Там, где падают звезды

И все же любовные метания героя, имени которого еще даже не упоминалось, притягивали ее загадочностью и тайной человеческой души.

Так как томик был небольшого формата, он без труда поместился в кармане пальто оверсайз, которое Надя теперь предпочитала носить без пояса. Хоть живот у нее был еще невелик, хотелось уютной свободы.

День выдался тихим, прохладным. От свежего, звенящего воздуха защекотало в носу. Надя пошла в поселок по асфальтированной дорожке, наслаждаясь тишиной и сонной природой.

Мимо нее, один за другим, проехали два автомобиля. Она приподняла воротник и зашагала чуть быстрее. Вспомнила, что забыла перчатки и спрятала руки в карманы. Когда левая ладонь прижалась к книжной обложке, по телу Нади пробежался нервный холодок. О чем ей говорила в этот момент интуиция и говорила ли вообще?

Что-то витало в этом прохладном утреннем воздухе. Что-то такое, что заставляло Надю внимательно вслушиваться в окружающее ее умиротворение…

Глава 3

До Веригино Надя добралась минут за двадцать, но уши успели замерзнуть. Дорога шла с горы, так что ее легкому шагу способствовало естественное ускорение. Она увидела милый поселок в несколько улочек, частные дома разной степени зажиточности, старую церквушку и кладбище, торговые ряды и небольшой универмаг довольно старой постройки, судя по каменной кладке и облупленным украшениям в стиле барокко на фасаде. Удивительное зрелище в такой глубинке.

– Здесь раньше дворяне жили, Облезовы, – поделилась с ней информацией продавщица, выкладывая на прилавок наборы с пижамами и ночными сорочками. – А на горе, там, где сейчас гостиница, у них усадьба была.

– Ах вон оно что! – пораженно воскликнула Надя. Как говорится, проспала все самое интересное.

А ведь когда она приехала, то сразу обратила внимание и на то, как расположено здание, и на парк, и на камин в ресторане. Конечно, в доме многое перестроили, но флер аристократической старины все равно присутствовал, благодаря заботе и вкусу его хозяев.

– Что-то типа дачи, – добавила продавщица.

– Ну да, удобно, – хмыкнула Надя и поморщила нос. Ничего из предложенного ей не нравилось. – А есть что-нибудь без вот этих дурацких надписей и рисунков? – потыкала она пальцем в отпечатанного на хлопке маленького белого котенка с розой. Он был вообще-то самым приличным, на остальных красовались микки-маусы, стаканы с кофе, пончики и фрукты невероятных размеров.

– Почему же дурацкие? Красота ведь! – удивилась продавщица.

– Да, я понимаю, но мне хочется чего-то…

– С перламутровыми пуговицами? Нам такое не возят. Духи или косметику, может, посмотрите?

– Нет, духи меня не интересуют. Ладно, давайте с котенком. А что у вас в поселке еще интересного есть?

– Да ничего. Музей разве что. Там все подряд: и про местное дворянство, и про природу, и про народные промыслы.

– Музей? Отлично! – Надя обвела взглядом полки и внезапно замерла. – Ой, а это что? Беленькое, пушистое?

– Пуховый платок. Свекровь моя вяжет. Ей восемьдесят, ничего не видит, а руки помнят. Сама, конечно, уже не прядет, я ей пряжу заказываю.

– А покажите, пожалуйста! Вы ведь его продаете?

– Ну… – замялась продавщица. – Как бы да…

– Я понимаю, – сообразив, что к чему, понизила голос Надя. – Вы мне покажите, если понравится, я возьму. И чек мне не нужен.

Продавщица пожала плечами и раскинула перед Надей платок. Рисунок был простой, без изысков. Надя провела по белым волоскам, которые тут же потянулись к ее ладони, и улыбнулась.

– Тепленький… Беру!

Прогулявшись по другим отделам, Надя набрела на кулинарную лавку. Поначалу устыдившись своего непомерного аппетита, она развернулась, но выставленные на витрине аппетитные пирожки, рогалики и пирожные выглядели такими свежими и румяными, что она не удержалась и взяла парочку ватрушек с творогом, решив, что непременно проголодается во время прогулки. А гулять она решила максимально долго, до самого обеда.

Расплатившись, довольная собой Надя отправилась в музей.

***

– Своими корнями род Облезовых уходит в пятнадцатый век. В нашем музее представлена экспозиция тупиковой, к сожалению, ветви, коей и являлся Артемий Михайлович Облезов, – тусклым голосом пояснила служащая музея.

– Тупиковая ветвь, как интересно, – покачала головой Надя, засунув билет в карман.

– Там все подписано, но, если у вас возникнут вопросы, обращайтесь.

Надя поблагодарила и побрела по залам. Было так тихо, что она вздрагивала каждый раз, когда под ногами скрипели половицы. Надя торопливо прошла мимо толстых стекол, не в силах смотреть на стоящие за ними чучела белок, волков и медведей с глазами-пуговицами и высунутыми матерчатыми языками. Дворянская жизнь и народные промыслы были куда интереснее. Особенно здесь, в поселке, где, как ей казалось, ничего примечательного и быть не могло.

Удивительно, что удалось сохранить все то немногое, что располагалась в маленьких залах после всех исторических событий, прокатившимся катком по стране. Надя с интересом рассматривала обитые потертым зеленым плюшем кресла, столы с витыми ножками, и китайскую вазу с золотым драконом и отколотой ручкой.

На старинных, пожелтевших от времени фотографиях она видела мужчин в сюртуках и шапочках-пирожках рядом с затянутыми в корсеты дамами в длинных платьях с турнюрами и страусиными перьями на шляпах. Надя усмехнулась, подумав о том, что времена не меняются. Только в нынешнее время дамы ложатся под нож пластического хирурга, чтобы увеличить пятую точку, а раньше использовали валики под нижними юбками, тем самым придавая своей фигуре приятные мужскому взору очертания. Она даже где-то читала, что турнюр придумал мужчина, наблюдая за тем, как служанка моет пол, подоткнув юбку. Судя по всему, вид ему очень понравился. Кажется, этот мужчина потом открыл модный дом. Можно представить, как он осчастливил своим изобретением сильную половину человечества.

Тут же находились и другие фотографии, на которых были изображены виды деревянной набережной, узенькие улицы Веригино, крестьяне рядом с подводами, важно выпячивающие объемные животы купцы, заседания местного Совета и другие моменты ушедшей эпохи.

Наконец Надя остановилась перед портретом молодого человека, а затем отошла на несколько шагов, чтобы разглядеть его получше. Владелец усадьбы и дома, Артемий Облезов сидел за столом в домашнем бархатном халате, зажав гусиное перо меж тонких длинных аристократических пальцев, и задумчиво смотрел куда-то поверх ее головы.

– Здесь ему двадцать пять, самый расцвет мужской силы и красоты, – раздался за ее спиной скрипучий голос.

От неожиданности Надя вздрогнула и обернулась.

В углу сидел старичок в сером мешковатом костюме, с длинной седой бородкой и стоптанных рыжих ботинках.

– Симпатичный, – согласилась Надя. – Здравствуйте!

– Симпатичный! – недовольно хмыкнул старик и закинул ногу на ногу. – Замечательный был человек! Пристань построил, крестьянскую школу. Много вы знаете тех, кто за свой счет школы строит?

– Ну, как бы необходимости-то ведь нет? – миролюбиво возразила Надя.

– Много вы понимаете!

– Что-то да понимаю.

– Все беды от женщин, вот что я вам скажу, милая барышня. Сколько хорошего мог бы еще сделать потомок прекрасного рода, если бы… А, – махнул он рукой. – О, женщины, вам имя вероломство!

– Все люди гре́шны, всеми правит грех, – тут же парировала Надя шекспировской цитатой. – Не поделитесь подробностями трагической истории потомка древнего рода? Вернее, трагической истории любви?

Но старичок, смерив ее сердитым взглядом, поднялся и, шаркая ботинками, не попрощавшись, вышел из зала.

– Ну и ладно, ну и бог с вами, – произнесла Надя ему вслед, не понимая, чем могла обидеть старика. Впрочем, возможно, у него просто характер такой, вредный и брюзжащий. Хлебом не корми, а дай кого-нибудь уколоть. Но с ней у него все равно не получилось бы поругаться. Нынче Наденька Чарушина добра к миру и людям, у нее все хорошо и спокойно.

И невыносимо скучно…

– Мне очень понравилось, – сказала Надя музейной работнице. – Только я не поняла, что там за история с Облезовым приключилась? Почему он рано умер? Болел?

– О, любовь зачастую является именно болезнью, – подняла на нее глаза женщина. – Облезов застрелился, не оставив после себя продолжения. Произошло это за год до революции.

– Очень жаль… И что же, та, которую он любил, вышла замуж за другого?

– Она уже была замужем, – трагическим шепотом ответила женщина.

– Страсти какие, – вздохнула Надя. – Интересно, а она его любила?

– Не могу знать, – развела руками служащая. – Как вам, кстати, зал революционной славы?

Надя покраснела. Этот зал она прошла, едва мазнув глазами по экспонатам.

– Я тут одного дедушку встретила, так мне показалось, что он много чего знает об Облезове, – вернулась она к разговору.

– Симаков-то? Сторожем у нас работает. А раньше учителем истории и литературы был. Много чего знает, конечно. Но со странностями человек.

– А что с ним не так?

– Как на пенсию вышел, попивать стал. Одинокий он, жена давно умерла, дети далеко живут. Так вот, он когда выпьет, песни поет. Ну, как, напевает. И сразу понятно, что выпил.

– Судя по всему, когда он трезвый, то злой. Уж лучше бы песни пел, ей-богу, – с улыбкой ответила Надя.

Женщина лишь вздохнула:

– Может и так. Но нам лучше, чтобы трезвый. Молодец, держится, да и строго у нас. Зато прибавка к пенсии какая-никакая.

«Скорее, никакая, но ведь и правда, лучше при деле быть…»

Наде было интересно узнать подробности жизни дворянина Облезова, но лишь те, что были связаны с его тайной страстью, любовью к замужней даме, ставшей причиной безвременной гибели. О том, что он учился в Санкт-Петербургском университете и состоял в литературном кружке, она и так уже знала.

– А где, говорите, застрелился молодой барин? Не в усадьбе, надеюсь? – осторожно поинтересовалась она.

– Нет, в доме. Там универмаг сейчас.

– Ну и ну, я как раз оттуда. Привидением теперь является?

Женщина посмотрела на нее с осуждением, и Надя поспешила оправдаться:

– Простите, глупость сморозила. Ну какие привидения нынче? Еще раз огромное вам спасибо и до свидания!

Она вышла из здания музея и огляделась. Заметив лавочку под почти облетевшим кленом, села и, скрестив вытянутые ноги, закрыла глаза.

«Странная штука любовь… В любую эпоху странная...»

Нет, подобное утверждение никоим образом не относилось к Игорю Серебрякову. Хотя бы потому, что Надя относилась к нему с огромным уважением, как к человеку и профессионалу.

– К черту!.. – пробормотала она и прикусила губу, размышляя над этой во-многом крамольной мыслью.

Ну при чем здесь профессионализм? У Серебрякова такие глаза, такие губы, руки, запах… Господи, почему он не встретился ей раньше? До того, как она влюбилась в Ржевского? Почему судьба приготовила ей такое испытание? Носить в животе ребенка от практически мужа и думать о другом мужчине – как же это… сложно и неосмотрительно. Да, пожалуй, в дворянском обществе так бы и сказали: неосмотрительно! Ведь поэтому и травились, стрелялись и топились несчастные влюбленные, не в силах побороть в себе преступную страсть. А чтобы этого не случилось, их отправляли куда-нибудь подальше, например, на воды в Форж, чтобы заодно подлечить расшалившуюся печень, чем и оправдывал свое отсутствие перед кардиналом Ришелье граф де ля Фер, он же Арман д'Атос, он же…

– Да какая разница! Кому тут интересны мои гротескные окололитературные переживания, – вздохнула Надя и достала из кармана книгу. Затем по загнутому уголочку нашла нужную страницу. Следовало отвлечься, переключиться на любовные переживания другого человека, ведь пока автор посвящал ее именно в них, и именно это сейчас занимало мысли Нади Чарушиной.

Глава 4

"Я возвращался на ее улицу снова и снова. Проходил мимо дома, замедливая шаг и косясь в сторону забора. Слышал, как во дворе ходят, переговариваются, гремят ведрами и стучат молотком. Крепкое хозяйство, надо полагать. И дом добротный. В палисаднике растет сирень, а вокруг нее ирисы… Много ирисов… От их запаха у меня сладко щемит в груди, мысленно рисуя образ той, что завладела моим сердцем всего лишь за минуту. А может, и того меньше.

Мать словно почувствовала, что со мной происходит нечто неправильное с ее практической точки зрения. Допускала ли она, что я влюбился? Говорить об этом с ней я не имел ни желания, ни смысла. Она так уверена в моей исключительности, что можно заранее предугадать, чем обернется этот разговор. Меня ждет прекрасное будущее, я талантлив и умею учиться. И я должен очень хорошо учиться, чтобы стать человеком. Человеком с большой буквы и большими возможностями. Я не имею права растрачивать себя на каких-то глупых провинциалок. И тот факт, что мы сами живем здесь, не имеет значения. Важно только то, что ждет меня впереди.

Я не знал своего отца, он умер, когда мне было всего несколько месяцев. И мать никогда больше даже не посмотрела в сторону других мужчин. Это была настоящая любовь. По ее словам, мой отец был самым прекрасным и достойным человеком, перед которым она преклонялась. И рядом со мной должна была быть именно такая женщина: самоотверженная, образованная и достойная. А не какая-то выскочка, выросшая на грядках..."

Надя шмыгнула носом и потерла ухо. Затем развернула платок и повязала его, обернув вокруг шеи. Рука ее потянулась к пакету с ватрушками.

"…Как оказалось, Ирис жила с отчимом и мачехой. Представьте мое изумление, когда я узнал, что и такое тоже бывает. Ее мать то ли спилась, то ли еще что, неважно. Хотя сейчас я понимаю, что это важно на самом деле, но тогда я просто удивился. Все же мне, изнеженному заботой и любовью стольких женщин в семье, не приходилось задумываться, что может быть как-то иначе.

Все эти подробности я собирал по крохам, пока слонялся вокруг ее дома, следовал за высокой женщиной, ее мачехой, в магазин, прислушивался к тому, о чем она говорит, стоя в очереди, с болтливой соседкой. У нее был и свой сын, на год старше Ирис. Да, разумеется, имя моей визави было совсем другим, но я намеренно упускаю его, потому что оно было слишком обычным, примитивным. Таким, что вызвало у меня отторжение и даже некоторую оторопь. Нет, только Ирис!

Что еще я узнал? Собственно, не так уж много, но самое важное: ее не любили...

И вот тогда я решился признаться ей в своих чувствах. Но решить не значит сделать. Меня колотило в нервном ознобе, стоило мне подумать о том, как это будет. Мучительно подбирая слова, каждый раз я откладывал свое признание и прятался, стоило ей выйти из дома..."

Откусив от ватрушки, Надя заметила голубя и бросила кусочек в его сторону. Сразу же налетели другие птицы и, чтобы никого не обидеть, она выела творожную сердцевину, а остальное растерла в ладонях и высыпала на тротуар. Через несколько минут, когда половина уже была склевана, непонятно откуда вылетела мелкая собачонка и кинулась прямо в птичью стаю.

– Эй, ты кто? – хлопнула в ладоши Надя, желая отогнать псинку, но голуби уже взлетели, а собачонка радостно завиляла тонким длинным хвостом. – Ты такса, что ли? – Надя склонила голову, рассматривая вытянутое тело коричневого окраса с белой манишкой, короткие лапки и висящие уши. – Да ты мальчик! Иди ко мне!

Но пес потрусил дальше, не удостоив Надю ответом, зато ветер донес до нее блеющее пение:

– Из поле-е-ей уносится печа-а-аль, из души уходит прочь тревога! Впереди-и у жизни только да-аль, полная наде-е-ежд, кхе-кхе, людских доро-о-ога!

Надя обернулась и увидела того самого дедка по фамилии Симаков. Тот брел по дорожке, чуть приволакивая правую ногу и напевая известный мотив.

– И снова здравствуйте, – не удержалась Надя, отряхивая полы пальто от крошек.

Старик остановился и, склонив голову, «щелкнул каблуками».

– Мое почтение, мадам!

– Мадемуазель.

"Неужели выпил? – ахнула она про себя. – Конечно! Песни поет, подобрел и меня, кажется, совсем не помнит…"

– А я только что из музея, – «жирно» намекнула она. – Очень мне история про молодого помещика понравилась. Ну, то есть, конечно, не то, что он застрелился, а что любил свою избранницу больше жизни.

– Это да, – кивнул старик. – Благородный век, горячие сердца. Нынче все по-другому.

– Присаживайтесь, – Надя похлопала по скамейке. – Расскажите что-нибудь интересное. Меня зовут Надежда Николаевна. Я живу в «Ярославне». Это гостиница…

– Да знаю я, – со вздохом отмахнулся старик и суетливо потоптался на месте. – Все продается, все покупается…

– Так уж и все? Но разве лучше было бы, если усадьба пустовала?

– А мне что, пущай! Раньше-то в ней вообще склад был... Говорят, не представляет культурной ценности. Изверги!

– Ну вот, теперь там гостиница. И все довольны.

– Так уж и все, – фыркнул старик. – Лично я не доволен. Кое у кого руки загребущие, на святое зарятся!

– Вы про что?

– Да про хозяев этой вашей гостиницы. Желают они, видите ли, приобрести портрет и вещи Облезовых в нашем музее. Видано ли дело!

– Ну, тут я могу их понять. Все-таки усадьба-то принадлежала Облезову.

– И что? Теперь то, что осталось, принадлежит народу. Пусть на аукционах покупают. Флаг им в руки!

Заметив книгу, Симаков склонился, пытаясь прочесть название. Надя развернула томик, облегчая ему задачу.

– Кхм, – поиграл бровями старик. – Из современных, что ли?

– Да не совсем. Конец прошлого века. Детектив.

– М-да. И как, интересно?

– Ну, такое… пока не поняла. Но он ее любит. В смысле, герой…

– А вы считаете, что смысл любви в героизме? Однако…

– Нет, я имела в виду… Хотя… – Надя задумалась. В чем-то Симаков был прав. Определенно, что-то героическое во всем этом есть.

– Вы верите в любовь? – снова озадачил ее старик.

– О… да! – Она скользнула взглядом по его лицу, а потом уставилась на качавшуюся у его ног авоську, в которой просматривались бутылка портвейна, половинка буханки черного хлеба, банка консервов и…

«Куриные лапы, что ли?»

Ей стало невыносимо жаль музейного сторожа, но она тут же отвела глаза от его покупок и снова вежливо улыбнулась.

– А какая у вас любимая книжка была в детстве, милая барышня? – прищурился Симаков.

– Это просто! «Алиса в стране чудес».

– Понятно, – хмыкнул он и шмыгнул покрасневшим носом.

– И что же вам понятно?

– Любите загадки.

– Обожаю!

– Я так и думал. А чего боитесь?

Надя удивленно вскинула брови. Неймется старику.

– Наверное, попасть в кроличью нору? – пожала она плечами.

– А вы заведите себе таксу, она вас из любой кроличьей норы вытащит.

– Таксу? – Надя развернулась и посмотрела в сторону, куда совсем недавно припустила так похожая на таксу собачонка.

– Прошу прощения, мне пора. Надо выспаться перед службой. Честь имею кланяться, – Симаков приподнял несуществующий картуз и побрел дальше, напевая под нос и оставив Надю в некотором недоумении.

Не то чтобы она хотела продолжить беседу именно о собаках, но было кое-что, о чем она так и не спросила. Ну не бежать же за Симаковым, чтобы посплетничать на исторические темы. Может, как-нибудь в другой раз.

"В какой другой раз? Дались мне эти великосветские страдания…"

Надя поднялась и зашагала по аллейке, разглядывая редких прохожих и облетевшие тополя.

Нагулявшись, она повернула в сторону дороги, ведущей к гостинице. Скоро за ней увязались две взъерошенные дамочки с дорожными баулами.

– Женщина! – крикнула одна из них.

Надя обернулась.

– Мы правильно идем?

– А куда вы идете?

– В "Ярославну"!

– Тогда да, правильно.

– А вы тоже сюда за счастьем приехали?

Вскинув брови, Надя открыла рот, а потом закрыла. Стояла и смотрела на их раскрасневшиеся щеки и горящие глаза.

– Наверное, она из местных, – чуть понизив голос, сказала вторая. – Им здесь и так нормально. Видишь, у нее на лице все написано.

– Ага! У них тут вся забота: после работы поесть хорошенько да сериал посмотреть.

Надя проводила их долгим взглядом, провела ладонями вдоль бедер и пробормотала:

– Птица счастья робко прячет тело жирное в утесах...

Глава 5

Усадьба, конечно, находилась не на утесе, а, скорее, на высоком холме, обрывающемся довольно резко из-за большого количества песка в грунте. Однако расстояние до гостиницы было приличным и безопасным. За время своего отдыха Надя так и не удосужилась прогуляться до его границы. Сначала активно ленилась, потом просто довольствовалась видом из окна. И только сейчас она вдруг обнаружила в себе ощущение умиротворения от окружавшего ее раздолья.

И на усадьбу теперь Надя смотрела немного другими глазами. Когда есть история, способная разбередить чувства, связанное с ней место вызывает сильные эмоции. И пусть молодой помещик свел счеты с жизнью не в самой усадьбе, где она жила, а в "универмаге", флер его страданий словно продолжал незримо витать вокруг.

"Может, он сидел здесь и писал ей письма, – думала Надя, разглядывая старые парковые дубы и липы. – А может, бродил, страдая от невозможности быть рядом с любимой. И все же как это глупо – стреляться из-за любви!"

В последнем утверждении Надя была уверена на все сто. Практичность, которую в ней воспитали родители и юридическое образование, вела ее по жизни, хоть и не ограждала от сумасбродных идей и поступков. Но сколько же несчастных судеб она наблюдала, читая уголовные дела! Воистину, любовь - своего рода болезнь, способная вызывать в людях диаметрально противоположные действия: кто-то ради любви сдвигает горы, кто-то мстит, не добившись обоюдности, а кто-то решается просто уйти в небытие.

Надя зябко передернула плечами и зашагала к дому.

В вестибюле она увидела сидящих на диванах женщин, которые активно переговаривались и листали журналы.

– Что за шабаш намечается? – спросила она у стоявшей за стойкой регистрации Лиды.

– Как вы точно заметили, – хмыкнула девушка. – Еле разместили. Пришлось даже дополнительные кровати ставить. Не поверите, семинар по женскому счастью. Закрытый.

– А почему закрытый?

– Не знаю. Но они, – Лида стрельнула глазами в сторону разномастной женской компании, – обсуждают новую ступень в развитии и ждут тут своего гуру. Вот вы говорите, шабаш, а я так считаю, что это самый настоящий курятник.

Надя заметила промелькнувшую на губах девушки презрительную гримасу.

– Деньги им некуда девать, – прошипела та.

Надя могла бы поклясться, что услышала, как скрипнули ее зубы.

– Дорогое удовольствие? – уточнила она, исподтишка рассматривая оживленный женский рой.

– Уж поверьте. Им чем дороже, тем нужнее. Говорю же, куры... Простите.

– И чего они в Дубае не собираются? – усмехнулась Надя.

– Точно! – ответила Лида. – Но нам только лучше. Все номера заняты! Гуру еще не подъехал, ждем. Люкс ему приготовили. И конференц-зал на вечер.

– Понятно. И как долго это мракобесие будет продолжаться?

– Два дня. Не думаю, что кто-то решит остаться на подольше. Это летом здесь хорошо, а сейчас, сами понимаете, не сезон. Так что, как бы это не выглядело, и вообще... Мракобесие, да...

Лида вдруг шумно задышала, затем отвернулась к компьютеру и застучала пальцами по клавиатуре.

Надя потопталась у стойки, но, поняв, что девушка не собирается продолжать разговор, направилась в номер, чтобы немного отдохнуть перед обедом. Но не успела она покинуть холл, как услышала радостно-возбужденный оклик:

– Надюша!

Надя медленно выдохнула:

– О, нет... – затем развернулась и всплеснула руками. – Паша, как, откуда? Что ты здесь делаешь? Почему не позвонил?