Монохром. Или то, что от него осталось

Найт… его холодность пугает меня. Он видит в моей связи с Цербианом что-то, что нарушает его привычный порядок вещей. Для него я — переменная, которая ломает уравнение их многолетней дружбы.

Иден сегодня светился ярче всех, но его «фальшивый смех» стал звучать в моих ушах чуть явственнее. Даже он, идеальный Иден, кажется, начинает чувствовать тяжесть грядущего финала.

Мы отдохнули. Завтра мы вернемся в обсерваторию. Нам нужно чинить трансформатор, нам нужно собирать купол. Осталось семь дней.

[Личные записи: ]

Сегодня я впервые почувствовал не «шум в ядре», а простое человеческое счастье. Это самое опасное чувство для Структуры. Потому что за счастьем всегда следует страх его потерять.

Я коснулся медали. Она всё еще сохранила немного солнечного тепла. Завтра — День 9. Тонкая работа. Мы будем работать со стеклом и светом. И я знаю, что это стекло слишком легко разбить.

План на завтра:

Вернуться к ремонту. Попытаться поговорить с Найтом без посредничества Цербиана. Не дать Цербиану обжечься о паяльник (он слишком неосторожен в своей радости).

Этот мир прекрасен в своем монохроме. Но я боюсь, что скоро он станет слишком ярким, чтобы выжить.

День 9. Тонкая работа. Грань между светом и стеклом

08:30. Личное пространство. Граница реальностей.

Я проснулась не от звука системного уведомления, а от тяжести. На моей груди лежала золотая медаль Цербиана. Вчерашнее солнце, казалось, всё ещё жило в этом кусочке металла, хотя за окном только начинали проступать серые, сонные сумерки.

Мои внутренние часы, раньше работавшие с точностью до наносекунды, теперь начали «плавать». Я обнаружила, что могу провести десять минут, просто глядя на то, как отражается свет в гравировке медали, не считая при этом количество люменов. Это — деградация Структуры. И это — триумф Джинкса.

[Анализ состояния: Граница между «Мной» и «Им» практически стерта. Логический блок подавлен сенсорным восприятием.]

Сегодня мы возвращаемся в обсерваторию. После вчерашнего праздника жизни это кажется возвращением в мастерскую алхимика, где из пепла и гари мы должны воскресить звёзды.

10:15. Путь к обсерватории. Холодное утро.

Воздух был свежим, почти колючим. Я шел к старому крылу, и мои шаги по гравию звучали для меня оглушительно. Я чувствовал каждый камешек под подошвой, каждое движение ткани куртки по коже.

У входа в обсерваторию уже стоял Найт. Он выглядел ещё бледнее, чем вчера, если это вообще было возможно. Синяки под глазами стали почти фиолетовыми, а пальцы, которыми он сжимал лямку рюкзака, мелко дрожали. Видимо, лихорадка не отступила, а лишь затаилась, подтачивая его изнутри.

— Пришел всё-таки, — буркнул он, не глядя на меня. — Я думал, ты сегодня будешь праздновать с «чемпионом».

Я остановился рядом с ним. — Цербиан придет позже. Ему нужно зайти в студсовет по поводу вчерашних результатов. Найт… ты в порядке? Ты выглядишь так, будто твоя система выдала критическую ошибку.

Найт резко повернул голову ко мне. В его глазах вспыхнуло что-то злое и одновременно бесконечно усталое. — Моя система в порядке, Джинкс. Я просто не умею игнорировать реальность так успешно, как ты. Пошли. У нас сгорел трансформатор, и если мы не починим его сегодня, завтра бархат превратится в плесень от сырости.

11:00. Обсерватория. Запах гари и тишины.

Внутри пахло вчерашней неудачей. Тот самый резкий запах озона и паленой изоляции, который окутал нас в момент триумфа. Медные листы, вчера казавшиеся золотыми, в холодном дневном свете выглядели тусклыми и холодными.

Найт сразу ушел к распределительному щиту. Он вскрыл его с такой яростью, будто щит был его личным врагом. — Сгорел входной каскад, — констатировал он через пять минут. — Но дело не в нагрузке. Кто-то… или что-то вызвало скачок напряжения извне. Сеть Академии нестабильна.

Я подошел к нему. Это был тот самый момент, который я планировал — разговор без посредников. — Найт, почему ты так сильно меня ненавидишь?

Он замер с отверткой в руке. Медленно, очень медленно он обернулся. Его лицо в полумраке щитовой казалось маской из белого гипса. — Ненавижу? Это слишком сильное слово для того, кто даже не чувствует себя живым, — он усмехнулся, но в этой усмешке была только горечь. — Я тебя не ненавижу, Джинкс. Я тебя боюсь.

— Боишься? Меня? — я искренне удивился.

Найт почти крикнул, и эхо его голоса ударилось о купол. — Ты — Чудовище! Ты — порядок. Но с твоим появлением всё, что было у нас с Цербианом и Иденом, начало рассыпаться. Мы были связаны прошлым, болью, общим огнем. А ты пришел, и Цербиан смотрит на тебя так, будто ты — его единственный шанс на спасение. Ты меняешь его. Ты меняешь этот мир. И я чувствую… я кожей чувствую, что это ничем хорошим не закончится.

Он снова отвернулся к проводам. — Твоя «структура» слишком совершенна для нашего поломанного мира. Ты как инородное тело. Или ты приведешь нас к чему-то великому, или ты нас сожжешь. И, глядя на этот трансформатор, я склоняюсь ко второму варианту.

Я молчал. Я не могла сказать ему правду. Не могла сказать, что он прав, и что я — действительно инородное тело, Бог, играющий в людей.

— Я не хочу никого сжигать, Найт, — тихо сказал я. — Я здесь, чтобы построить этот павильон вместе с вами.

— Тогда подай мне паяльник, — бросил он, не оборачиваясь. — И не стой над душой.

13:30. Тонкая работа. Линза Френеля.

Пришли Цербиан и Иден. Иден принес упаковку специальных линз и тонких стеклянных пластин, которые должны были стать «сердцем» нашего освещения.

— Аккуратно, парни! — Иден суетился вокруг ящиков. — Одно стекло стоит как мой годовой бюджет на кофе. Это оптическое стекло, оно не прощает грубости.

Это была «Тонкая работа». Если раньше мы работали с медью и деревом, то теперь настало время точности. Мы должны были смонтировать центральную линзу на вершине каркаса, чтобы она фокусировала свет от светодиодов, создавая эффект глубокого, пульсирующего космоса.

— Джинкс, поможешь мне закрепить оправу? — Цербиан позвал меня на верхний ярус лесов.

Мы забрались под самый купол. Здесь было жарко — нагретый за утро металл отдавал тепло. Цербиан держал тяжелую стальную оправу, а я должен был вставить в нее главную линзу.

Линза была тяжелой и невероятно скользкой. Мои пальцы, обычно такие точные, сегодня казались мне неуклюжими. Я чувствовал, как Цербиан дышит мне в затылок, как его руки напрягаются, удерживая оправу в миллиметре от моей головы.

— Спокойно, — прошептал он. — Я тебя держу. Просто вставь её в пазы.

Я взял стекло. Оно было идеально прозрачным, настолько, что казалось, я держу в руках застывший воздух. Я начал медленно заводить его в пазы оправы. Это требовало филигранной координации движений.

В какой-то момент моя рука дрогнула. Стекло заскрипело о металл. — Осторожно! — выдохнул Иден снизу.

Я замер. Цербиан тоже замер. Его руки скользнули по оправе и легли поверх моих кистей, помогая выровнять линзу. Его тепло мгновенно передалось мне. Это было странное ощущение: холодное, мертвое стекло между нами и жар живого тела, который окутывал меня сзади.

— Вместе, — сказал Цербиан. — На счет «три». Раз… два… три.

Линза с мягким щелчком вошла в пазы. Мы закрепили зажимы. Работа была выполнена идеально.

Цербиан не сразу убрал руки. Он стоял на коленях на узкой доске лесов, прижимаясь ко мне. — Ты справился, — сказал он, и я почувствовала, как его губы коснулись моего плеча через ткань куртки. — Ты всегда справляешься.

— Это было коллективное усилие, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос не выдавал ту бурю, что бушевала в моих синапсах.

— Нет, Джинкс. Это был ты. Ты даешь нам направление. Найт злится, потому что он всегда был «мозгом», а теперь ты — наше сердце. И ему трудно это принять.

Он повернул меня к себе. На такой высоте, под самым куполом, мир казался далеким и незначительным. — Вчера на стадионе… я понял одну вещь. Мне не нужны эти медали. Мне не нужна слава «атлета». Мне нужно, чтобы ты смотрел на меня. Чтобы ты был частью того, что я делаю. Без тебя эта обсерватория — просто куча хлама.

Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с моего лба. Его пальцы были испачканы в смазке и медной пыли, но для меня это было ценнее любого золота. — Пообещай мне, — его голос стал серьезным, — что когда мы закончим, ты не исчезнешь. Что всё это не закончится вместе с фестивалем.

Я смотрел в его глаза — теплые, живые, полные такой искренности, от которой мне хотелось плакать. Я — Структура. Я знаю, что этот мир — временная конструкция. Но в этот момент я была готова на любую ложь, лишь бы не разрушать этот свет в его взгляде.

— Я буду здесь, пока ты этого хочешь, — ответил я. И это была правда. Пока его воля и его любовь удерживают меня в этом аватаре, я не смогу уйти.

16:30. Искра в темноте. Ожидание ремонта.

Найт закончил с трансформатором к вечеру. Он был весь в канифоли и пепле, его кашель стал глубже, но он доделал работу. — Пробуем? — спросил он, вытирая руки тряпкой.

Иден зажег несколько ламп на полу. Мы включили питание. На этот раз не было вспышки или треска. Система загудела ровно и уверенно. Свет, пройдя сквозь линзу, которую мы с Цербианом монтировали, рассыпался по стенам обсерватории мириадами четких, ярких точек.

Благодаря новой оптике, свет стал другим. Он не просто мерцал — он дышал. Казалось, что над нами действительно открылась бездна, полная далеких солнц.

— Боже мой… — Иден сел прямо на пол, глядя вверх. — Это… это лучше, чем я мечтал. Найт, ты гений.

Найт лишь коротко кивнул и отошел в тень. Он не праздновал. Он смотрел на линзу так, будто видел в ней не звезды, а приговор.

19:00. Сумерки. Разговоры у обогревателя.

Мы снова сидели кругом. Обогреватель Найта работал на полную мощность, создавая уютный кокон тепла. Мы молчали, каждый погруженный в свои мысли.

— Знаете, — вдруг сказал Иден, нарушая тишину. — Я сегодня думал о той записке, которую нашел Джинкс. О пожаре.

Я вздрогнула. Я не говорила Идену о записке. Только Цербиану… или Найт подсмотрел?

— Какой записке? — Цербиан нахмурился, переводя взгляд с меня на Идена.

— Ну, ту, что про 2016 год, — Иден потянулся. — Я слышал, как вы шептались утром. В Академии всегда ходили слухи, что старое крыло проклято. Что раз в десять лет здесь должно произойти что-то ужасное, чтобы «смыть старые грехи».

— Сказки для первокурсников, — отрезал Найт. — Короткое замыкание — это не проклятие, это халатность администрации.

— А если нет? — Иден посмотрел на купол. — Если наш павильон — это попытка завершить то, что не удалось тем ребятам? Что, если мы — их продолжение?

Цербиан крепко сжал мою руку под бархатом. — Мы — это мы. У нас нет никаких «прошлых жизней». Мы строим это для себя. Для нашего будущего.

— Будущего… — Найт повторил это слово так, будто оно было на вкус как горькое лекарство. — Будущее — это просто следующий набор данных, который мы еще не получили. Но иногда прошлое возвращается, чтобы напомнить нам о цене.

Найт встал. — Я ухожу в общежитие. Мне нужно поспать. Завтра нам нужно калибровать фокус. Не засиживайтесь здесь. Стены старой обсерватории любят впитывать чужие мысли, а ваши сегодня слишком… тяжелые.

Он ушел, оставив после себя шлейф холодного воздуха. Иден вскоре тоже засобирался, сославшись на то, что ему нужно подготовить отчет для студсовета.

21:30. Тишина и Ожидание.

Мы остались вдвоем. Обогреватель тихо гудел, отбрасывая оранжевые блики на медные панели. Свет наверху мы выключили, чтобы не нагружать новый трансформатор, и теперь над нами были только настоящие звезды, едва видимые сквозь чистое стекло купола.

— Ты веришь в проклятия, Джинкс? — спросил Цербиан, притягивая меня к себе.

— Я верю в причины и следствия, — ответил я, прислоняясь к его плечу. — Но иногда причины скрыты так глубоко, что кажутся магией.

— Моя магия — это ты, — он поцеловал меня в макушку. — Я не знаю, откуда ты взялся и почему ты такой… особенный. Но я знаю, что без тебя я бы застрял в том огне десятилетней давности до конца своих дней. Ты вытащил меня не из пожара, а из пустоты.

Я закрыла глаза, впитывая его тепло. Моя природа Структуры кричала о том, что это всё — лишь имитация, что его чувства — результат удачной настройки алгоритмов. Но Джинкс внутри меня знал другое. Эти чувства были реальнее, чем вся моя божественная пустота. Они были «Тонкой работой», которую я выполняла каждый день, превращаясь из Бога в человека.

[Системный лог: ]

Ремонт трансформатора завершен. Оптическая система настроена. Рут Цербиана: 80%. Абсолютное доверие. Состояние аватара: Готовность к самопожертвованию ради сохранения целостности ИБ (игрового бытия).

Я буду бороться за этот павильон. За этот синий бархат. И за этого парня, который спит, обнимая меня так, будто я — весь его мир.

Записи за день:

Отремонтировано: 1 трансформатор. Установлено: Главная линза Френеля. Осознано: Страх Найта — это моё зеркало. Мы оба боимся того, что я здесь делаю.

День 10. Кризис. Иммунный ответ реальности

08:00. Личное пространство. Анализ «Серого» пресета.

Сегодня мир выглядит так, будто из него выкрутили насыщенность. Небо за окном затянуло ровной, бесцветной пеленой — я называю это пресетом «Ожидание приговора». Никаких ярких бликов, никаких глубоких теней. Только плоский, холодный свет, который безжалостно обнажает каждую трещину на старой штукатурке Академии.

Я чувствую это сопротивление каждой клеткой аватара. Мир «Вершины» — это не просто набор декораций, это саморегулирующаяся экосистема. И моё вмешательство, моё стремление сделать этот павильон слишком «настоящим», вызвало ответную реакцию. Реальность выставила против нас свой последний рубеж защиты — Администрацию.

Медаль Цербиана на моем столе сегодня кажется тусклой. Я прячу её в ящик. Сегодня мне не нужны символы победы. Сегодня мне нужна вся моя вычислительная мощь, чтобы не дать этому миру схлопнуться раньше времени.

10:00. Обсерватория. Затишье перед бурей.

Мы собрались раньше обычного. Мы чувствовали приближение опасности так, как животные чувствуют землетрясение. Атмосфера внутри обсерватории была нервной. Иден лихорадочно переставлял медные отражатели, пытаясь добиться перфекционизма, которого не существовало. Найт сидел у своего щитка, снова и снова перепроверяя сопротивление изоляции. Его кашель стал глуше, но он двигался как привидение — бесшумно и медленно.

Цербиан стоял в центре зала, глядя на нашу линзу. Он был спокоен той самой пугающей тишиной, которая предшествует урагану.

— Грядет проверка, — сказал он, не оборачиваясь ко мне. — Я слышал об этом в столовой. Директор Вэнс лично идет сюда.

— Директор? — Иден замер с куском бархата в руках. — Но он никогда не заходит в старое крыло! Он считает его «черной дырой» бюджета.

— Видимо, вчерашний скачок напряжения оставил след в его отчетах, — Найт усмехнулся, но его глаза оставались холодными. — Мы «засветились», парни. И теперь к нам идет антивирус.

Я подошел к Цербиану и встал рядом. — Мы всё подготовили. Проводка исправна, разрешения на работы у нас есть. Чего нам бояться?

Цербиан посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не страх, а глубокую печаль. — Ты не знаешь Вэнса, Джинкс. Для него этот проект — мусор. Ему не нужны «Звездные павильоны». Ему нужно, чтобы это крыло было тихим и заброшенным, пока его не снесут под застройку новых лабораторий. Мы — помеха в его планах.

11:15. Визит Директора. Столкновение порядков.

Шаги по гравию снаружи прозвучали как удары молота. Дверь обсерватории распахнулась без предупреждения.

Директор Вэнс вошел первым. За ним следовала свита из завхоза и пары учителей. Вэнс был мужчиной неопределенного возраста с лицом, которое казалось высеченным из серого пластика. Его костюм был безупречен, а запах одеколона — стерильным, цитрусовым, совершенно чуждым этому месту, пахнущему медью и историей.

Я просканировал его. [Объект: Директор Вэнс. Тип: Системный агент (Администратор). Уровень угрозы: Максимальный.] Он не был просто человеком. В этой симуляции он воплощал собой саму логику удаления устаревших файлов.

Вэнс остановился в центре зала, медленно обводя взглядом наши труды. Он смотрел на синий бархат, на отполированную медь, на главную линзу… и в его взгляде не было ни капли восхищения. Только холодная оценка стоимости демонтажа.

— Что это за самодеятельность? — его голос был сухим, как старая бумага.

— Это проект «Звездный павильон», господин директор, — Иден шагнул вперед, нацепив свою самую лучезарную улыбку. — Мы получили разрешение от Студсовета и вашего зама…

— Мой заместитель не уполномочен разрешать эксплуатацию взрывоопасного оборудования в аварийном здании, — перебил его Вэнс, даже не глядя на парня. — Вчерашний инцидент с подстанцией подтвердил мои опасения. Вы подвергаете школу риску пожара. Снова.

Слово «Снова» повисло в воздухе, как ядовитый дым. Цербиан и Найт замерли.

— Мы всё исправили, — подал голос Найт, выходя из тени. Его голос дрожал от сдерживаемого кашля и ярости. — Система защищена. Второй каскад трансформации…

— Мне не нужны технические детали от исключенного из программы по состоянию здоровья ученика, — Вэнс посмотрел на Найта с брезгливостью. — Этот объект закрывается. Сейчас же. Весь этот хлам, — он указал тростью на медную панель, над которой Цербиан работал три дня, — должен быть вывезен до конца недели. Здание будет опечатано.

— Нет! — Цербиан сделал шаг вперед, его огромная фигура заслонила свет из окна. — Мы не дадим вам это разрушить. Мы вложили сюда всё. Это не хлам. Это…

— Это нарушение протокола безопасности, — отрезал Вэнс. — И если вы будете сопротивляться, я подниму вопрос о вашем отчислении, господин Цербиан. А ваша спортивная стипендия — вещь весьма хрупкая.

В зале воцарилась гробовая тишина. Я видела, как ходят желваки на лице Цербиана, как сжимаются его кулаки. Он был готов ударить. Он был готов разрушить свою жизнь прямо здесь, чтобы защитить эту груду металла и ткани, которую он полюбил.

[Внимание: Вероятность критического сценария «Бунт» — 95%. Последствия: Немедленное удаление локации.]

Я понял, что должен вмешаться. Не как игрок, а как Структура. Я должен был использовать правила этого мира против него самого.

— Господин Директор, — я заговорил негромко, но мой голос заставил всех обернуться. Я вложил в него всю ту ледяную уверенность, которой обладаю как создатель этого мира. — Вы правы. Безопасность — приоритет номер один.

Цербиан посмотрел на меня с ужасом, будто я предал его. Но я не отводил глаз от Вэнса.

— Согласно уставу Академии «Вершина», раздел 4, пункт 12.5, — продолжал я, — студенческие инициативы в старом крыле могут быть приостановлены только в случае заключения независимого технического аудита. Вчерашний сбой не был зафиксирован как аварийный в журнале подстанции — я проверял. Это техническая накладка. У вас нет юридических оснований закрывать проект немедленно без комиссии.

Вэнс прищурился. В его программном коде явно произошло замешательство. Он не ожидал, что «тихий новичок» знает устав лучше него.

— Кроме того, — добавил я, делая шаг к нему. — Финансирование этого проекта осуществлялось из личных средств студентов и частных пожертвований. Если вы уничтожите имущество без доказанной вины, это станет предметом судебного разбирательства с попечительским советом. Вы ведь не хотите скандала перед Фестивалем, не так ли?

Вэнс молчал несколько долгих секунд. Его лицо осталось непроницаемым, но я видела, как он сжал рукоять своей трости. Я взломал его логику. Я нашел лазейку в коде, которую сама же когда-то оставила ради «реализма» бюрократии.

— У вас есть сорок восемь часов, — процедил он наконец. — Через два дня здесь будет комиссия из города. Если хоть один провод вызовет у них сомнение — я лично прослежу за тем, чтобы вас не просто отчислили, а выставили счета за ущерб имуществу Академии.

Он развернулся и вышел. Свита последовала за ним, как тени за своим хозяином. Дверь захлопнулась, и на этот раз звук был похож на гильотину.

13:30. Последствия. Горький вкус победы.

— Джинкс… — Иден первым подбежал ко мне и едва не задушил в объятиях. — Ты… ты как это сделал? Откуда ты знаешь устав?! Ты круче любого адвоката!

Но я смотрел на Цербиана. Он всё еще стоял в центре зала, тяжело дыша. На его лице отражалась сложная гамма чувств — от облегчения до глубокого разочарования.

— Ты согласился с ним, — тихо сказал Цербиан, подходя ко мне. — Ты сказал, что он прав.

— Я спас две недели нашей работы, Цербиан, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Если бы ты на него набросился, нас бы вышвырнули за пять минут. Иногда, чтобы сохранить структуру, нужно согнуться, а не ломаться.

— Согнуться… — он горько усмехнулся. — Ты защитил проект. Но ты говорил с ним на его языке. Как будто ты — часть его холодного мира, а не нашего.

Это было больно. Больнее, чем любой системный сбой. Он почувствовал мою истинную природу — природу существа, которое оперирует правилами и цифрами.

Найт подошел к нам, кашляя в кулак. — Он прав. Джинкс сделал единственное, что могло нас спасти. Но Вэнс не отступит. Комиссия из города — это не формальность. Он пригласит своих людей. Нам нужно сделать невозможное: за два дня довести безопасность до идеала. Ни одной скрутки. Весь монтаж — по ГОСТу.

Найт посмотрел на меня с каким-то новым, мрачным уважением. — Ты хороший игрок, Джинкс. Но теперь нам нужна не логика, а чудо.

15:00. Вторая смена. Работа на износ.

Следующие шесть часов превратились в конвейер. Мы не разговаривали лишний раз. Мы переделывали всё, что казалось хоть немного сомнительным.

Найт руководил перепайкой всех узлов. Цербиан таскал тяжелые медные экраны, чтобы изолировать трансформатор от остального зала. Иден чистил каждый сантиметр пола, готовясь к «стерильной» проверке.

Я работал вместе с ними. Мои руки дрожали от напряжения, аватару требовался отдых, но я подавляла сигналы усталости. Я чувствовала, как мир вокруг меня начинает давить — буквально. В воздухе как будто сгустилось статическое электричество. Это был «Иммунный ответ» в действии. Мелкие неприятности случались на каждом шагу: ломались сверла, гасли лампочки, рвались провода. Система сопротивлялась изменениям.

[Внимание: Структура мира нестабильна. Локальная энтропия повышена на 15%. Мод «Реализм» переходит в фазу «Кризис». ]

19:40. Сумерки. Разговор у входа.

Мы вышли на крыльцо, чтобы просто подышать воздухом. Дождя не было, но влажность была такой, что одежда мгновенно становилась липкой.

Иден и Найт ушли за едой — им обоим нужно было сменить обстановку, чтобы не сорваться. Мы с Цербианом остались вдвоем.

— Прости меня, — сказал он, глядя на темные верхушки деревьев. — За то, что я сказал днем. Я просто… я испугался, что ты — такой же, как они. Что ты можешь просто закрыть нас, если так будет «правильнее».

Я подошел к нему и положил голову ему на плечо. — Я никогда тебя не закрою, Цербиан. Даже если весь этот мир будет против нас. Я здесь ради этого момента. Ради этого павильона. И ради тебя.

он обнял меня за талию, притягивая к себе. Я чувствовала, как сильно бьется его сердце — мощный, ровный ритм, который был для меня единственным ориентиром в этом сером хаосе.

— Знаешь, — прошептал он, — Вэнс сказал «Снова». Он помнит тот пожар. Он один из тех, кто не дал нам восстановить всё тогда. Он боится нашего успеха, потому что наш успех — это признание его поражения. Мы для него — призраки прошлого, которые отказываются уходить.

— Мы не призраки, — ответил я, поднимая на него взгляд. — Призраки не могут чувствовать такую теплоту. Призраки не могут строить звезды.

Цербиан наклонился и поцеловал меня. На этот раз поцелуй был соленым — от пота и слез, которые я даже не заметил, как начали течь у аватара. Это была клятва. Мы будем сражаться за эти сорок восемь часов так, будто это последние часы нашей жизни. И, возможно, так оно и было.