Узник проклятого замка

В его руках был крохотный, не больше ладони, лоскуток шёлка цвета слоновой кости. Он окунал его в небольшую чашечку с каким-то маслом (воздух пах миндалём и воском), а затем, с невероятной, хирургической точностью, начинал водить им по поверхности вазы. Каждое движение было выверенным: три круговых пасса по широкой части, два длинных штриха по горлышку, лёгкое касание края. Потом он откладывал один лоскуток, брал другой, абсолютно идентичный, и начинал снова. Его лицо при этом было полностью лишено выражения. Не медитативное спокойствие, а пустота. Как будто его сознание отключилось, а тело выполняло заученную за века программу.

Элис застыла на пороге, заворожённая этим странным зрелищем. Час? Два? Он мог делать это целую вечность. Она кашлянула.

Людвиг не вздрогнул. Он просто завершил текущий цикл (три круга, два штриха, касание), аккуратно положил лоскуток на стол и медленно повернул к ней голову.

— Мисс Хоторн. Вы заблудились. Это не Западное крыло.

— Я… я слышала звук, — соврала Элис, входя в комнату. Воздух здесь был тёплым и плотным от запаха масла. — Что вы делаете?

— Поддерживаю порядок, — ответил он, как будто это было очевидно. — Ваза династии Цин. Очень хрупкая. Очень одинокая. Ей требуется постоянное внимание. Иначе она может… загрустить.

Он говорил о вазе, как о живой. И в его голосе не было и тени юмора.

— Вы делаете это… часто? — спросила Элис, приближаясь. При ближайшем рассмотрении ваза и вправду была шедевром. Но на её поверхности не было ни пылинки, ни пятнышка. Она и так сияла идеальной белизной.

— С тех пор как мастер приобрёл её в 1798 году, — ответил Людвиг, снова беря лоскуток. — С небольшими перерывами. Это моя основная обязанность. Всё остальное — суета.

Элис не могла поверить своим ушам. Весь этот огромный, разваливающийся дом, все эти залы, полные тайн и, возможно, призраков, а его главная работа — полировать одну и ту же вазу?

— Но… дом. Уборка. Граф…

— Мастер фон Лер понимает важность постоянства, — перебил её Людвиг, и в его глазах мелькнула твёрдая, ледяная искорка. — Ваза — это точка равновесия. Пока она на своём месте и находится в надлежащем состоянии, в доме сохраняется… баланс. Теперь, — он снова обратился к вазе, его пальцы начали новый цикл полировки, — если вы ищете Западное крыло, вам нужно подняться на два этажа выше и найти коридор за витражом со сценой битвы. Дверь обита тёмным дубом и скреплена железными скобами. Вы её не спутаете. И, мисс Хоторн?

Он не отрывал взгляда от журавля, над которым водил шёлком.

— Да?

— Помните о Тоске. Она не любит, когда её тревожат без крайней нужды. А крайней нужды, поверьте, у вас нет.

Сердце Элис билось чаще, когда она поднималась по лестницам, следуя указаниям Людвига. Витража со сценой битвы она нашла легко: он был огромным, занимал всю стену, и на нём в кровавых багровых и синих тонах была изображена какая-то древняя сеча. Свет снаружи, пробиваясь сквозь цветное стекло, отбрасывал на пол призрачные, окровавленные тени воинов.

За витражем коридор сужался и делал резкий поворот. И там она увидела Её.

Дверь в Западное крыло была не просто заперта. Она выглядела как ворота в крепость. Глубокого, почти чёрного дуба, с массивными железными скобами, пересекавшими её накрест. Замок был старинным, сложным, с замочной скважиной такой формы, что ключ к нему, должно быть, был отдельным произведением искусства. Но что поразило Элис больше всего — вокруг двери не было пыли. Пол перед ней был подметён, панели отполированы до лёгкого блеска. Кто-то ухаживал за этой дверью, поддерживая её в идеальном состоянии, не пытаясь открыть.

Она подошла ближе. Воздух здесь был другим — не затхлым, а сухим, холодным и неподвижным, как в склепе. Она приложила ладонь к дереву. Оно было ледяным, несмотря на то, что в доме в целом было прохладно. И тихо. Так тихо, что она услышала, как поёт кровь в её собственных ушах.

«Особая Тоска».

Что это могло быть? Она приложила ухо к дереву. Ни звука. Ни шагов, ни стонов, ни шёпота. Только эта всепоглощающая, давящая тишина. И вдруг — не звук, а ощущение. Лёгкая, едва уловимая вибрация, прошедшая сквозь толщу дерева. Не грубая, как от шагов, а тонкая, почти музыкальная, словно кто-то на другом конце провёл смычком по натянутой струне. Или… вздохнул. Очень глубоко и очень печально.

Элис отпрянула, как от ожога. Её дыхание спёрло. Это было не её воображение. Там что-то было. Что-то, что дышало тишиной и порождало эту леденящую вибрацию.

Она вспомнила утренний разговор. «Я продал её. За хорошую цену». Что, если Тоска — это не призрак, а что-то, что он потерял? Что-то, что было заперто вместе с частью его самого? Или, может, наоборот — Тоска была тем, что он приобрёл в результате своей сделки? Платой?

Она стояла перед дверью ещё несколько минут, но больше ничего не происходило. Только холод и тишина. И это было страшнее любых звуков. Она развернулась и почти побежала обратно по коридору, под кровавыми тенями витража, чувствуя на спине тяжёлый, незримый взгляд запертой двери.

Вернувшись в свою комнату (теперь это ощущалось как возвращение в укрытие), Элис зажгла свечу — одну из тех, что ей выделили, — и села на кровать. Разум её лихорадочно работал, складывая разрозненные кусочки в единую, пугающую картину.

Факт первый: Граф не может покинуть поместье. Факт второй: У него нет тени (или она невидима, что, в сущности, одно и то же). Факт третий: В Западном крыле, за дверью, за которой ухаживают, но никогда не открывают, живёт «Особая Тоска». Факт четвёртый: Людвиг проводит века, полируя одну вазу, поддерживая «баланс».

Что, если всё это связано? Что, если проклятие, о котором он намекнул, как о «сделке», заключалось не просто в привязке к месту? Что, если ему пришлось заплатить частью своей сущности? Или запереть часть своей души, чтобы остальное могло существовать? Тоска в Западном крыле — это могла быть его собственная тоска, материализованная, запертая, как опасный зверь. Или тоска по ком-то, кого он потерял. Его сестра? Возлюбленная? Его собственная человечность?

А ваза? Баланс? Возможно, это был какой-то якорь, артефакт, который удерживал всё это хрупкое равновесие от разрушения. Пока ваза сияет, Тоска остаётся за дверью, граф остаётся в доме, а тень… тень остаётся проданной.

Мысли кружились, как осенние листья в воронке. Элис чувствовала себя одновременно испуганной и… возбуждённой. Она ступила на территорию настоящей тайны. Не просто странностей эксцентричного аристократа, а чего-то глубокого, трагического и, возможно, магического.

Она потушила свечу и легла в постель. Но сон не шёл. Перед её внутренним взором стояла та дверь: тёмная, скреплённая железом, холодная на ощупь. И ей слышался тот самый вздох — не ушами, а чем-то другим, более глубоким чувством.

Она решила. Завтра воскресенье. Булочки. Она испечёт не просто булочки. Она испечёт нечто такое, что пахнет жизнью, теплом, домом. И отнесёт их графу. Не из вежливости. А как пробный шар. Как попытку протянуть что-то через ту пропасть странностей, что их разделяла. Посмотреть, как он отреагирует на простое человеческое добро в этом доме, где всё было подчинено ритуалам, запретам и балансу, держащемуся на полировке фарфора.

А потом… потом, возможно, она осторожно спросит. О Западном крыле. О Тоске. Не напрямую, конечно. Но как-нибудь.

В каморке у вазы Людвиг завершил свой десятитысячный цикл полировки за вечер. Он аккуратно сложил лоскутки шёлка, закрыл флакон с маслом и погасил коптилку. В темноте ваза слабо светилась, как призрачная луна. Он сидел неподвижно несколько минут, потом прошептал в темноту, обращаясь не к вазе, а к чему-то за её пределами:

— Она подошла к двери. Прикасалась. Слышала. Любопытство — это семя, которое прорастает даже в каменной почве. Что же вырастет из этого, мастер? Цветок или сорняк?

Ответа не последовало. Только далёкий, знакомый скрип балок где-то высоко под потолком. Людвиг кивнул, как будто этот скрип и был ответом, и бесшумно вышел, запер за собой дверь, оставив вазу в совершенной, блестящей, вечной темноте.

Глава 5

Воскресенье в Вальдграфе началось с тонкого, почти неуловимого изменения в атмосфере. Не с солнца — плотные облака, как всегда, припали к башням серой ватой, — а с ощущения в костях Элис. Сегодня был её день. День булочек. Пункт, вырванный у графа в переговорах, теперь казался не просто победой, а священным правом, маяком в море абсурда.

Однако прежде чем отправиться на кухню, предстояла ещё одна битва. Людвиг, появившись с утренним чаем (сегодня в нём плавал одинокий листочек мяты, выглядевший как утонувшая надежда), объявил без тени сомнения:

— После ваших манипуляций с окнами, мастер счёл необходимым расширить зону вашей ответственности. Сегодня вы приведёте в порядок Бальный зал.

Элис почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — смесь страха и предвкушения. Бальный зал! Сердце любого поместья. И, без сомнения, сердце, покрытое вековой плесенью.

— А… кухня? Мои булочки? — осторожно напомнила она.

— После того, как зал будет убран, — произнёс Людвиг, и в его голосе прозвучала сталь. — При условии, что вы не устроите там нового апокалипсиса. Припасы уже выделены и находятся на кухне. Мука, дрожжи, корица. Сало.

— Сало? — переспросила Элис, морщась.

— Для смазки противня. Мастер не одобряет расточительство на специальные масла. И помните, — он сделал паузу у двери, — Бальный зал обладает… чувствительной акустикой. И памятью. Будьте почтительны.

Схема была ясна: препятствие перед наградой. Проверка на прочность. Элис выпила чай, съела кусок хлеба (сегодня с тончайшим слоем чего-то, напоминавшего прогорклое масло) и, полная решимости, отправилась на поиски места будущей битвы.

Бальный зал нашёлся на втором этаже, в самом конце парадной анфилады. Двери в него были двустворчатыми, высотой почти до потолка, из тёмного резного дерева. Когда Элис, накопившись сил, толкнула их, они поддались с протяжным, скорбным стоном, словно сами не желали открывать то, что скрывали.

И перед ней открылось… царство забвения.

Зал был огромным. Высокий потолок с лепниной в виде херувимов и виноградных лоз теперь служил основой для грандиозных архитектурных сооружений, созданных пауками. Паутина висела не просто кружевами — она образовывала целые свисающие галереи, арочные своды, занавеси, которые колыхались от сквозняка, пришедшего с ней вместе. Толстые, седые от пыли нити спускались с карнизов, соединялись с паутиной на люстрах (огромных, хрустальных, но теперь похожих на гигантские коконы) и тянулись к полу, образуя призрачный лес.

Пол, когда-то отполированный до зеркального блеска для вальсов и мазурок, был покрыт толстым, мягким ковром пыли, на котором отпечатались следы мелких животных — птичьи лапки, мышиные цепочки. Ряды стульев вдоль стен стояли, закутанные в саваны из серого тюля, а на рояле в углу, как на катафалке, лежало покрывало, с которого свисали кисти, напоминавшие слезы.

Воздух был неподвижен и густ. Он пах старым деревом, затхлостью, тленом и чем-то ещё — призрачным ароматом давно испарившихся духов, пудры и воска для паркета. Это было самое печальное место, которое Элис видела в своей жизни. Оно не было зловещим, как коридор у Западного крыла. Оно было бесконечно одиноким.

И именно это одиночество разозлило её. Это была красота, предназначавшаяся для жизни, света, музыки. А её похоронили под пылью и паутиной. Хорошо. Если граф фон Лер хотел уборки, он её получит. Не осторожного протирания, а тотальной войны.

Она нашла кладовку рядом с залом. Там, среди сломанных рам и порванных гобеленов, стояла её армия: метла с полуоблезлой щетиной, швабра с тряпкой, похожей на мочало, и вёдра. Никаких перчаток, никакого головного убора. Элис закатала рукава, надела поверх платья старый фартук, найденный на гвозде, и, сжав в руках метлу, как копьё, переступила порог царства пауков.

Она начала с периметра, сбивая метлой самые низкие пряди паутины. Первые же взмахи подняли облака пыли, заставившие её закашляться. Пауки — чёрные, упитанные, размером с монету — в панике бросились врассыпную, скрываясь в щелях плинтусов. Их эвакуация напоминала бегство мирных жителей с поля боя.

Затем она перешла к швабре. Привязав к ней ту самую тряпку, она попыталась смахнуть паутину с одного из стульев. Это было ошибкой. Тряпка зацепилась за паутину, потянула за собой целую гирлянду серых нитей, и на Элис с потолка обрушился комок пыли, паутины и чего-то мелкого и сухого, что могло быть давно умершими насекомыми. Она вскрикнула, отпрыгнула, отряхиваясь, и случайно задела ногой ведро. Оно с грохотом покатилось по паркету, его гулкое эхо покатилось по залу, ударяясь о стены и возвращаясь многократным, насмешливым гулом.

«Чувствительная акустика», — вспомнила она слова Людвига. Что ж, пусть чувствует.

Элис вдохнула полной грудью (снова закашлявшись) и пошла в атаку. Она уже не старалась быть осторожной. Она нападала. Метла свистела в воздухе, сбивая целые пласты паутины с карнизов. Швабра, подобно копью сумасшедшего рыцаря, пронзала паутинные завесы на люстрах, заставляя их колыхаться, как призраки в агонии. Она пела. Не мажорные мелодии — это был вторник, чёрт возьми! — а боевую, бессловесную песню, состоявшую из хриплых возгласов, фырканья и сдавленного смеха, когда очередной особо упрямый клок паутины, наконец, сдавался и падал к её ногам.

Она была одинока в этой битве, окружённая клубами пыли, которые теперь, в редких лучах света, пробивавшихся сквозь высокие запылённые окна, казались золотыми туманами. Она не видела, что на хорах для музыкантов, на самом верху, в глубокой нише за барьером, стояла тёмная, неподвижная фигура.

Адриан фон Лер пришёл сюда не для того, чтобы наблюдать. Он пришёл, потому что звуки битвы — грохот, гулы, сдавленные крики — донеслись даже до его кабинета, нарушив привычную тишину, и он решил, что в дом вломились вандалы или, что ещё хуже, оптимистично настроенные реставраторы. То, что он увидел, заставило его застыть в изумлении.

Внизу, в эпицентре пылевого смерча, металась маленькая, энергичная фигурка в грязном фартуке. Она сражалась с паутиной так, будто это была армия злых духов. Её движения были не грациозны, а полны отчаянной, грубой эффективности. Она прыгала на стул, чтобы дотянуться до очередного «занавеса», поскользнулась, едва не упала, схватилась за спинку, расхохоталась — коротко, звонко, — и снова пошла в атаку. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно после того, как она нечаянно смахнула ком пыли со стекла тряпкой, упал прямо на неё, превратив кружащуюся вокруг пыль в золотой ореол. В этом хаосе, в этом шуме, в этой пыли она была… живой. Яростно, неудержимо, вызывающе живой.

И он улыбнулся.

Это произошло неосознанно, против его воли. Уголки его губ дрогнули и потянулись вверх, смягчив резкие, холодные линии его лица. В его янтарных глазах, обычно отражавших лишь скуку или сарказм, вспыхнула искра — чистейшего, неподдельного, почти забытого удивления и… потехи. Она напоминала ему котёнка, нападающего на клубок шерсти в десять раз больше себя. Маленький, но очень шумный ураган.

Но улыбка прожила на его лице всего мгновение. Он почувствовал её, как физическую боль — растяжение мышц, непривычное и потому опасное. Он поймал себя на этом. На том, что наблюдает за служанкой. На том, что ему интересно. На том, что этот хаос, это нарушение всех правил, это вторжение жизни в его мёртвый зал… не раздражает его. Не совсем.

Он нахмурился. Глубже, чем обычно. Свод бровей сошёлся в тёмную, грозную линию. Это было глупо. Сентиментально. Опасно. Она была слугой. Временным явлением, которое, скорее всего, не переживёт и месяца, как все предыдущие. Она вносила беспорядок, шум, свет. Она заставляла его помнить о вещах, помнить о которых было невыносимо больно — о балах, о музыке, о том, как солнечный свет играл в хрустале люстр, а не пылился на них.

Он развернулся, чтобы уйти. Пусть устраивает свой цирк. Но в этот момент внизу что-то произошло.

Элис, пытаясь добраться до особенно высокого пучка паутины в углу, встала на подоконник. Камень был холодным и скользким от конденсата. Нога соскользнула. Она вскрикнула, метля полетела в одну сторону, а она, описав неловкую дугу, рухнула на мягкий, толстый слой пыли на полу. Удар был несильным, но ошеломительным. Она лежала на спине, глядя ввысь, на освобождённые от паутины херувимов на потолке, которые теперь смотрели на неё с каменным удивлением. Весь зал замер. Пыль начала медленно оседать, покрывая её, как снежное одеяло.

И тогда она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был не истерический смех, а смех облегчения, абсурда и чистой, детской радости от того, что она жива и что битва, в сущности, выиграна. Звук смеха, чистый и звонкий, поднялся к самым сводам, отскакивая от стен, наполняя мёртвый зал чем-то совершенно новым.

На хорах Адриан замер, уже полуобернувшись к выходу. Этот смех ударил его, как физическая сила. Он давно не слышал ничего подобного. Этот звук был таким же чуждым для Вальдграфа, как пение тропических птиц. Он заставил его сердце — то самое сердце, что, как он был уверен, давно превратилось в кусок льда, — сделать одно странное, судорожное биение. Больно и… сладко.

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль вернула его к реальности. К его реальности. Он больше не мог здесь оставаться. Ещё мгновение — и он сделает что-нибудь необдуманное. Скажет что-нибудь. Покажется.

Он бесшумно отступил вглубь ниши и растворился в темноте коридора, ведущего от хоров. Его шаги были быстрыми и резкими. Он шёл, не видя ничего вокруг, пока не упёрся в дверь своего кабинета. Зайдя внутрь и захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной, закрыв глаза.

В ушах ещё звенел тот смех. Перед глазами стояла картина: золотая пыль, луч света и эта маленькая, поверженная, но смеющаяся фигурка.

«Маленький, но очень шумный ураган», — повторил он про себя, и слова уже не звучали как насмешка. Они звучали как констатация опасного факта.

Элис, отлежавшись и отряхнувшись, поднялась. Зал выглядел опустошённым, но побеждённым. Горы серой паутины и пыли лежали кучами посреди паркета. Потолок и стены, хоть и покрытые слоем грязи, теперь были свободны от призрачных штор. Сквозь очищенные окна лилось больше света, и в нём танцевали миллиарды пылинок — уже не угрожающе, а почти празднично.

Она закончила уборку уже без прежнего энтузиазма, но с чувством глубокого удовлетворения. Смех помог. Он выпустил напряжение и страх. Она вымела весь мусор в огромную кучу у дверей (о том, как его выносить, она подумает позже) и, скинув грязный фартук, отправилась, наконец, на кухню.

Кухня Вальдграфа была царством Людвига и, казалось, застыла в XIX веке. Огромная плита, холодная и немая. Медные кастрюли, тусклые от времени. Полки с припасами, скудные и печальные. Но на большом дубовом столе её ждал обещанный набор: мешок муки, маленький брикет дрожжей, горшочек с корицей, кусок сала в пергаменте и ещё кое-что — небольшой кувшин молока и, о чудо, яйца. Три штуки. Людвиг, видимо, понял, что булочки без этого — не булочки, или же граф отдал особое распоряжение для «инспекции».

Работа с тестом стала медитацией. Мука, тёплая вода, дрожжи, щепотка соли, ложка мёда (нашёлся в кладовке). Замес, требующий силы, от которого уходили последние остатки напряжения. Тепло, исходящее от печи, которую она растопила с трудом, наугад. Аромат корицы, смешивающийся с запахом горящих дров и свежего теста, — первый по-настоящему добрый запах в этом доме.

Пока булочки подходили, а потом румянились в печи, Элис сидела на кухонной табуретке и думала. О битве в зале. О смехе, который вырвался у неё так неожиданно. И о графе. Где он был всё это время? Слышал ли он этот грохот? Наверняка. И что он подумал?

Булочки получились. Не идеальными — форма была немного кривой, глазурь из сахара и молока легла неровно. Но они были золотистыми, пухлыми и пахли так божественно, что у Элис потекли слюнки. Она отложила две для себя (нарушив, возможно, какие-то неписаные правила), а шесть самых лучших выложила на чистое (вымытое ею же) блюдо. Инспекция.

С блюдом в руках она вышла из кухни. Дом встретил её привычной тишиной, но теперь в ней ей почудилось некое ожидание. Она шла по коридорам, и аромат корицы плыл перед ней, как авангард, нарушая устоявшиеся запахи пыли и тоски.

Она не знала, где искать графа. Решила идти к библиотеке — месту их первой встречи. Сердце её билось чаще не от страха, а от странного волнения. Она несла ему не просто выпечку. Она несла кусочек мира за стенами Вальдграфа. Мира, где есть тепло печи, запах корицы и простые радости. Посмотрим, что он на это скажет.

В кабинете Адриан сидел у камина, в котором не горел огонь. Он смотрел на холодные угли, но видел золотую пыль в солнечном луче и слышал эхо смеха. А потом его обоняние, обострённое годами однообразия, уловило новый, навязчивый, непрошеный аромат. Сладкий, тёплый, пряный. Он медленно поднял голову. Она идёт. И несёт с собой не просто булочки. Она несёт воспоминание. Искушение.

Он сжал ручки кресла, его костяшки побелели. Принимать или нет? Инспектировать, как и договорились? Или прогнать, пока этот запах не заполнил все уголки его памяти, не разбудил то, что должно спать вечным сном?

Дверь в кабинет ещё была закрыта. Но запах корицы уже просочился сквозь щель под ней, настойчивый, как сама жизнь.

Глава 6

Дни после «воскресной инспекции» текли в Вальдграфе по изменённому руслу. Воздух, казалось, сохранил лёгкий, едва уловимый шлейф корицы, смешавшийся с запахом старой пыли и создавший новую, странную парфюмерную ноту. Сами булочки были приняты графом с ледяным молчанием. Он взял одно, осмотрел со всех сторон, как биолог изучает новый, потенциально опасный вид гриба, отломил крошечный кусочек, попробовал и, не проронив ни слова, кивнул, разрешив Элис забрать оставшиеся. Но факт оставался фактом: он не вышвырнул их в окно, не разгромил блюдо об пол и не произнёс язвительную тираду о вреде углеводов для бессмертной души. Это было равносильно восторженной похвале.

Людвиг, вручая ей новое задание, выглядел ещё более осунувшимся, будто аромат домашней выпечки физически истощал его.

— Мастер распорядился, — произнёс он, избегая смотреть ей в глаза, — чтобы вы занялись портретной галереей в Красной гостиной. Осторожно. Без резких движений. И помните пункт пятый.

Пункт пятый: не отвечать на вопросы, которые задают портреты. Кивать или качать головой, избегая слов «да» и «нет».

Красная гостиная оказалась длинной, неширокой комнатой, где бархат некогда алого цвета выцвел до цвета засохшей крови. Стены от пола до потолка были увешаны портретами в тяжёлых золочёных рамах. Мужчины в париках и камзолах, дамы в кринолинах и с высокими причёсками, дети с бледными, серьёзными лицами — вся династия фон Леров смотрела на мир надменными, скучающими или высокомерными глазами. Воздух здесь был особенно густым и тихим, будто сами краски впитали в себя столетия молчания.

Элис вооружилась мягкой щёткой, тряпками и бутылочкой со смесью, которую Людвиг назвал «щадящей политурой» — пахло она скипидаром и лимоном, и выглядела подозрительно. Она начала с конца галереи, с самых древних портретов, чьи краски потемнели и покрылись паутинкой кракелюра.

Работа была монотонной: смахнуть пыль щёткой, аккуратно протереть раму чуть влажной тряпкой, нанести каплю политуры на сухую ткань и отполировать до лёгкого блеска. Элис погрузилась в ритм, её мысли блуждали где-то между рецептом следующей партии булочек (надо бы добавить цедру апельсина) и загадочным отсутствием тени у графа.

Она подошла к портрету, висевшему в центре стены. И замерла.

На полотне был изображён юноша лет восемнадцати. Он сидел у окна, за которым виднелся солнечный сад (не заросший, а ухоженный), с раскрытой книгой на коленях. Лицо… Лицо было поразительно знакомым. Те же резкие, благородные черты, тот же разрез тёмных глаз, те же чёрные волосы, хотя и уложенные по моде XVIII века. Но выражение! На лице юноши не было и тени привычной язвительности или ледяной усталости. Была лёгкая задумчивость, ум, живой интерес к миру за страницами книги и… надежда. Едва уловимая, но читаемая в лёгком изгибе губ и мягком свете в глазах. Это был Адриан. Адриан до. До чего? До Вальдграфа? До проклятия? До потери тени?