Новый год вверх тормашками, или Варварский захват

Именно в этот момент, когда наши защитные механизмы почти опустили щиты, мир — или то, что им управляет, — решил, что с нас хватит чёрной комедии и мелодрамы. Пора переходить к главному жанру вечера: «катастрофическое фэнтези с элементами сюрреализма».

Сначала был звук. Но не громкий, не оглушительный. Глухой, тяжёлый, плотный. Будто где-то глубоко в недрах этой стальной птицы что-то огромное, неподъёмное сорвалось с креплений и с размаху ударило по рёбрам жёсткости. Не хлопок, не взрыв. Удар. Единый, точечный, чудовищной силы.

Весь корпус самолёта содрогнулся так, будто его схватили за крылья и дёрнули в разные стороны. Заскрипели, затрещали переборки. Сверху, с полок, посыпались мелкие вещи — планшеты, книги, пледы. Кто-то впереди вскрикнул.

Я инстинктивно вцепилась в подлокотники, ногти впились в искусственную кожу. Глаза распахнулись, вбирая в себя кадр сюрреалистического ужаса: пластиковый стаканчик с остатками воды на столике у Жени подпрыгнул и медленно, словно в невесомости, полетел в проход. Маша резко повернула голову к окну, её лицо исказила гримаса чистого, животного непонимания.

Бублик взвизгнул — тонко, пронзительно, по-собачьи, отрывая душу от тела. Этот звук был громче любого гула.

— Что это?! — закричала Женя, но её голос был тут же заглушён.

Потом погас свет. Все сразу. Не с морганием, не с затуханием. Резко, бесповоротно, будто кто-то всемогущий щёлкнул выключателем: «Света больше не будет». На секунду — а она показалась вечностью — воцарилась кромешная, абсолютная, оглушающая темнота. И тишина. Та тишина, что страшнее любого рёва, потому что она полна ожидания самого худшего.

И худшее пришло.

Его разорвали сначала крики — срывающиеся, нечеловеческие, полные чистого инстинктивного ужаса. А потом — свет. Но не тот, что был раньше. Жёлтые, мигающие, судорожно дёргающиеся огоньки аварийного освещения загорелись под потолком, отбрасывая по салону жуткие, прыгающие, неверные тени. В этом адском стробоскопе лица людей казались масками из кошмарного сна: распахнутые рты, вытаращенные глаза, застывшие в немом крике.

И тогда самолёт начал падать.

Нет, это не то слово. Его «забрало». Резко, неумолимо, с чудовищной силой рвануло вниз. Меня с силой прижало к ремню, грудь вдавило в лямки так, что воздух с хрипом вырвался из лёгких. Потом последовал дикий рывок вперёд, будто невидимая рука швырнула все наши тела к передней части самолета. Ремни впились в плечи и бёдра, обещая оставить синяки, которых мы, возможно, уже никогда не увидим.

Справа и слева, спереди и сзади — мир превратился в какофонию разрушения. Звон разбиваемой посуды из камбуза. Грохот падающих на пол сервировочных тележек. Глухой удар о что-то мягкое и стон. Сливаясь воедино, человеческие голоса создавали леденящую душу симфонию: вопли, молитвы на разных языках, плач детей, сдавленные рыдания, чьё-то бесконечно повторяемое «нет-нет-нет-нет».

Воздух наполнился запахами. Сначала сладкого, приторного страха, потом резкого пота. Потом к ним примешался горьковатый, металлический запах озона и чего-то палёного, словно перегревшиеся провода.

Я не кричала. Всё внутри — мозг, сердце, инстинкты — сжалось в один маленький, невероятно плотный и холодный шар где-то в районе солнечного сплетения. Мысли остановились. Остался только чистый, животный ужас и одна чёткая, ясная команда, прошитая в подкорке: «Держи!»

Руки сами, помимо воли, рванулись вниз, к тому единственному, что ещё имело значение в этом рушащемся мире. Я нащупала ручку переноски, вцепилась в неё мёртвой хваткой, которую уже не могли бы разомкнуть ни тиски, ни сама смерть. Сквозь неистовую, выворачивающую тряску, которая швыряла меня из стороны в сторону, я притянула пластиковый контейнер к себе, на колени, прижала его к животу, свернувшись вокруг него калачиком, пытаясь своим телом создать хоть какую-то защиту. Бублик завыл — не хрипло, а тонко, пронзительно, по-волчьи. Этот звук прорезал весь адский гам, все крики, весь грохот, как лезвие. В нём была вся его короткая собачья жизнь, весь страх и упрёк: «Почему?»

— Варя! — закричала Маша где-то очень близко, но её голос донёсся словно из другого измерения, приглушённый грохотом и воем в ушах. Я не могла повернуть голову, чтобы увидеть её. Мир превратился в бешеную, раскрученную центрифугу, где не было верха и низа, только хаос и перегрузки, вдавливающие тебя в кресло.

Краем глаза, в разрывах между прыгающими тенями, я увидела в иллюминаторе у Маши не чёрное небо и не огни городов. Там мелькали какие-то бешеные, рваные клочья света и тьмы, сливающиеся в спираль, в водоворот, засасывающий нас внутрь.

И вдруг — тишина.

Не настоящая. Не благословенная. А та, что бывает в сердце урагана, в момент между вспышкой молнии и ударом грома, предсмертная, обманчивая. Двигатели, ревущие все это время, разом умолкли. Крики на секунду стихли, застыв в глотках, словно их перерезали. Самолёт будто завис в этой чудовищной пустоте, перестав быть машиной и став просто куском металла, летящим по воле безумных законов физики, которые мы уже не понимали.

А потом нас окутало. Поглотило. Выжгло сетчатку глаз и самый разум.

Свет…

Не жёлтый мигающий свет аварийных ламп. Не слепящая вспышка. А слепящее, всепоглощающее, абсолютно белое, молочное сияние. Оно не пришло с какой-то стороны. Оно хлынуло со всех сторон одновременно, заливая салон, стирая границы, растворяя лица, тени, кресла, тела. В нём не было тепла солнца. Оно было холодным, безжизненным, математически чистым и бесконечным, как лист белой бумаги, на котором ещё не начали писать.

Я инстинктивно прижала к груди переноску с визжащим, бьющимся внутри существом, зажмурилась изо всех сил, но свет проникал даже сквозь веки, сквозь кости черепа, прожигая мозг до самой его сердцевины, заполняя всё внутреннее пространство этой немыслимой, всеуничтожающей белизной. Не было ни звука падения, ни гула, ни криков. Не было ощущения веса, тела, ремней. Только эта белизна. И чувство полного, тотального растворения, стирания, как карандашный набросок под ластиком.

Последней осознанной мыслью, слабым искоркой сознания, пронесшейся в этой абсолютной белой пустоте, было странное, почти спокойное, лишённое паники наблюдение: «Ага. Значит, «проклятый отдых». Часть вторая. И она называется… «Белый экран». Занавес».

А потом не стало ничего. Даже света. Даже мысли. Только пустота, мягкая и бездонная, как перина, на которую падаешь с самой высокой башни в самом страшном сне.

Глава 4

Первым пришло ощущение холода. Оно обрушилось, как лавина, не обволакивая, а впиваясь тысячами тонких, острых, ядовитых игл. Они пронзали кожу, сквозь тонкую ткань одежды, достигая самых костей. Холод был сырым, плотным, удушающим. Он пах не новогодней ёлкой из супермаркета, а дикой хвоей, смолой и чем-то древним, горьким, как промёрзшая насквозь земля. Он забирался в лёгкие с каждым вдохом, выжигая изнутри ледяным огнём.

Затем пришла боль. Она не была локализованной — она была всем. Всей вселенной, в которой не осталось ничего, кроме неё. Она разлилась по телу глухой, пульсирующей, яростной волной, будто меня протащили по битому стеклу, отходили дубинками, а потом прокрутили в гигантской мясорубке, оставив только сырую, ноющую массу. Особенно ныла голова. В висках стучал набат, дикий и неистовый, отдаваясь эхом в каждом зубе, заставляя челюсть смыкаться в судороге. Мысли не было. Была только паника, слепая и первобытная, застрявшая в горле комом. Жива. Боже, я жива. А это… Это хорошо?

И только потом, сквозь эту белую, ревущую стену боли и холода, прорвалось сознание. Оно вернулось нехотя, обрывками, с помехами, как плохой сигнал из другой галактики. Картинка мигала, пытаясь собраться воедино.

Тишина.

Это осозналось вторым, и от этого стало ещё страшнее. После оглушительного гула двигателей, рёва расколотого металла, душераздирающих криков — здесь царила оглушающая, абсолютная, могильная тишина. Лишь где-то на грани слуха скрипела ветка, не выдерживая тяжести снега. Тишина была настолько полной, плотной, что в ушах звенело от её собственной громкости. Это звон был хуже любого шума — в нём слышался собственный бешеный пульс и шепот: «Ты одна, ты одна, ты одна.»

Я лежала лицом вниз. Щека тонула во мху, в чём-то холодном, мягком и отвратительно влажном. Я заставила себя открыть глаза. Ресницы слиплись. Перед носом, в сантиметре, — сломанная ветка, покрытая призрачным инеем, и тёмно-зелёный мох, усеянный крошечными, идеальными снежинками. Я дышала. Каждый вдох обжигал лёгкие лезвием — таким чистым, что было больно. Слишком чистым. Ни следа керосина, перегретого металла, едкого запаха страха. Только хвоя, промёрзшая земля и, да, металл. Но не палёный. Просто холодный, безжизненный, как и всё вокруг.

«Бублик...»

Мысль ударила, как разряд тока, выжигая остатки тумана. «Пес. Переноска. Под сиденьем.»

Сердце, до этого бившееся где-то в горле, оборвалось и рухнуло в пустоту. Я рванулась подняться. Мир накренился, завертелся бешеным карусельным вихрем. Земля ушла из-под ног, небо ударило в лицо. Желудок, пустой и скрученный спазмом, взметнулся к горлу, выталкивая наружу кислый привкус паники. Я сглотнула судорожно, упёрлась руками в ледяную, скользкую подушку мха, оттолкнулась с силой, на которую не была способна. Оказалась на коленях, тело тряслось крупной, неконтролируемой дрожью. Дышала ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег, — бессмысленно, часто, с хриплым свистом.

— Бублик! — хрипло выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, разбитым, потерянным в этой тишине. — Булочка, отзовись!

Справа раздался скулёж. Слабый, жалобный, прерывистый. Звук, от которого сердце сначала замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что в глазах потемнело. Я повернула голову, и боль, острая и точная, как нож, пронзила шею. В полуметре, в груде развороченного, примятого мха и обломков пластика, лежала его переноска. Та самая, синяя. Одна сторона была вмятой, будто по ней ударили кувалдой. Сетчатое окошко порвано, из разрыва торчала знакомая коричневая лапа. Без движения.

«Нет. Нет-нет-нет-нет.»

Мысль превратилась в мантру ужаса. Я поползла. Не чувствуя рук и ног, не чувствуя боли, только одно жгучее, всепоглощающее желание —добраться. Снег набивался под свитер, ледяной крошкой резал ладони. Пластик переноски был холодным, как смерть. Пальцы, одеревеневшие и непослушные, с трудом нашли сломанную молнию, дернули. Заглянула внутрь, зажмурившись от ужаса.

Два чёрных, огромных от страха, но живых глаза смотрели на меня из клубка дрожащего тела. Он скулил, коротко и прерывисто, но, когда увидел меня, попытался вильнуть обрубком хвоста — неуверенно, постукивая им по пластику. Пахло псиной, страхом и мочой. Ему досталось. Но он был цел и жив.

Слёзы хлынули сами, горячие, солёные и совершенно неконтролируемые. Они жгли ледяную кожу щёк. Я запустила руки внутрь, ощупывая его со всех сторон, проверяя лапы, рёбра, спину. Ни переломов, ни крови, только учащённое, прерывистое дыхание. Просто перепуган до полусмерти. Как и я.

— Хороший мальчик, — бормотала я срывающимся голосом, прижимая его мокрую, холодную морду к своей шее. Он лизал мне подбородок, скуля и хрипя, и этот звук был самым прекрасным в мире.— Самый хороший, мы выжили, мы… — голос сорвался. Я подняла голову, впервые по-настоящему осмотрелась.

И у меня перехватило дыхание. Настоящий, физический спазм сжал горло.

Мы были на поляне посреди леса. Но не просто леса. Первобытного, незнакомого, подавляющего. Сосны и ели, толщиной в несколько обхватов, уходили ввысь, теряя вершины в низкой, свинцовой пелене неба. Всё — земля, ветви, поваленные стволы — было засыпано снегом. Чистым, нетронутым, пушистым, будто его только что высыпали из бесконечного мешка. Ни следов, ни тропинок, ни столбов, ни проводов. Ни одного звука цивилизации — ни гудка машины, ни гула самолёта, ни даже далёкого лая собаки. Только лес, снег и эта давящая, всепоглощающая тишина.

И обломки.

Они были разбросаны вокруг, как игрушки, брошенные разгневанным гигантом. Небольшие, неестественно чистые куски обшивки с ребристой изнанкой, пластиковые панели салона с клочьями ткани, обрывки сидений, похожие на внутренности. Ничего крупнее чемодана. Ни фюзеляжа, ни крыльев, ни хвоста с опознавательными знаками. Как будто самолёт аккуратно, по швам, распался на атомы в воздухе и рассыпался дождём по этому ледяному лесу.

Неподалёку, метрах в десяти, лежало тело в ярко-синей куртке. Не двигалось. Совсем. Дальше, прислонившись к сосне, сидела женщина — Маша? Нет, не она. Незнакомая. Она качалась вперед-назад с монотонной, механической регулярностью, обхватив колени, и её плечи беззвучно тряслись.

Где-то за деревьями, словно из другого измерения, донёсся крик: «Алло? Люди! Кто-нибудь!» Голос был полон животной, неконтролируемой паники, но слабый, далёкий, беспомощный.

Адреналин, притуплённый первым шоком и облегчением от находки Бублика, снова хлёстко ударил в кровь. Он был горьким, как полынь. Надо было действовать. Двигаться. Найти своих. Женю. Машу. Осмотреться. Понять, где мы. Мысли метались, сталкиваясь и рассыпаясь. Я попыталась встать на ноги. Ноги, как ватные, дрожали и подкашивались. Пришлось уцепиться, впиться пальцами в шершавую, живую кору ближайшей сосны. Сделала несколько глубоких, судорожных вдохов ледяного воздуха. Голова немного прояснилась, но паника сидела где-то глубоко внутри, свернувшись холодным клубком.

— Ладно, булка, сиди тут. Не уходи, — прошептала я Бублику, который, хромая, вылез из переноски и растерянно обнюхивал снег.

Он посмотрел на меня с немым укором и страхом. «Куда я денусь? И куда ты?»

Я отползла прочь от груды обломков, от нашего маленького островка катастрофы. Нужно было увидеть больше. Оценить. Найти кого-то. Сил хватило только на то, чтобы доползти до небольшой возвышенности — обнажённого, скрученного корня древней ели.

Отсюда открывался вид. Поляна, усыпанная обломками, как блёстками после самого кошмарного в мире праздника. Я увидела ещё несколько фигур. Одна, в светлом, медленно волочила ногу. Другая стояла на коленях рядом с тем, что не двигалось. Всего, может быть, человек десять-пятнадцать. Разбросаны, как куклы. Ни детского плача. Слава… кому? Кажется, дети не летели этим рейсом. А где же наши? Женя? Его рыжая шапка? Машин смех? В глазах снова запершило.

И тут тень накрыла меня.

Она была длинной, неестественно длинной, и легла на девственный снег прямо передо мной, перечеркнув белизну резким, чётким, тёмным силуэтом. Силуэтом человека. Но не в спасательном жилете, не в рваной одежде пассажира. В чём-то плотном, тёмном, с чёткими, жёсткими линиями, напоминавшими доспехи или очень странную одежду. И с чем-то длинным и тонким в руке. Копьём? Посохом? Луком?

Холод, уже не внешний, а внутренний, тотальный, пронизывающий до мурашек в душе, сковал меня на месте. Дыхание остановилось. Время замедлилось. Звуки леса исчезли. Я медленно, преодолевая сопротивление каждой одеревеневшей мышцы, чувствуя, как стучит в висках тот самый набат паники, подняла голову.

Глава 5

Всё произошло за считанные секунды, но в моей памяти это осталось кадром, выжженным кислотой. Ярким, острым, невыносимо медленным.

Он шагнул ко мне из-под сени гигантской ели, и мир словно сжался до размеров его фигуры. Он был не просто высоким. Он был громадным. Широкие плечи, закованные в потёртую, но прочную кожу с наклёпанными стальными пластинами, казалось, загораживали полнеба. Седые виски, выбивающиеся из-под края простого стального шлема, и пронизывающий, холодный взгляд светло-серых глаз. Взгляд не спасателя, не сочувствующего очевидца, а хищника, изучающего неожиданную, странную добычу. В его руке — не посох, а настоящее копьё с длинным, смертоносным наконечником, который беззаботно касался снега.

Мозг, отказываясь верить, лихорадочно метнулся между версиями: «Масштабные съёмки… Реконструкторы-экстремалы… Галлюцинация от удара…» Но ни одна не приживалась. Потому что от него исходило ощущение абсолютной, немыслимой реальности. Запах — не костюмированной мастерской, а конского пота, холодного металла, древесного дыма и чего-то дикого, звериного. Звук — тяжёлое, ровное дыхание, лёгкий скрип кожи и звон амуниции при движении. И этот взгляд. Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а непонятным насекомым, которое вдруг оказалось на его пути.

Он что-то сказал, я сразу и не разобрала слов. Голос низкий, хриплый, как перекатывающиеся по дну ручья камни. Звуки языка были гортанными, жёсткими, лишёнными знакомых интонаций. Это был не вопрос, не просьба. Это был приказ. Или констатация факта. Он протянул руку — огромную, в грубой кожаной перчатке, с потертостями на костяшках. Жест был простым и не оставляющим сомнений: «Иди сюда».

Вся моя нервная система, и без того натянутая до предела падением, холодом и болью, среагировала одним-единственным, примитивным импульсом: «ОПАСНОСТЬ. БЕГИ.»

Но бежать было некуда. Ноги подкашивались. За спиной — только глухой, незнакомый лес. А передо мной — он.

И тогда взгляд скользнул вниз. На снег. Рядом с моим коленом, торча из сугроба, лежал осколок. Пластиковый, изогнутый, с острым, рваным краем. На нём, криво, но читаемо, белела знакомая надпись: «EXIT». Выход. Последняя насмешка разбившегося мира.

Я не думала. Мысли отключились. Сработали инстинкты, выкованные не в каменном веке, а в подворотнях большого города и на бесконечных тренингах по «безопасности для девушек». Первое правило: если нельзя убежать, атакуй первым. И бей чем попало. И бей на поражение.

Рука сама схватила обломок. Он был холодным, неудобным, скользким от инея. Но тяжёлым. Я рванулась с места не вставая, с колен, вложив в удар всю силу отчаяния, весь накопленный за этот проклятый вечер ужас и ярость. Я не целилась. Я просто хотела отбиться, оттолкнуть, создать расстояние.

Он, видимо, ожидал чего угодно: крика, слез, покорности. Но не этого. Не этой дикой, отчаянной атаки от, казалось бы, беспомощной, полузамёрзшей девчонки. Его глаза на миг расширились от чистого, немого удивления. Он инстинктивно дёрнул голову в сторону, но было уже поздно.

Тупой, рваный край пластика со всей моей силой пришёлся не по плечу, а по левой стороне его шлема. Прямо над виском.

Звук был оглушительным. Не треском, не хрустом. Глухим, медным «БДЫЫНЬ!», который отозвался эхом в тихом лесу, будто ударили в плохой, треснувший колокол. Вибрация болезненно отдалась в моих пальцах, запястьях, прошла по всей руке до самого плеча.

Он не закричал. Он издал короткий, сдавленный звук — нечто среднее между стоном и гортанным выдохом «Ух!». Его голова отшатнулась от удара, всё массивное тело пошатнулось, сделало непроизвольный шаг назад. Правая рука с копьём опустилась, вонзив наконечник в снег для опоры. Левая в перчатке потянулась к голове.

Из-под края шлема, на скулу, по седой щетине, медленно, словно нехотя, поползла тонкая, алая ниточка крови. Она была яркой, почти кричащей на фоне бледной кожи и серого зимнего дня.

Наступила тишина. Даже лес будто замер. Ни ветра, ни скрипа снега. Только моё бешеное, свистящее дыхание и тихий, испуганный скулёж где-то у моих ног.

Я застыла, всё ещё сжимая в онемевшей руке свой дурацкий «EXIT». Мужчина выпрямился. Медленно. Словно скрипучий механизм. Его пальцы в перчатке стёрли кровь со щеки, он посмотрел на красный след на коже, потом перевёл взгляд на меня.

И всё изменилось.

Исчезло холодное любопытство, оценка. Исчезло даже изумление. В его светло-серых, почти ледяных глазах вспыхнуло что-то первобытное, тёмное и невероятно опасное. Это была не просто ярость. Это было оскорбление. Глубокое, личное оскорбление существа, привыкшего к беспрекословному подчинению. Оскорбление воина, которого только что огрели по голове каким-то хламом.

Его губы, плотно сжатые, приоткрылись. Он прошипел что-то. Одно слово. Гортанное, полное такой ненависти и презрения, что мне стало физически холодно, будто лёд тронулся по жилам.

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но в этом шаге была такая мощь и такая неоспоримая угроза, что моё парализованное тело наконец дрогнуло.

«Беги!»

Команда вспыхнула в мозгу, как сигнальная ракета. Я отпрыгнула назад, споткнулась о корень, едва не упала. Взгляд метнулся по сторонам. Лес. Тёмный, густой, полный неизвестности. Но в нём был шанс. Передо мной же — верная смерть или что-то похуже.

— Бублик! — хрипло выкрикнула я, не глядя вниз.

Он был тут как тут. Маленькое, тёплое, дрожащее тело прижалось к моей ноге. Я наклонилась, не выпуская обломка из одной руки, и второй, дрожащей, схватила его под живот, прижала к груди. Он не сопротивлялся, лишь тихо завизжал от неожиданности и боли — я, наверное, сжала его слишком сильно.

И я побежала.

Не оглядываясь. Не думая. Просто вперёд, в чащу, под низко нависающие, заснеженные лапы елей. Ноги, слабые и ватные, нашли второе дыхание от чистого адреналина. Я петляла между стволами, спотыкаясь о валежник, проваливаясь по колено в невидимые под снегом ямы. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, сыпали на голову снег. Я ничего не чувствовала. Только дикий, всепоглощающий страх в груди и однообразный стук сердца в ушах: «Тук-тук-тук-тук.»

Сзади донёсся звук. Не крик. Низкий, протяжный, мелодичный свист. Он прорезал лесную тишину, как лезвие. И ему почти сразу ответил другой такой же свист, справа, дальше. Потом третий, слева.

Их было больше одного.

Мысль ударила, как обухом. Не просто воин. Это была группа. Охотники. А мы — добыча.

Я бежала ещё быстрее, уже не разбирая пути. Главное — дальше, глубже, туда, где не слышно этих свистов. Бублик, прижатый к груди, тяжело дышал мне в шею. Я споткнулась о скрытый корень и полетела вперёд, на руки. Обломок выскользнул из пальцев, потерялся в снегу. Я даже не стала искать. Вцепилась в Бублика сильнее, поднялась и снова побежала.

Наконец, силы начали сдавать. Легкие горели огнём, в боку закололо, ноги стали ватными. Я увидела впереди нагромождение валунов, поросшее мхом и укрытое снежным козырьком. Что-то вроде небольшого грота. Без раздумий я нырнула под этот каменный навес, в темноту и относительную сухость.

Споткнулась, упала на колени. Осторожно выпустила Бублика. Он, дрожа, прижался ко мне. Мы оба сидели, слушая, как наши сердца колотятся в унисон.

Я прислушалась к лесу.

Свисты стихли. Но теперь доносились другие звуки. Голоса. Те же гортанные, чужие голоса, но уже ближе. Спокойные, деловые. И шаги. Тяжёлые, мерные шаги нескольких людей, хрустящих по снегу где-то совсем рядом с нашим укрытием.

Я затаила дыхание, прижала Бублика к себе, зажала ему морду рукой. Он понял, замер.

Тени мелькнули между деревьями. Я увидела края плащей, меховую оторочку, блеск металла. Они прошли мимо. В нескольких метрах. Неспешно, о чём-то переговариваясь. Один из них даже остановился, как будто что-то рассматривая на снегу. Может, мой след? Но потом он что-то бросил другим, и они двинулись дальше.

Я сидела, не дыша, пока звуки их шагов не растворились вдали. Потом ещё долго. Пока холод от камней не проник сквозь одежду и не заставил зубы выбить дробь.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Тихо-тихо, с рыданием где-то внутри.

Мы выжили в падении. Пережили удар. И теперь мы прятались в лесу, как дикие звери, от людей, которые выглядели так, будто сошли со страниц учебника по тёмным векам.

И у одного из них на щеке была свежая царапина. От меня.

«Exit», — вспомнила я дурацкую надпись на обломке. Какой уж тут выход. Мы, кажется, только что с грохотом влетели в самую что ни на есть дверь с табличкой «Вход. Посторонним В.»

Глава 6

Время под каменным козырьком текло иначе. Оно не шло минутами — оно пульсировало ударами сердца, которые я чувствовала и в собственной груди, и в крохотном, тёплом тельце Бублика, прижатом ко мне. Каждый удар отсчитывал: жив, жив, жив... пока.

Адреналин отбежал, оставив после себя леденящую пустоту и дрожь, которая начиналась где-то глубоко внутри и вырывалась наружу мелкой, неконтролируемой дрожью челюстей. Холод пробирался сквозь джинсы, свитер, кожу, въедался в кости. Я прижалась спиной к шершавому, ледяному камню, стараясь сделать себя меньше, незаметнее.