибки ведут к смерти.

Но сейчас механизм дал сбой.

Я смотрел, как гаснут ее глаза, и понимал: если они закроются, если этот свет погаснет — со мной что-то случится. То, что нельзя будет починить. То, что превратит мое и без того пустое существование в абсолютную черноту.

Бред. Я не знал ее. Видел впервые в жизни. Через час я мог бы забыть ее лицо, как забывал сотни других. Москва — огромный город, в нем каждый день кто-то умирает. Я проходил мимо трупов на войне, мимо замерзших бомжей, мимо жертв перестрелок. Проходил и не оглядывался.

Почему сейчас? Почему она?

Ее веки почти сомкнулись. Осталась тонкая полоска серого. Последний свет.

— Нет, — сказал я вслух.

И сам не узнал свой голос. В нем было что-то, чего я не слышал полтора века. Человеческое. Отчаянное. Живое.

Я наклонился ниже, почти касаясь губами ее лба. Запах крови бил в ноздри, заполнял легкие, кружил голову. Не донорская, не мертвая — живая, пульсирующая, пахнущая страхом и жизнью одновременно. Вампир во мне взвыл от голода. Но другой голос, тот, который я считал давно умершим, кричал громче.

Правила. Кодекс. Этикет.

Я прокручивал в голове все, чему меня учили. Первое правило вампира: не раскрывать себя. Второе: не создавать новых без разрешения Совета. Третье: не вмешиваться в дела смертных. Четвертое, пятое, десятое — за полтора века я вызубрил их наизусть. Нарушение любого карается уничтожением. Медленным. Болезненным. Окончательным.

Если я сделаю это — меня будут искать. Найдут. Убьют. Сто сорок семь лет существования превратятся в пыль. Ради кого? Ради незнакомой девушки, которую через час забрали бы санитары в морг?

Ее глаза закрылись.

Совсем.

И в этот момент я понял, что правила больше не существуют. Кодекс рассыпался пеплом. Совет, наказание, смерть — все стало пустыми словами. Осталось только одно: тепло, которое уходило из ее тела прямо сейчас, утекало сквозь пальцы, как вода.

Я не думал.

Решение пришло не из головы — из самой глубины, из той части меня, которую я похоронил вместе с Анной сто двадцать лет назад. Из той части, которая все еще помнила, что значит быть человеком. Что значит любить. Что значит спасать.

Инстинкт.

Не вампирский — человеческий.

Я откинул ворот ее пальто, открывая шею. Кожа была холодной, липкой от пота и крови. Пульс — я прижал пальцы — еле прощупывался. Рваный, слабый, умирающий. Счет шел на минуты. Может, на секунды.

— Прости, — шепнул я. — У нас нет времени спрашивать.

И вонзил клыки.

Это не было похоже на охоту. Когда вампир пьет, он берет. Забирает. Наслаждается. Это акт эгоизма, переведенный в физиологию.

Сейчас я отдавал.

Мои клыки — инструмент смерти — стали каналом жизни. Я впустил в нее свою кровь, свою суть, свое проклятие. И почувствовал, как она входит, смешивается с ее уходящей жизнью, запускает процесс трансформации.

Ощущение было чудовищным. Представьте, что вас выворачивают наизнанку. Что каждую клетку вашего тела разрывают и собирают заново. Что из вас вынимают душу — и отдают другому.

Я застонал сквозь сжатые зубы, но не остановился.

Ее тело дернулось в моих руках. Выгнулось дугой, запрокидывая голову. Из горла вырвался хрип — низкий, нечеловеческий, животный. Процесс пошел. Организм сопротивлялся, умирал и перерождался одновременно. Кровь, которую я вливал в нее, воевала с ее собственной кровью, побеждала, подчиняла, перекраивала.

Я чувствовал это. Чувствовал каждую секунду ее агонии.

Потому что я помнил.

1908 год. Париж. Подвал старого особняка на левом берегу.

Я пришел к доктору Мартелю, чтобы купить лекарство от чумы, которая косила Европу. Я верил, что он ученый, что нашел панацею. Глупец.

Он оказался вампиром. Старым, хитрым, жестоким. Ему нужен был не ученик, а раб. Но в первую ночь он просто обратил меня. Без спроса. Без выбора.

Я помню эту боль. Огонь в венах, лед в костях, разрывание каждой клетки. Я кричал так, что срывал голос, а потом кричать стало нечем. Я умирал три дня. Три дня ада. А когда очнулся — понял, что умер навсегда.

Я ненавидел Мартеля лет пятьдесят. Потом отпустило. Потом я даже сказал ему спасибо — за то, что подарил вечность. Но боль не забыл. Никогда.

Сейчас я причинял эту боль другой.

Я держал ее, прижимал к себе, гладил по голове, шептал что-то бессвязное. Она билась в конвульсиях, выгибалась, хрипела. Из раны на животе все еще сочилась кровь, но медленнее — организм переключал ресурсы на главное.

— Терпи, — шептал я. — Пожалуйста, терпи. Скоро пройдет. Я рядом. Я здесь.

Она не слышала. Она была глубоко внутри себя, там, где смерть боролась с бессмертием, где человеческое сгорало в огне вампирского.

А я все отдавал и отдавал.

Своя кровь уходила из меня быстрее, чем я ожидал. Обращение требует жертвы — не только физической, но и сущностной. Чтобы создать вампира, старый вампир должен отдать часть своей силы. Частицу себя. Навсегда.

Я чувствовал, как слабею. Как мир теряет резкость. Как силы утекают вместе с кровью.

Сколько это длилось? Минуты? Часы?

Время исчезло. Осталась только она — и та тонкая нить, которую я удерживал зубами.

А потом все закончилось.

Ее тело обмякло. Дыхание выровнялось — медленное, глубокое, почти незаметное. Пульс... я прижал пальцы к шее. Ровный. Сильный. Холодный. Вампирский.

Я оторвался от нее и откинулся назад, тяжело дыша. Хотя зачем вампиру дышать? Привычка. Человеческая привычка, которая осталась со мной навсегда.

Кровь на моих губах. Ее кровь. Вкус — сложный, многогранный, как дорогое вино. Жизнь, страх, отчаяние, надежда — и поверх всего этого что-то неуловимое. Ее суть. То, что делало ее собой.

Я облизал губы и посмотрел на девушку.

Она лежала на моих руках, бледная, неподвижная. Глаза закрыты, ресницы не дрожат. Глубокая кома перехода. Сейчас ее тело перестраивается, уничтожает старое, создает новое. Она не проснется, пока процесс не закончится. И когда проснется — мир для нее уже никогда не будет прежним.

Я осторожно провел пальцем по ее щеке. Кожа уже холодела — уходило человеческое тепло, сменяясь вечным холодом вампирской плоти.

— Ты жива, — сказал я тихо. — Ты будешь жить. Прости, что не спросил.

В арке было тихо. Убежавшие не вернулись. Город гудел где-то далеко, за пределами этого маленького замкнутого пространства, где только что случилось чудо. Или преступление. Я до сих пор не знал, как это назвать.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за сто лет — дрожали. От слабости, от перенапряжения, от того, что я только что сделал.

Обращение высосало из меня больше, чем я думал. Я чувствовал себя выжатым, пустым, слабым. Если бы сейчас появились те двое, я бы, возможно, не смог даже защититься. Хорошо, что они сбежали.

Я перевел взгляд на девушку.

Она была красива. Не той стерильной красотой, которую рисуют на обложках, а живой, настоящей. Даже сейчас, бледная, в крови, с разметавшимися волосами, она казалась... правильной. Будто так и должно быть.

Я тряхнул головой, отгоняя странные мысли.

Нужно было решать, что делать дальше. Оставлять ее здесь нельзя — очнется в переулке одна, голодная, перепуганная. Нападет на первого прохожего. Или сгорит на рассвете, если не поймет, что солнце теперь — смерть.

Нужно забирать. К себе. В безопасность.

Я осторожно поднял ее на руки. Она была легкой, почти невесомой. Или это я ослабел так, что любой вес кажется тяжелым?

Шаги давались с трудом. Ноги подкашивались, перед глазами плыло. Сто лет я не чувствовал такой слабости. Со стороны это, наверное, выглядело странно: мужчина, еле переставляя ноги, тащит на руках бесчувственную девушку. Хорошо, что в переулках темно.

Я вышел на свет. Поймал такси. Водитель глянул с подозрением, но промолчал. В Москве научились не задавать лишних вопросов.

Всю дорогу до дома я держал ее на руках и смотрел в лицо. Спокойное. Безмятежное. Будто спала.

— Кто ты? — шепнул я. — И что ты со мной сделала?

Она не ответила.

Но в тишине машины мне показалось, что я слышу ответ. Где-то глубоко внутри. Там, где только что родилась новая жизнь.

Я нарушил все законы. Перешел все черты. Сжег все мосты.

И впервые за сто сорок семь лет я не чувствовал пустоты.

Вместо нее было что-то другое. Страх? Надежда? Безумие?

Я не знал. И боялся узнавать.

Но одно я понял точно: обратного пути нет. Я сделал выбор. И теперь мы связаны навсегда — я и эта незнакомая девушка с серыми глазами, которая хотела жить так сильно, что сломала мою вековую броню.

Такси остановилось у моего дома. Я расплатился, вышел, понес ее в подъезд. Консьержка глянула с интересом, но смолчала.

Лифт. Коридор. Дверь.

Я занес ее в спальню, положил на кровать. Она даже не шевельнулась. Темные волосы разметались по подушке, белая рубашка в крови, лицо бледное, как мрамор.

Я постоял над ней, глядя на это лицо. Потом прошел на кухню, достал из холодильника пакет с кровью, налил в бокал и поставил на тумбочку у кровати.