Приют забытых душ

— Ну что, дочь, завтра последний экзамен. Я привёл для тебя банду мародёров из Вологды, — спокойно сказал отец.

— Класс, пап! — с улыбкой ответила Софья.

— Если всё сделаешь правильно, останешься жива. Если провалишься — я прикрою, но не жди поблажек, ни от меня, ни от жизни. Она не прощает слабых и не терпит лжи. Так что постарайся завтра не облажаться. Но я верю в тебя. Я видел, как ты готовилась, не щадя себя. Думаю, всё пройдёт успешно. Единственное, что мне нужно — чтобы ты осталась незамеченной, не получила ран, и с каждого убитого принесла трофей. Неважно, что именно, но трофей означает, что ты убила не зря. Что враг своей смертью принёс тебе пользу. Всё ясно?

— Так точно!

— Я серьёзно.

— Да, отец, всё ясно.

— Ну вот и хорошо. Готовься. Завтра они придут в наш лес, я лишь на день их опередил, так что времени у тебя немного.

— Хватит, чтобы уничтожить маленькую армию, — спокойно пожала плечами Софья. Отец бросил на неё косой взгляд, а потом ухмыльнулся, понимая, насколько она ещё далека от осознания того, как сильно реальный бой отличается от тренировок. Она пока не участвовала в настоящем сражении. Что ж, это будет ей хорошим уроком... если выживет, конечно.

Теперь Софье оставалось лишь вернуться, пробежаться по лесу и собрать трофеи. Хоть одну задачу она выполнила. Но отец всё равно был строг. Вернувшись, он вправил ей сломанный нос без всякого обезболивания — чтобы жизнь мёдом не казалась!

Макаренко проснулась от холода. Костер давно прогорел, а тёплое покрывало уже не спасало от стужи, которая пробралась сквозь несколько слоёв одежды и одеял. Девушка машинально дотронулась до кривого носа. Чёрт! Даже вспоминать ту боль было неприятно, не говоря уже о том, чтобы снова переживать её в кошмарах. Снова и снова она возвращалась в прошлое, словно всё это происходило наяву. Эти воспоминания — всё, что осталось от отца. Хотя многие из них терзали её душу, они были её единственной связью с прошлым.

Софья выглянула через импровизированные ставни. Снег успокоился, с неба теперь падали лишь редкие, лёгкие хлопья. Они не помешают осмотру, но и не скроют её от врага. Она смочила горло водой из фляги, перекинула накидку на белоснежную, собрала вещи в рюкзак и вновь поднялась на крышу. Ветер переменился, и тяжёлые тучи, наполненные влагой, медленно неслись на восток.

Софье стало тоскливо. Матери она почти не помнила, а отец погиб недавно. Хоть он был строгим и суровым, ей не хватало его. Она скучала по его нравоучениям, по ворчанию, когда что-то шло не так. Иногда она не понимала его, но на подсознательном уровне боготворила. Наверное, он хотел сына. Но его упорство в обучении дочери доказывало его любовь. Она любила его, хотя и скрывала свои чувства, зная, как он ненавидел излишнюю сентиментальность. Софья сжимала зубы, когда он бранил её, тихо смеялась в воротник, когда он не видел, и осторожно поправляла ему одеяло, словно он был ребёнком.

Чувства нахлынули на неё, когда его не стало. Боль почти свела её с ума, но она сумела взять себя в руки и продумать дальнейшие шаги. Отец всегда учил её сдерживать эмоции и думать, думать, думать. Месть должна быть холодной и продуманной, а не на горячую голову. Макаренко успокоилась и отправилась в путь. Что ж, нефтяникам не удастся её вывести из себя. Она была готова к методичному уничтожению их общины, сколько бы это ни заняло времени.

Пока Софья неторопливо обустраивала своё место и готовила винтовку, внизу раздался навязчивый шум, который то приближался, то удалялся. Что это было? Сова осторожно выглянула из укрытия, настроила оптику и осмотрела лагерь нефтяников. Люди внутри ограждённой территории засуетились. Из барака вышел мужчина в тёмном бушлате и шапке-ушанке, направился к воротам и начал раздавать указания часовым на вышках. Явно готовились к чему-то. Но звук доносился не оттуда. Софья провела винтовкой вдоль дороги и, наконец, нашла источник — одинокий фургон, покрытый ржавыми листами стали, с отметинами от когтей животных и приваренными острыми штырями.

Любопытно. Значит, кроме нефтяников здесь были и другие. Это была ценная информация — в расчёте на успех операции нужно учитывать и возможных союзников бандитов. Мало ли кто может оказаться в тылу.

Софья внимательно наблюдала за фургоном. Он подъехал, ворота лагеря на миг открылись, затем захлопнулись. Шипастый монстр на колёсах остановился перед мужчиной в бушлате, и из кабины выскочили двое. Один подошёл к встречающему, они пожали руки и о чём-то переговаривались, а второй открыл фургон, из которого выпрыгнули пятеро. Они сразу выстроились в шеренгу перед «бушлатом». Тот прошёл вдоль строя, осмотрел бойцов и, судя по всему, остался доволен, потому что резко крикнул что-то в сторону бараков.

Сова переместила винтовку в сторону серых одноэтажных сараев и вдруг замерла, потрясённая: из дверей один за другим выходили дети. Чумазые, истощённые, в лохмотьях, они выглядели жалко. Их лица выражали безграничный страх, а дрожащие, измождённые тела выдавали не холод, а ужас. Куда их ведут? Что с ними будет?

Софью охватили ужас и негодование: как такое вообще возможно? Что здесь происходит? Сердце разрывалось от сострадания к этим чужим детям, но Макаренко пока не понимала, что с ней происходит. Если бы кто-то мог объяснить это чувство, то назвал бы его материнским инстинктом. Но рядом не было никого, кто мог бы ей подсказать. Она была одна. В мире остались только она и бандиты.

Охваченная возмущением, Сова всматривалась в мрачные лица детей, пока их не погрузили в фургон и машина не уехала. Она долго провожала её взглядом через прицел, пока автомобиль не скрылся за поворотом.

Затем девушка откатилась от края крыши, вскочила на ноги и начала метаться взад-вперёд, не помня себя от ярости. Такой силы эмоций она ещё не испытывала. В порыве злости сорвала респиратор с лица — казалось, что ей не хватает воздуха. Она с остервенением пинала снег, словно тот был виноват в её бессилии. Макаренко злилась на свою неспособность помочь детям. Куда их повезли? Что с ними будет? Она не знала.

«Вот твари! Нет! Нет!» — думала Сова.

Все её планы мести, казалось, летели к чертям. Она не могла бросить детей на произвол судьбы, а это означало, что придётся отложить свои замыслы.

Софья остановилась, сжав кулаки, пытаясь успокоиться. Нефтяники ведь никуда не денутся. Что мешает сначала спасти детей, а потом заняться местью? Её внутренний голос подсказывал, что сейчас эти дети нуждаются в её помощи больше всего. Но куда их увезли? Через день снег покроет все следы, и она потеряет шанс их найти.

Стоп! Нужно мыслить трезво. Ведь пятеро бойцов только что выгрузились из фургона. Они-то точно знают, куда увезли детей. Софья почувствовала, как по её губам расползлась недобрая улыбка — теперь она знала, что делать.

Глава 6. Жестокий отбор

Время тянулось медленно, будто остановилось. Звуки борьбы, а скорее настоящей войны, доносились с поверхности, то стихая, то вновь набирая силу. В эти моменты дети жались друг к другу, пытаясь слиться с древними кирпичными стенами и раствориться в полумраке. Они отчаянно надеялись, что это не последние минуты Юрьев-Польского. Что звери ещё не сломили немногих защитников и не рвутся через мрак старого туннеля, жаждая полакомиться юным мясом беспомощных людишек. В такие минуты даже трёхлетний Сёма замирал, боясь заплакать, опасаясь, что его плач приведёт к гибели всех остальных.

К утру шум наверху начал затихать: то ли защитники перебили почти всех животных, то ли уже некому было защищать древний Юрьев и детей. Редкие выстрелы сменялись столь же редкими воплями тварей. Казалось, обе стороны настолько истощились, что им стало не до войны, и лишь изредка кто-то осмеливался нарушить шаткое перемирие.

Однако, что бы ни происходило наверху, усталость взяла своё. Ночь, полная ужасов, выжала из детей все силы. Один за другим они погружались в беспокойную дрёму, а потом засыпали так крепко, что даже звуки с поверхности не могли их разбудить.

Бабушки тихо и настороженно обсуждали что-то между собой. Их шёпот погрузил Колю в странное состояние, похожее на липкую дрёму. Это было забытьё, но необычное — скорее оцепенение, когда тело неподвижно, а сознание, напротив, остаётся ясным. Он словно мысленно путешествовал — не то во сне, не то наяву. И хотя казалось, что не спишь, поднять руку было невозможно. Коля не смог бы объяснить своё состояние даже самому себе, но с детства любил эти редкие моменты и стремился исследовать границы своих возможностей.

Сначала он ночами бродил по коридорам катакомб, иногда «выныривая» из подземелий как фантом, не задумываясь, есть ли у него тело. Это чувство стиралось, как стирается во сне. Со временем он стал осмеливаться и впадать в это состояние даже днём, на людях. Он заходил в их крошечные комнаты, наблюдал за их действиями, иногда становясь свидетелем слишком интимных сцен, от чего сгорал от стыда. Но выйти из этого состояния, исчезнуть по своей воле, у него не получалось. Пока не получалось. И он был вынужден досматривать события, невольным участником которых становился.

Коля даже не пытался рассказывать другим о своём состоянии, опасаясь, что его сочтут странным, а значит, опасным. Могли ведь и сжить со света, как это произошло с Ярославом, которого внезапно объявили дьяволом. Почему, спрашивается, им это взбрело в голову? Ярослав спокойно прожил в Юрьеве восемнадцать лет — и вдруг оказался дьяволом? Коля не соглашался с общим мнением, но что он мог сделать, когда в церкви решалась судьба необычного парня? В лучшем случае самого Колю просто бы выгнали, а в худшем — признали пособником дьявола вместе с Яросом. Люди жестоки, а в толпе и вовсе теряют разум, превращаясь в единое существо, подчиняющееся любым приказам, как одно огромное чудовище.

Вот и сейчас Ростов вновь погрузился в свой «сон наяву», отрешённо путешествуя по камере. Он легко читал чувства, а иногда даже мысли спящих детей. Возможно, это было неправильно, но ему необходимо было понять их настроение, чтобы знать, как помочь, когда последняя надежда покинет всех.

Трёхлетний Сёма был охвачен непроглядным ужасом. Даже во сне он дрожал, прижавшись к Ане Капустиной. Коля не понимал, как мальчик держится. Возможно, у него просто не было другого выбора, кроме как поддаться простым инстинктам — прижаться к девочке, словно к матери, и раствориться в её тепле, как в каком-то добром и защищённом пространстве. А Аня, тоже испуганная, прижала его к себе с заботой и состраданием.

Рядом устроились Вика и тринадцатилетние Олег с Ольгой Карасёвы. Они чувствовали примерно то же, хотя Олег был более беспокоен: он всё время просыпался, поправляя грязное, местами рваное одеяло, которое сползало с тех, кого он опекал.

Их родители тоже сражались наверху, пытаясь защитить детей от неминуемой гибели. Дети это прекрасно понимали, как и то, что многие из взрослых уже не вернутся. Они родились в мире, где смерть была столь же обыденной, как и дни рождения, и давно привыкли к ней. Поэтому никто особо не удивлялся, когда у кого-то из знакомых не возвращалась домой мать или отец. Да и детей порой забирали из-за их непохожести на других — и потом их никто больше не видел.

Совсем другие чувства владели бунтарской троицей. Руслан горел праведным гневом из-за того, что ему запретили помочь взрослым — даже во сне он дёргал ногой. А Витя и Катя, свернувшись рядом, словно по-собачьи, с преданностью следовали за ним. Они были уверены, что Руслан прав, и готовы были идти за ним, что бы он ни решил.

Ванька и Варя Выдрёнковы крепко обнялись. Не хватало ещё переживаний за отца, который сейчас сражался наверху, так ещё и Ярослав, их приёмный брат, покинул город в поисках лучшей жизни. Варя к тому же жестоко играла чувствами Ярослава, хотя, похоже, не осознавала своей вины. Вдруг она подняла взгляд на Колю и нахмурилась, как будто осуждая: «Чего это ты тут подсматриваешь?»

Ростов вздрогнул от неожиданности, выходя из своего оцепенения. Что это было? Неужели Варя его почувствовала? Но как? Никто никогда не догадывался о его невинной забаве, а она… Она взглянула прямо на него в тот момент, когда он прикоснулся к её чувствам. Неужели она тоже способна на что-то подобное? Коля расширил глаза, уставившись на Варю, а она в ответ так же строго смотрела на него и качала головой, молча предупреждая: «Никогда так больше не делай!»

Ростов залился краской и спрятал лицо в колени. Впервые кто-то осудил его, и это было крайне неприятно. Он осознал, что не единственный с такой способностью, и от этого ему стало ещё более неловко. Его одиночество вдруг стало особенно острым — теперь кто-то знал его тайну. В голове у него пронеслись мысли о том, что теперь его могут презирать, тыкать в него пальцем, смеяться из-за его непохожести. Он сжался в комок, пытаясь уснуть, но сон не приходил.

— Что там? — внезапно вскочила Зоя Павловна со своего топчана у решётки, нацелив оружие в полутёмный коридор, уходящий вправо. Тишина, недавно окутывавшая утренний город, нарушалась лишь слабым шорохом, доносящимся из катакомб. — Чувствую, старая, и по наши души пришли. Наконец-то на пенсию выйдем.

«Пенсией» она называла смерть. Что-то недоброе происходило в катакомбах. Коля вскочил на ноги и громким криком начал будить остальных детей.

— Быстро к дальней стене! Вставайте! Просыпайтесь! Давайте, давайте! — кричал он, подталкивая сонных мальчиков и девочек, торопясь и нервничая. И было отчего.

— Да, старая, — подхватила Вера Афанасьевна, поднимаясь, хоть и не так быстро, как её подруга. Она передёрнула затвор автомата, засылая патрон, и направила оружие в сторону полутёмного туннеля. — Встретимся на пенсии… Там ещё чаю попьём. Говорят, чай там вкусный и высшего сорта!

— Кто говорит-то? — Зоя Павловна бросила на неё быстрый взгляд и вновь уставилась в коридор. — Неужто уже заглядывала на тот свет? Ты меня пугаешь!

— Да не, — махнула рукой Вера Афанасьевна. — Дед мой во снах навещает иногда. Говорит, знаешь, какой у нас там чай вкусный? Не то что наша солома из листьев крыжовника и смородины с малиной. Нет, тот чай — всем чаям чай! Заграничный, высшего сорта! Прямо м-м-м! Так что аж возвращаться на эту грешную Землю не хочется. Видимо, специально таким чаем поят, чтобы желание жить обратно не возникло.

— Ты бредишь, старая! — рассмеялась Зоя Павловна. — Умная вроде, учительница, а говоришь, как дурочка! Какой чай на том свете? Из Индии, что ли? Так у них там свой «тот свет» с кастами, мантрами и песнями. Им своих чаёв не хватает! Куда им ещё и нашим давать? Не гони! Наших, думаю, самогоном потчуют! Чистейшим, как слеза младенца, настоянным на берёзовых бруньках. Там ведь есть берёзовые бруньки, а? А дед твой, наверное, не хочет тебя пугать заранее, вот и говорит только про чай.

— Это вопрос веры, Зоя, — не сдавалась Вера Афанасьевна. — Кто верит в чай, тот и получит чай. А кому самогон милее... Знаешь, я тебя хочу разочаровать...

— Да ну тебя! — Зоя ткнула подругу локтем. — Знаю, что ты скажешь! Мол, самогон — зелёный змий, до старости не доживёшь. А я дожила, видишь? И там, глядишь, будем развлекаться: я к тебе с самогоном, ты ко мне с чаем! Так хоть не скучно будет!

— Да уж… — пробормотала Вера Афанасьевна и собиралась добавить что-то ещё, но не успела. Внезапно из тени коридора вырвалась рычащая тень и влетела в освещённое пространство. Вера моментально нажала на спусковой крючок, и два патрона впились в морду серого падальщика. Мутировавшая псина рухнула на грязный пол, не издав ни звука, но коридор наполнился лаем её сородичей. Дети в ужасе сжались у дальней стены, а баба Зоя, хмыкнув, ткнула подругу локтем в ответ.

— А?! Есть ещё порох в пороховницах! Я во время Великого Трындеца неделю от жаждущих моей красоты отбивалась! И сейчас не подведу! Зоя, стреляем одиночными или по два патрона!

— Поняла, старая! — крикнула Зоя Павловна и выстрелила в следующую тварь, которая осмелилась сунуться в круг света. Кровь брызнула из простреленной морды, а Вера Афанасьевна, прицеливаясь в очередную цель, закричала: — Ну что, твари, держитесь!

Теперь смертельная бойня развернулась в туннеле, где когда-то жили люди, но от их жилищ почти ничего не осталось. Лишь маленький островок света и тесная клетка, в которой заперли детей ради их спасения. Только никакого ощущения безопасности у них не было, наоборот, появилось страшное чувство, будто их загнали в ловушку. В последнюю. Ведь появление зверей в коридоре означало, что наверху уже никого не осталось, и теперь между детьми и смертью стояли лишь две старушки, ожесточённо защищавшие подход к клетке.

Очередной падальщик вынырнул из тени и попытался вцепиться в ногу Зои Павловны, но был подстрелен Верой Афанасьевной и отброшен в сторону. Следующая тварь прыгнула на Веру, и теперь уже Зоя пришла на помощь подруге. Десять зверей лежали мёртвыми в круге света, а дальше, в темноте коридора, горели красные глаза ещё нескольких.

Пока Вера перезаряжала автомат, Зоя стреляла, и наоборот.

— Прощай, дорогая! — закричала Вера не своим голосом, когда одна из тварей схватила её за рукав серой телогрейки, разрывая плотную ткань.

— Куда без меня?! — в ответ завопила Зоя, расстреливая облезлую псину, напавшую на подругу.

Казалось, ещё пара падальщиков собирались напасть, что окончательно бы сломило старушек, но вдруг произошло нечто совершенно неожиданное.

Наверху загремели очереди автоматов, а затем — пулемёт, сотрясая воздух своим грохотом. Твари, которые уже готовы были атаковать бабушек, внезапно развернулись, прижали уши и трусливо бросились к выходу, спасать своих сородичей, гибнущих снаружи.

Коля, не понимая, что происходит, подошёл к решётке и прижался лицом к прутьям, пытаясь разобрать, что случилось. Бабушки, вымотанные до предела, сели на кушетки, трясущимися руками перезаряжая оружие. Их бледные лица говорили о том, что они сражались в последнем бою, но вдруг что-то наверху спасло их.

Всё стихло. Ни выстрелов, ни хриплого лая падальщиков. Все подозрительно переглянулись и уставились в коридор. Что это было? Кто это был? Надежды на защитников не оставалось — если бы кто-то выжил, звери не проникли бы в катакомбы. А ведь псы уже здесь, значит, город пал. Так кто же сейчас расстреливал тварей наверху? Кто пришёл на помощь тем, кто уже отчаялся?

Ответ на эти вопросы находился где-то на площади Михайло-Архангельского монастыря, но ни у бабушек, ни у детей не было ни сил, ни желания выходить и проверять, кто это.

Любопытный Руслан Озимов подошёл к Коле, встал рядом, всматриваясь в полумрак коридора. Чуть дальше, на арочном потолке тускло горели лампочки, освещая лишь ближайшие несколько метров. Проход, ведущий наверх, был скрыт за поворотом. К Руслану присоединились Катя Шестакова и Витя Соломин, и они замерли у решётки, затаив дыхание, в ожидании того, что произойдёт дальше.

Вера Афанасьевна и Зоя Павловна, переведя дыхание, поднялись с мест и, перезарядив автоматы, держали их наготове, направив на поворот коридора. Давящая тишина сгущала напряжение, а с каждой секундой надежда угасала. Оружие в их руках медленно поднималось вверх.

— Старая, по-моему, к нам кто-то движется, — прошептала баба Зоя.

— Тихо! — сурово шепнула в ответ баба Вера. — Не говори, а то не услышим.

Коля зажмурился, пытаясь сосредоточиться и вновь войти в состояние, в котором мог «гулять» вне своего тела. Но ничего не выходило — обстановка была слишком тревожной. В голове у него всплывал лишь этот бесконечно тёмный коридор. Как они тут жили? Чёрный туннель с ещё более мрачными, неясными сущностями, которые крадутся из темноты к их свету — словно чёрные мотыльки, летящие к огню. Эти существа несли с собой зло. Коля чувствовал это, хотя не мог понять природу этого зла. Двое... нет, трое незнакомцев приближались к повороту, за которым их ждали бабушки и дети. Тринадцать светящихся огоньков в тёмном, почти беспросветном туннеле ужаса, наполненном зловещими, тёмными фигурами. Перед поворотом шаги чужаков замедлились, словно они что-то обсуждали, а затем...

Коля распахнул глаза, и его тут же резанул неяркий свет. Чужаки что-то бросили в их сторону!

— Ложись! Граната! — заорал он, отдирая от решётки Руслана и толкая его вглубь клетки. Бабушки прижались к стенам, а среди тел падальщиков на полу блеснул металлический цилиндр. Но это была не граната.

Внезапно всё вокруг взорвалось ослепительным светом, а уши пронзил высокий звук на грани слышимости. Яркий белый шар заполнил всё пространство, пытаясь раздвинуть стены и вытолкнуть всех, кто был внутри. В течение нескольких секунд Коля почувствовал, будто умер и небеса уже приняли его. Но боль в голове от пронзительного звука говорила об обратном. Звук бил по мозгу, словно сейчас тот вытечет через уши. Мальчик, как и все остальные, свернулся на полу в позе эмбриона, пытаясь осознать, что произошло, но мысли путались. Ослепляющий свет и оглушающий шум буквально парализовали его.

Минуту спустя он начал приходить в себя и понял, что не умер. Это была всего лишь светошумовая граната. Мир медленно возвращался к своему мрачному облику, дети на полу стонали и пытались подняться. Предметы в глазах Колиного сознания двоились и троились, а высокочастотный звон продолжал терзать мозг. Постепенно зрение начало восстанавливаться, и всё вокруг стало чётче.

Коля, дезориентированный, но уже собравший силы, первым встал на ноги и повернулся к освещённому пространству. Там находились чужаки. Бабушек оттеснили к одной из кушеток, отобрав оружие. Тела мёртвых зверей были разбросаны по сторонам. В центре сидел здоровяк с копной рыжих волос, торчащих из-под чёрной вязаной шапки, с такой же огненной бородой. Его грязный комбинезон защитного цвета и видавшие виды белые унты довершали образ. В руках он держал странное укороченное ружьё-двустволку. Позади него стояли ещё двое мужчин с автоматами. Их лица оставались спокойными, а взгляды — отстранёнными и затуманенными.

Рыжий молчал долго, словно чего-то выжидая, а жители Юрьева не решались заговорить с неизвестными, хотя те и спасли их от гибели. Но светошумовую гранату забыть было трудно, особенно когда она летит прямо в тебя. Поэтому и дети, и бабушки сидели молча, кто с ненавистью, кто со страхом, ожидая объяснений от пришельцев.

Наконец, сзади, из коридора, послышались быстрые шаги и тяжёлое дыхание. Через мгновение на свет выскочил четвёртый мужчина. Остановившись позади своих, он отрапортовал:

— Святой отец, я всё осмотрел. Других выживших нет. Везде тела — людей, собак, кошек и каких-то странных летающих существ. В двухэтажном доме сплошное кровавое месиво, невозможно понять, что произошло. В церкви выживших тоже нет. Эти, — он указал на детей, — единственные, кто остались живы. А ещё нашёл пять лошадей за домом, в закрытом сарае. Но они очень злые, чуть руку мне не откусили. Зубы у них ненормальные, клыки какие-то... Мутировавшие, видимо.

— Молодец, Андрей, — протянул рыжий, которого звали святым отцом, видимо, главарь. — Иди, охраняй наш дом на колёсах.

Потом он повернулся к клетке, усмехнулся и сказал:

— А у вас тут весело! Можно помереть со смеху!

— Ну так поржи в своё удовольствие и убирайся отсюда! — гневно выкрикнула баба Зоя, не обращая внимания на направленные на неё автоматы.

— Э... те-те-те... те-те-те... — сладким голосом протянул святой отец, резко наведя оружие на Зою Павловну. — Старому металлолому никто слова не давал! Что вы обе тут забыли? Старый мир умер, и вы с ним должны были уйти.

Рыжий замолчал на минуту, затем продолжил:

— Знаете, я столько по земле ходил, а таких древних, как вы, ещё не встречал. Ну, раз дожили до таких неприличных лет, значит, неплохо устроились. Но что вы тут делаете, на этой проклятой земле?

— Не твоего ума дело, что мы тут делаем! — резко ответила Вера Афанасьевна. — Святой ты или нет, судить нас права не имеешь!

— Те-те-те... — снова предостерегающе покачал головой рыжий, помахивая стволом перед бабушками. — Не-не-не! Есть у меня это право. И я могу им воспользоваться. — Его губы, ярко-алые под рыжей бородой, растянулись в ухмылке. Он встал, подошёл к бабушкам и направил ствол прямо в лицо Зои Павловне. — Разве вы не слышали? Я — святой отец! А значит, могу судить и прощать грехи. И ваших хватит, чтобы врата ада разверзлись под вами!