Узник проклятого замка

— Да, — кивнула Элис, чувствуя прилив странной отваги. — Это моё условие. Без него я… я не уверена, что смогу выдержать испытательный срок. Даже один день.

Она ожидала взрыва. Ожидала, что он вскочит, прикажет Людвигу вышвырнуть её вон. Но граф только откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и уставился в пространство перед собой. Тишина затянулась. Элис слышала, как тикают старинные часы на камине — звук был глухой, неровный, будто они отбивали время для другого измерения.

— Тёплая вода, — наконец пробормотал он, будто размышляя вслух. — Нагрев воды требует дров. Дрова требуют денег. Вы уже стоите мне целое состояние одним своим присутствием, мисс Хоторн.

— Я могу помогать рубить дрова, — быстро предложила она.

— Вид девушки с топором… может вдохновить портреты на неприличные мысли, — парировал он, но в его тоне уже не было прежней ледяной остроты. Было скорее… утомлённое любопытство. — Еда. Вы считаете, что Людвиг готовит плохо?

— Я считаю, что кусок хлеба и вода — это не еда для человека, который должен драить полы и избегать взглядов на лунные пятна, — сказала Элис. — Это еда для… для призрака.

Она увидела, как уголок его рта дёрнулся. Почти неуловимо.

— Призраки в Вальдграфе питаются воспоминаниями и страхом, мисс Хоторн. Это более калорийно, чем вы думаете. Воскресенье… — он вздохнул, и этот вздох показался ей искренне усталым. — В воскресенье в этом доме всегда происходит что-то… некстати. Но, возможно, ваше присутствие в этот день сможет это как-то уравновесить. Булочки же…

Он замолчал, и его взгляд стал отстранённым, будто он увидел что-то очень далёкое. Потом он резко встряхнул головой.

— Булочки с корицей. Вы будете печь их на кухне. В воскресенье. Используя припасы, которые вам выделит Людвиг. И, — его голос снова стал твёрдым, — вы принесёте мне… образец. Для инспекции. Чтобы убедиться, что вы не отравляете мою кухню каким-нибудь мещанским ядом оптимизма.

Элис почувствовала, как в груди расправляется что-то тёплое и победоносное. Она выиграла этот раунд.

— Согласна.

— И, разумеется, — добавил он, снова беря перо, — в случае, если ваши булочки окажутся отвратительными, пункт о них будет немедленно удалён из нашего… соглашения. Теперь, если ваши деловые аппетиты удовлетворены, у меня есть ещё тридцать четыре пункта, которые нужно продиктовать.

Он снова начал читать монотонным голосом, а Элис слушала уже не так внимательно. Она выиграла право на булочки. И на воскресенье. И на тёплую воду. Это была маленькая победа, но в стенах Вальдграфа она казалась величайшим завоеванием.

Остаток дня прошёл в тумане усталости и абсурда. Людвиг, явно недовольный тем, что ему придётся следить за исполнением новых «привилегий», провёл её по Южному крылу и показал три зала, которые отныне были её вотчиной. Пыль здесь лежала вековым слоем, и попытка стереть её «не поднимая» оказалась задачей для йога и факира одновременно. Она двигалась медленно, как в замедленной съёмке, а Людвиг стоял в дверях и наблюдал с выражением человека, который видит, как слона учат вышивать крестиком.

В перерыве он принёс ей обед — миску какого-то серого варева с плавающими в нём неопознаваемыми кусочками. На вкус оно было как жидкая соль с примесью тоски. Но это была горячая еда. Элис съела всё, до последней ложки, мысленно уже планируя, какие именно булочки она испечёт в своё первое воскресенье. С изюмом? С яблоком? Просто с большим количеством корицы и сахарной глазурью…

Вечером, после ужина, который был чуть лучше обеда (в вареве появились подозрительные волокна, напоминавшие мясо), её отвели обратно в её комнату. Людвиг принёс кувшин с тёплой — не горячей, но и не ледяной — водой. Это было чудо.

— Мастер велел передать, — произнёс дворецкий, ставя кувшин на комод, — что «инспекция лунного пятна сегодня не требуется». Считайте, что вам повезло. Спокойной ночи.

Ночь в Вальдграфе наступала не так, как везде. Тьма здесь не опускалась, а поднималась из углов, из-под кроватей, из глубины зеркал. Она была густой, тяжёлой, живой. Элис, лёжа в кровати и кутаясь в одеяла, прислушивалась. Дом был не тихим. Он был наполнен звуками: скрипом старых балок, шорохом за стенами, отдалённым, едва слышным шёпотом, который мог быть ветром в дымоходах, а мог быть и чем-то другим.

И вот, когда часы где-то в глубине дома пробили полночь (их бой был глухим и печальным, будто они отзванивали время для мёртвых), она услышала это.

Музыку.

Она шла откуда-то издалека, снизу или сверху — акустика в каменных стенах была обманчивой. Сначала это были отдельные, робкие ноты, словно кто-то осторожно пробовал клавиши. Потом они сложились в мелодию. Нежную, печальную, невероятно сложную. Это была фортепианная пьеса, исполненная с такой виртуозностью и такой глубокой, пронзительной грустью, что у Элис перехватило дыхание. Музыка лилась по коридорам, просачивалась сквозь щели в двери, обволакивала холодную комнату. В ней была вся тоска этого дома, всё его одиночество, вся его запертая в камне красота.

Элис встала с кровати, накинула на плечи плед и прильнула ухом к холодной деревянной двери. Музыка стала чуть громче. Она была живой, дышащей. Играл ли это граф? Это должно быть он. Людвиг вряд ли был способен на такое. Но человек, который диктовал правила о запрете мажорных мелодий по вторникам… как он мог создавать такую красоту?

Она простояла так, не двигаясь, пока последние ноты не растворились в тишине, оставив после себя звенящую, болезненную пустоту. Внезапно музыка оборвалась на середине фразы, с резким, диссонирующим аккордом, будто крышка рояля с грохотом захлопнулась.

Затем — тишина. Ещё более гнетущая, чем прежде.

Элис медленно вернулась в кровать. Её сердце билось часто-часто. Она думала о графе. О его бледных руках на клавишах. О его одиноком голосе, который диктовал абсурдные правила в зелёной гостиной. Кто он был на самом деле? Обидчивый призрак? Сумасшедший отшельник? Или просто очень, очень одинокий человек, окруживший себя ритуалами и запретами, чтобы как-то заполнить пустоту трёхсот лет?

Засыпая, она уже почти не боялась скрипов и шёпотов. В её ушах всё ещё звучала та мелодия. И вместе с ней пришла новая мысль — упрямая, как она сама. Если этот человек может создавать такую музыку, в нём должно быть что-то большее, чем язвительность и набор безумных правил. И она, Элис Хоторн, горничная с правом на воскресные булочки, возможно, как-нибудь сможет до этого «чего-то» докопаться.

Где-то на другом конце поместья, в тёмной, запертой музыкальной гостиной, Адриан фон Лер сидел перед закрытым роялем, положив лоб на гладкую, прохладную крышку. Его пальцы слегка подрагивали. Он играл. Впервые за много месяцев он позволил себе сыграть что-то настоящее, а не просто бессмысленные гаммы, чтобы проверить, не разучились ли его руки. И он почувствовал, как что-то внутри, давно замёрзшее, дрогнуло и дало болезненную трещину. Это было опасно. Очень опасно.

Он резко поднял голову и уставился в темноту.

— Глупость, — прошептал он хрипло. — Чистейшая, бесполезная глупость.

Но в тишине комнаты, ещё полной отзвуками музыки, эти слова прозвучали неубедительно даже для него самого.

Глава 3

Элис проснулась от того, что замёрз нос. Весь остальной организм под одеялами ещё пребывал в сонной неге, но кончик носа, торчавший наружу, стал маленьким ледышкой, сигнализируя о начале нового дня в Вальдграфе. Сон был тяжёлым, насыщенным странными образами: пыль, превращавшаяся в золотой туман, портреты, шептавшие на непонятном языке, и грустная фортепианная мелодия, которая обвивалась вокруг неё, как шелковая лента, то удушая, то лаская.

Она села, потирая лицо ладонями. В комнате царил сизый полумрак — тот предрассветный час, когда тени кажутся гуще, а предметы теряют чёткие очертания. Вчерашняя победа с булочками казалась сейчас далёкой и немного смешной. Перед ней лежал день, полный запретов на пение, общения с тенями и избегания лунных пятен. Но была и музыка. Мысль о ней согревала сильнее жакета.

Она умылась остатками тёплой воды из кувшина (вода была теперь ледяной), надела своё самое тёплое платье — коричневое, немаркое, практичное — и вышла в коридор. Тишина была абсолютной, но не мирной. Она была натянутой, как струна, готовой дрогнуть от любого звука. Элис пошла в сторону Южной галереи, дорогу к которой она с трудом, но запомнила.

Южная галерея была длинным, просторным помещением с рядом высоких, узких окон, выходивших на заросший сад. Вчера она лишь мельком увидела его в сумерках, теперь же, в сером утреннем свете, открылось всё его запущенное великолепие. Паркетный пол, когда-то, должно быть, сиявший, был покрыт толстым слоем серой пыли, сквозь который проступали тёмные разводы от влаги. На стенах висели гобелены, изображавшие сцены охоты, но лица охотников и морды собак были съедены молью и временем, превратившись в жутковатые, полустёртые маски. Воздух стоял спёртый, тяжёлый, с тем самым сладковато-горьковатым запахом увядания.

«Ну что ж, — мысленно вздохнула Элис, окидывая взглядом поле битвы. — Начнём с воздуха».

Первое окно отказывалось открываться, заклинившее намертво. Второе поддалось с пронзительным, душераздирающим скрипом, но дальше щели в палец не пошло. Третье, самое большое, в центре галереи, после яростной борьбы, в ходе которой Элис чуть не вывихнула запястье, вдруг распахнулось с таким оглушительным грохотом, будто в доме произошёл взрыв. Ржавые петли взвыли в унисон, старая рама задрожала, и в галерею хлынул поток ледяного, свежего утреннего воздуха.

Это был не просто сквозняк. Это был ураган. Он ворвался, как долгожданный освободитель, взметая с пола столетия пыли. Серые ковры взлетели в воздух, закружились в причудливом, бешеном танце. Пыль с гобеленов поднялась тучами. Сухие листья, занесённые когда-то в щели, зашуршали, понеслись по полу. Воздух вмиг очистился от затхлости, наполнившись запахом мокрой земли, хвои и свободы. Элис, стоя у окна с победно поднятым подбородком, глубоко вдохнула. Это было прекрасно.

Блаженство длилось ровно двадцать секунд.

— КТО, — раздался позади неё голос, тихий, но настолько насыщенный ледяной яростью, что температура в галерее, казалось, упала еще на десять градусов, — ЗДЕСЬ УСТРОИЛ УРАГАН ИЗ ПЕРВОГО КРУГА АДА?

Элис резко обернулась. В дверном проёме галереи стоял граф Адриан фон Лер. Он был бледен как смерть, даже больше, чем обычно. Его чёрные волосы, обычно уложенные с небрежной элегантностью, сейчас были слегка всклокочены, будто он вскочил с постели и бежал сюда. На нём был тёмно-зелёный бархатный халат, наброшенный на плечи поверх ночной рубашки, и он сжимал его полы белыми костяшками пальцев. Его янтарные глаза горели холодным, нечеловеческим огнём.

— Я… я просто проветривала, — выдавила Элис, чувствуя, как под этим взглядом у неё подкашиваются ноги. — Здесь невозможно дышать.

— Невозможно дышать? — он шагнул вперёд, и пыльный вихрь, словно испугавшись, обогнул его, оставив в странном затишье. — Мадемуазель Хоторн, здесь не дышат. Здесь существуют. Существуют в тщательно выверенном балансе покоя, тишины и стагнации. Вы же ворвались сюда, как викинг в монастырь, и устроили… это! — он взмахнул рукой, указывая на кружащуюся пыль. — Вы нарушили покой пыли, которой триста лет! Вы напугали пауков! Вы, чёрт возьми, заставили гобелен плакать пылью!

Элис, ошеломлённая такой реакцией, могла только смотреть на него широко открытыми глазами. Он говорил о пыли, как о живом, почти священном существе.

— Я… прошу прощения, — пробормотала она. — Я закрою.

— Закрывать уже поздно! — он фыркнул, и его взгляд упал на окно, за которым открывался вид на сад, залитый теперь мягким, рассеянным светом сквозь облака. — Свет. Вы впустили свет. Вы знаете, что свет делает с атмосферой этого дома? Он её разрушает. Он всё показывает. Всю эту… неприглядную реальность.

Он говорил с искренней, глубокой обижанностью, будто она не окно открыла, а сорвала с него одежду. Но в его словах Элис уловила не только раздражение. Была там и какая-то странная, почти животная тревога. Как будто свет был для него не просто неудобством, а настоящей угрозой.

— Я просто хотела сделать свою работу, сэр, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А работать в таком воздухе нельзя. Это вредно для здоровья.

— Здоровья? — он икнул коротким, безрадостным смешком. — О, это драгоценно. Здоровье. Давайте все будем здоровы и счастливы в этом мавзолее. Замечательная идея. А теперь закройте это окно, пока весь дом не простудился от потока… жизнерадостности.

Элис, стиснув зубы, потянула тяжёлую раму на себя. Окно закрылось с ещё более громким стуком, от которого задребезжали стёкла. Пыль, лишённая источника сквозняка, начала медленно оседать, покрывая всё новым, свежим слоем. В галерее снова стало тихо и душно.

Граф стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за этим процессом с видом сурового судьи. Казалось, он успокаивался. Его дыхание стало ровнее, огонь в глазах поутих, сменившись привычной усталой холодностью.

— Впредь, — произнёс он назидательным тоном, — любые манипуляции с окнами, дверьми, заслонками, шторами и прочими границами между внутренним и внешним миром согласовываются со мной или, в крайнем случае, с Людвигом. Уборку производить в соответствии с пунктом первым: пыль стирать, не поднимая. Если вы не в состоянии понять эту простую механику, я могу продемонстрировать. Предполагается, что вы имитируете движение ласки, крадущейся за добычей, а не медведя, танцующего в малиннике. Понятно?

— Понятно, сэр, — сквозь зубы ответила Элис.

Он кивнул, казалось, удовлетворённый, и повернулся, чтобы уйти. В этот момент в галерею, через высокое окно напротив, пробился луч солнца. Облако на мгновение разорвалось, и яркий, почти осязаемый солнечный столб упал на паркет, разрезав полумрак комнаты. Пыль в луче заиграла миллиардами золотых искр. Луч упал прямо на спину отступающего графа, осветив его фигуру сзади.

И Элис увидела.

На ярко освещённом паркете, на фоне кружащей золотой пыли… не было никакой тени. От высокого канделябра у стены — да, длинная, искажённая тень. От вазы на столе — да, расплывчатое тёмное пятно. Но от самого графа Адриана фон Лера, стоящего в самом центре солнечного луча, не падало ничего. Пол под ним был равномерно освещён. Он был человеком без тени.

Ледяной ужас, острый и мгновенный, сковал Элис. Все сказки, все страшные истории, все суеверия, которые она когда-либо слышала, разом всплыли в памяти. Вурдалаки. Призраки. Демоны. Существа, лишённые тени, лишённые отражения, лишённые души. Её рука инстинктивно потянулась к крестику на груди, но его там не было — она сняла цепочку, когда умывалась.

Она не смогла сдержать тихий, задыхающийся вздох.

Граф замер. Он не обернулся, но его плечи напряглись. Он понял. Он понял, что она увидела. Медленно, очень медленно он повернулся к ней лицом. Солнечный луч теперь бил ему прямо в глаза, и он прищурился — болезненно, будто свет причинял ему физическую боль. Его лицо в этом ослепительном свете казалось вырезанным из белого мрамора, почти просвечивающим.

— Что-то не так, мисс Хоторн? — спросил он. Его голос был неестественно ровным, обманчиво спокойным. — Вы выглядите так, будто увидели… ну, я не знаю. Призрака.

Элис попыталась говорить, но горло было пересохшим. Она только указала дрожащим пальцем на пол за его спиной, на тот яркий, чистый от тени участок паркета.

Граф проследил за её жестом. Он посмотрел на пол, потом на своё тело, потом снова на неё. На его лице не было ни страха, ни гнева. Только глубокая, бездонная усталость и что-то ещё — горькая, чёрная ирония.

— А, — произнёс он тихо. — Это.

Он сделал шаг в сторону, выйдя из солнечного луча, и тут же, словно по мановению волшебной палочки, на полу появилась тень. Нет, не его тень. Тень от того самого канделябра, только теперь она легла под другим углом, частично перекрывая место, где он только что стоял. Это был обман зрения, простая игра света. Но они оба знали правду.

— У вас… нет тени, — наконец выдавила Элис. Звук её собственного голоса, полный первобытного страха, испугал её саму.

Граф вздохнул. Долгим, усталым выдохом, будто он тысячу раз объяснял это и снова устал.

— У меня нет многих вещей, мисс Хоторн, — сказал он, и его бархатный голос приобрёл странную, отстранённую мягкость. — Нет возможности уехать в Италию послушать оперу. Нет свежего номера «Панча». Нет тени. Это просто ещё один пункт в длинном списке отсутствий.

— Но… как? Почему?

Он посмотрел на неё, и в его янтарных глазах она увидела не злость, а почти что… вызов. Вызов её страху.

— Я продал её, — сказал он просто, поворачиваясь и медленно направляясь к двери. — За хорошую цену. Очень выгодная сделка, знаете ли. Тень — такая бесполезная штука. Вечно таскаешь её за собой, как приставучую собаку. А тут подвернулся один… деловой партнёр. Так что теперь я свободен от этого бремени.

Он говорил это с такой мрачной, самоуничижительной шутливостью, что Элис на мгновение опешила. Это была шутка. Чёрная, леденящая душу шутка, но шутка. Он не набрасывался на неё с клыками, не испарялся в клубах тумана. Он просто стоял там, бледный, уставший человек в бархатном халате, и язвил по поводу продажи собственной тени.

— Вы… продали свою тень? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Да. Получил за неё семь лет удачи, мешок золотых монет и рецепт идеального штруделя, — он уже был в дверях, его фигура растворялась в полумраке коридора. Голос донёсся до неё, приглушённый и насмешливый. — Штрудель, кстати, оказался отвратительным. Так что, как видите, не все сделки с нечистью оправдывают ожидания. Теперь, если вы закончили инспектировать мою… светопроницаемость, у меня есть дела. И, мисс Хоторн?

— Да? — отозвалась она, всё ещё не в силах прийти в себя.

— Когда будете «стирать пыль, не поднимая», помните: даже у пылинки есть тень. Уважайте её. Она, в отличие от моей, на месте.

И он исчез.

Элис осталась одна в галерее, где пыль постепенно оседала, возвращая всему привычный вид заброшенности. Солнечный луч за окном поймал другое облако и потускнел, затем вовсе исчез, погрузив комнату в ровный серый свет. Она подошла к тому месту, где он стоял. Присела, провела ладонью по паркету. Он был просто холодным и пыльным.

Что это было? Галлюцинация от усталости? Оптическая иллюзия, созданная игрой света, пыли и её собственным напряжённым состоянием? Или он и вправду… не отбрасывал тени?

«Я продал её. За хорошую цену».

Эти слова звенели у неё в голове. В них была какая-то безумная, трагическая логика, вписывающаяся в общую картину Вальдграфа. А что, если это правда? Не в буквальном смысле продажи, конечно, но… что, если его проклятие, его привязанность к этому месту как-то связана с этим? С потерей части себя? С чем-то, что забирает даже тень?

Она встала и медленно пошла к ведру с водой и тряпкам, которые приготовил Людвиг. Её первоначальный ужас сменился жгучим, неутолимым любопытством, смешанным с непонятной жалостью. Он шутил. На краю пропасти, но шутил. Человек, способный на такую музыку и на такую горькую иронию, не мог быть просто монстром. В нём была какая-то страшная, изломанная человечность.

Всё утро она убиралась, стараясь двигаться плавно, как ласка (хотя представление о том, как двигается ласка, у неё было весьма смутное). Она думала о тени. О цене. О том, что можно продать, а что — нет. И о том, что завтра воскресенье. И у неё будет кухня, мука, сахар и корица.

И, возможно, возможность предложить что-то большее, чем носовой платок. Что-то тёплое, пахнущее домом и жизнью. Возможно, даже тому, кто утверждает, что продал свою тень.

Где-то в своём кабинете, плотно задёрнув шторы, Адриан фон Лер стоял у окна, не глядя наружу. Он сжимал и разжимал кулак, наблюдая, как мышцы на его бледной руке двигаются под кожей. Живые. Настоящие. Он был жив. Из плоти и крови. Но солнце, пробившееся в галерею… оно было опасно. Оно показывало то, что нельзя показывать.

«Продал её за хорошую цену». Глупая шутка. Но она сработала. Он увидел в её глазах смену эмоций: ужас, недоверие, замешательство, и наконец — то самое проклятое любопытство. Оно было опаснее страха. Страх отталкивал. Любопытство — притягивало.

Он вздохнул и потянулся к графину на столе. В нём была не вода. Прозрачная жидкость отливала слабым янтарным светом, похожим на цвет его глаз. Он налил немного в стакан, но пить не стал. Просто смотрел, как свет из щели в шторах играет в глубине напитка.

— Булочки с корицей, — пробормотал он в тишину кабинета. — Чёрт бы побрал всё на свете.

Глава 4

После утреннего инцидента со сквозняком и тенью, Вальдграф словно затаился. Тишина стала не просто отсутствием звука, а активным участником бытия. Она давила на уши, заставляя прислушиваться к собственному сердцебиению. Элис, закончив ритуальное протирание пыли в Южной галерее (она добилась некоторого успеха, имитируя движения не ласки, а, скорее, усталого слизня), почувствовала, что границы её владений невыносимо тесны.

Людвиг, появившийся как тень с подносом с очередной порцией серого варева (сегодня с плавающими в нём полупрозрачными луковыми кольцами, похожими на глаза утопленников), подтвердил её догадку.

— Южное крыло убрано удовлетворительно, — произнёс он, ставя поднос на единственный чистый угол комода. — По меркам Вальдграфа, «удовлетворительно» означает «не спровоцировало явных потусторонних активностей». Завтра можете приступать к коридорам второго этажа. Только не заходите в тупик перед библиотекой. Там живёт сквозняк со скверным характером.

Элис кивнула, помешивая ложкой в миске без особого энтузиазма.

— А что находится в Западном крыле? Оно тоже входит в мои обязанности?

Лицо Людвига, обычно представлявшее собой маску вежливого отстранения, дрогнуло. Незначительно. Мышца около левого глаза дернулась так, будто он почувствовал внезапную боль.

— Западное крыло, — произнёс он, и его голос стал особенно сухим, — не входит ни в чьи обязанности. Оно заперто. Мастер фон Лер не желает, чтобы туда проникали.

— Почему? — спросила Элис, и её любопытство, подогретое утренними событиями, заставило забыть о всякой осторожности.

— Потому что там живёт Особая Тоска, — ответил Людвиг, как если бы объяснял, что в сарае живёт лопата. — И её не стоит беспокоить. Тоска — существо капризное. Оно может прилипнуть. Теперь, если позволите, у меня есть обязанности.

Он развернулся и поплыл прочь, оставив Элис с миской остывающей бурды и жгучим вопросом: что за «Особая Тоска» может жить в запертом крыле поместья?

Этот вопрос не давал ей покоя весь день. Пока она вытирала пыль с бюстов древних философов в коридоре второго этажа (один из них, Сенека, имел особенно скорбное выражение лица, будто предвидел, что окажется в таком месте), её мысли крутились вокруг Западного крыла. Тоска. Это могло быть всё что угодно: привидение замученной служанки, дух отвергнутой невесты, заточённое чудовище… или просто метафора, которую Людвиг использовал, чтобы отвадить лишние вопросы.

К вечеру её решимость достигла предела. Она должна была увидеть эту дверь. Хотя бы одним глазком.

Найти путь в Западное крыло оказалось сложнее, чем она думала. Карта Вальдграфа в её голове была фрагментарной и путаной. Крылья дома не сходились в логичной точке, а коридоры, ведущие на запад, упорно выводили её к знакомым местам: к библиотеке, к Зелёной гостиной, назад к её комнате. Это было похоже на дурной сон, в котором цель всегда ускользает.

Она уже готова была сдаться, когда наткнулась на узкую, неприметную лестницу, спрятанную за тяжёвым гобеленом, изображавшим, кажется, сцену из «Божественной комедии» (грешники в особенно мрачном уголке ада). Лестница вилась вниз, в полутьму, и пахло оттуда сыростью и мышами. Но в самом низу, в слабом свете из узкой бойницы, она увидела другую дверь — не ту, которую искала, но за ней слышался… звук.

Монотонное, ритмичное шуршание. Тук-тук-шурш. Тук-тук-шурш.

Элис спустилась по скрипучим ступеням и приоткрыла дверь. За ней оказалась небольшая кладовая или подсобка. В центре, за столом, при свете единственной коптилки сидел Людвиг. Перед ним стояла большая фарфоровая ваза невероятной, даже в полумраке заметной красоты. Белоснежная, с тончайшей росписью в виде летящих журавлей и цветущей сакуры. И Людвиг… полировал её. Не просто вытирал пыль. Он совершал сложный, почти священный ритуал.