Смерть октановых богов

— Вовк! Не надо! — взмолился Вит, вытянув руки вверх, будто это могло остановить удар.

Но в его взгляде мелькнуло отчаяние. Или проблеск надежды.

— Ты изменил нам память! Себе, мне… и тому охраннику! Чтобы он увёз нас оттуда! — голос Вита срывался на крик, боль и страх рвали его слова на куски. — Нам по пять лет было! Вовк! Ты слышишь?! Вовк!

Вит не замолкал. Он кричал, вновь и вновь пробивая отчаяние, будто парировал неумолимые движения брата и собственную немощь. В каждом слове звучала безысходность. Но дубина так и не опустилась.

Через несколько долгих секунд Вит осторожно раздвинул ладони, прикрывавшие голову, и посмотрел на брата. Сердце стучало в ушах, как барабан, красными вспышками отзываясь в глазах.

Взгляд Вовка изменился. В его глазах, до этого пустых, прорезался свет понимания. Он смотрел на дубину в руках и на Вита с тем самым ужасом, который испытывают те, кто осознаёт, что наделал.

— Я… не понимаю… — голос брата сорвался на дрожащий шёпот. Потом крупные слёзы покатились по его грязным щекам. — Я блуждал… блуждал в чёрном туннеле. Но твой голос… вывел меня на свет. Я не хотел…

— Я знаю. — Вит резко поднялся и крепко обнял брата. — Знаю! Ты пытался спасти нас. Там, в этом проклятом туннеле, ведущем из бункера Кизляка… Ты молодец, Вовк! Ты всегда был молодцом!

— Но я… я не спас остальных! — Вовк заскулил, как раненый щенок, и попытался снова разрыдаться. Но Вит быстро прижал ладонь к его губам.

— Ты не мог, Вовк! — прошептал он с такой уверенностью, будто отдавал приказ. — Ты был маленький! Тебе было всего пять лет! А ты уже тогда помог… стереть нам память. Изменить мысли троим людям. Ты хоть представь, что ты способен сделать сейчас!

Брат моргнул, и его лицо озарилось внезапным светом, словно в самый тёмный туннель внесли яркую лампу. Его глаза, ещё мгновение назад затуманенные страхом и болью, наполнились жизнью.

— Ты помог мне… — прошептал Вовк. — Ты напомнил… Брат!

— Ты можешь больше! — Вит сжал его плечи и заглянул прямо в глаза. — Я знаю это. Просто до сегодняшнего дня ты был… немного не в себе. Ты чуть-чуть забыл, кто ты есть.

— А теперь? — с детской наивностью спросил Вовк, словно боясь поверить в себя. — А теперь я могу вспомнить?

— Конечно! Ты можешь всё вспомнить, а сейчас ты спасёшь нас! — Вит поднялся вслед за братом и отступил на шаг и указал подбородком на закутанную в плащ тёмную фигуру. Незнакомец сидел в густой тени железного гриба и не двигался, но даже на расстоянии было видно его напряжение. Он понял, что что-то пошло не так.

Вовк повернул голову к врагу. Его взгляд вдруг стал холодным и злым, как у волка, вышедшего на охоту.

— Ты понял, брат? — прошептал Вит. — Давай. Я верю в тебя.

Вовк кивнул. Лицо его застыло. Глаза сузились, и воздух вокруг будто наполнился электричеством. Незнакомец, заметив этот взгляд, сделал шаг назад. Он больше не был уверен в своей власти.

— Я вижу тебя, — тихо произнёс Вовк. Его голос окреп, зазвучал угрожающе. — Ты больше не сможешь нас сломать. Ни меня. Ни моего брата.

Тёмная фигура дрогнула, её очертания колебались, будто покрытые рябью. Вовк поднялся во весь рост и шагнул вперёд.

— Теперь моя очередь.

И Вовк сжал кулаки. Пальцы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Он медленно выпрямился, словно стряхивая с себя последние оковы чужой воли, и пошёл вперёд — к Черноморову, который уже заметно нервничал, озираясь по сторонам.

Незнакомец выглядел растерянным. Его уверенность исчезла вместе с потерянным контролем над жертвой. Он, возможно, надеялся на подкрепление, но знал, что никто не придёт. Помощники, как сказал мальчишка, вырублены. И лежат где-то в этих мрачных пустых домах.

— Ну же… — прошептал Черноморов, делая шаг назад и стараясь вновь проникнуть в сознание мальчика. — Давай… Открой дверь… Впусти меня… Подчиняйся! Ты! Маленький недоносок!

Но дверь в сознание Вовка была заперта. Наглухо. Вовк больше не пускал никого к себе в голову.

Он шёл медленно, но уверенно. В его глазах горел новый свет — свет воспоминаний и силы. Теперь он знал правду. Помнил всё. Он больше не был ребёнком, который прячется от монстров в темноте.

Теперь он сам был монстром.

Каждый его шаг отдавался гулким эхом по двору, словно колокол, возвещающий конец чужой власти. Черноморов пытался пробиться сквозь этот звук, сквозь стены сознания мальчика, но тщетно. Его сила, что так легко ломала людей раньше, обратилась в ничто перед этим тринадцатилетним пацаном.

Вовк остановился в паре шагов от мужчины. Его взгляд был холодным и твёрдым. Теперь он управлял собой и не позволял этого сделать страшному мужчине в чёрной хламиде.

— Ты меня слышишь? — голос Черноморова стал тише, в нём зазвучали нотки отчаяния. — Ты ведь не понимаешь, что делаешь! Мы хотим помочь вам! Кизляк хочет вернуть вас домой! Он хочет, наконец, завершить то, что некогда задумывал. Он хочет спасти мир!

Но Вовк лишь усмехнулся.

— Я уже дома, — спокойно сказал он. — Там, где мой брат. Да и весь мир там же — рядом с ним.

Теперь мальчик точно знал: никто больше не сможет изменить его. Ни Кизляк. Ни Черноморов. Никто.

Он не позволит.

Как тогда, в бункере, восемь лет назад… Вит подобного больше не допустит!

Глава 4. Похороны

Конец октября 2045 г.

Холодный северный ветер уже третий день не переставал выстуживать Ярославскую землю. Он упрямо завывал между полуразрушенными домами, словно исполняя мрачную симфонию зимы — прощальный концерт застывшему безмолвному миру. Тяжёлые свинцовые тучи не приносили снег, а вместе с ним и долгожданного умиротворения; они лишь стремительно проносились над Цитаделью детской боли, словно молчаливые свидетели надвигающейся новой беды.

Ветер, беспощадный и режущий, срывал с обледеневшей земли остатки снега, собирая их в причудливые барханы, которые тут же рассыпались, уступая место ледяной корке.

Слева возвышались стены Горицкого монастыря. Облупившиеся и изъеденные временем, они зловеще изгибались вдоль обрыва. Холм, на котором зодчие воздвигли этот величественный памятник старины, господствовал над Переславлем-Залесским. Это был стратегический бастион, откуда можно было следить за подступами и вести оборону.

Давно минувшие поколения строителей предусмотрели, что монастырь может стать последним оплотом в борьбе с полчищами кочевников. Однако вряд ли они могли представить, что спустя столетия здесь будут обороняться дети — полсотни измождённых, но отчаянно цепляющихся за жизнь детей.

Время, словно стрелка часов, повернулось обратно, возвращая этот мир к эпохе хаоса. Некогда грозные стены вновь должны были стать преградой для врага, на этот раз не для кочевников, а для разъярённой обезумевшей банды, несущей неволю или погибель.

Михаил, стоя недалеко от одной из башен, пристально вглядывался в горизонт. Его уставшие глаза, обожжённые морозным ветром, напряжённо вглядывались вдаль. Он с благодарностью вспоминал тех, кто века назад возводил эту крепость, словно предвидя её судьбу.

Сейчас, с высоты, всё вокруг казалось будто нарисованным: замёрзшее озеро, раскинувшееся под монастырём, пустые развалины Переславля-Залесского и дорога, на которой чёрный «Хаммер» выглядел миниатюрной игрушкой.

Машина приближалась. Михаил видел её отчётливо, и это внушало ему странное спокойствие: значит, и враг, если появится, будет замечен заранее, прежде чем постучится в ворота. Каждый ребёнок, каждый защитник этой крепости сможет увидеть приближение беды и приготовиться.

Однако в этом чёрном автомобиле не было угрозы. Михаил чувствовал лишь благодарное тепло. Сова — девушка, управляющая машиной, уже спасала его и детей, когда силы Черноморовских вертухаев едва не разорвали их в клочья. Она явилась для них шансом на выживание, внезапным и драгоценным.

Но Михаил знал, что её помощь не бесконечна. Отъезд девушки был неизбежен, и это причиняло странную, глухую боль. Жаль, что она уедет. Жаль...

Но горевать было некогда. Организационные дела требовали внимания. Слишком многое ещё предстояло сделать, слишком многое зависело от него.

Со вчерашнего дня на самом краю обрыва два самых отъявленных и жестоких приспешника Черномора — Семён и Фёдор — вкапывали столбы под пристальными взглядами вооружённых автоматами детей. Их руки дрожали не от усталости, а от осознания: сутки назад они были охотниками, сегодня — загнанной дичью.

А ныне эти же двое, а с ними ещё четверо подростков — Витька, Сашка, Костя и Василий, те самые, кого Кизляк оставил охранять «Приют забытых душ», но кто оказался пленён, разоружённый Совой, — стояли над пятью свежими могильными холмами. Они сами зарыли тела своих товарищей — таких же марионеток в руках Черномора и Кизляка. Теперь они выстроились перед Михаилом, ожидая его решения.

Подростки — измученные и потерявшие волю молодые бойцы в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет — понуро опустили головы. Они осознавали, что совершили ужасные поступки, хотя и не по своей воле. Долгое время их разум был скован ментальными цепями рыжего бородача, который заставлял их действовать бездумно и неосознанно. Теперь эти цепи исчезли, но вместо свободы в их душах поселилась гнетущая пустота.

Семён и Фёдор, напротив, не испытывали ни раскаяния, ни чувства вины. Их мрачные взгляды, исподлобья устремлённые на Михаила, были полны затаённой злобы и упрямой надежды на реванш. Однако этот огонь лишь тлел, потому что в руках Михаила тускло поблескивал направленный на них автомат. Он держал его спокойно, но без тени сомнения.

— Что… и этих тоже закапываем? — хмуро спросил Семён, кивнув на два окоченелых трупа, завёрнутых в грязные тряпицы. Михаил покачал головой.

— Вешаем, — коротко ответил он, указывая на вкопанные шесты. Фёдор хмыкнул, обнажая зубы в хищной ухмылке.

— Трупы не вешают. Вешают живых…

Прохоров не улыбнулся.

— Традиции условны, особенно в наше время. И мы их изменим. Будем вешать самых ненавистных отморозков. Здесь, кстати, много плюсов, — заметил он, указывая взглядом на дорогу. — Во-первых, подвешенных будет видно издалека. Может быть, другим охота мстить поубавится. Во-вторых, зверей приманим. Полсотни голодных ртов зиму кормить надо, а провианта — кот наплакал. Ну и… удовлетворение.

Он выдержал паузу.

— Эти двое заслужили самого бесчеловечного обращения. Я думал предать их гнилые останки земле, но дети были против. Они жаждут справедливости. А значит, просто закопать их мы не можем.

Семён криво усмехнулся.

— Думаешь, этим жалким жестом успокоишь их гнилые маленькие души? — его голос был сиплым, прокуренным. — Они уже покрылись плесенью этого мира, впитали её в нутро. Черномор постарался, они уже не дети. Нормальные дети такого не пожелают…

Михаил склонил голову, будто пронзая Семёна взглядом насквозь, изучая и видя всё, что тот представляет из себя. Руки чуть сильнее сжали автомат, чтобы чувства не вырвались наружу. Весь их самодовольный вид говорил о том, что это провокация, но сначала надо понять, зачем она им понадобилась.

— Пожелают, — тихо, но уверенно сказал он. — На любое зло найдётся ответ. На любую жестокость — расплата. Время сейчас такое — подозрительное и жёсткое.

В воздухе повисла тревожная тишина.

— Вы не понимаете, что натворили, — продолжил Михаил. — Но я разберусь с этим. Я вычищу из них всё то дерьмо, которым вы и ваши хозяева запачкали их души. Ведь знаешь, Семён, чудовища рождаются не из пустоты. Их взращивает страх. Их закаляет беспомощность. И когда боль гложет их слишком долго, они становятся такими же, как вы.

Он поднял автомат:

— Дети вернут назад зло. Они сами решат, каким будет их очищение.

Михаил посмотрел на подростков:

— И сделаете это вы, — сказал он, кивнув на Семёна и Фёдора. — Их приспешники. Чтобы знали, что вас ждёт, если решитесь повторить их путь.

Фёдор презрительно усмехнулся:

— Думаешь, нефтяники испугаются нескольких тел, болтающихся на шестах? Думаешь, они не придут? Или, увидев, струсят и оставят монастырь и детишек в покое?

Прохоров покачал головой, глядя куда-то поверх их плеч, словно уже видел приближающийся караван машин:

— Увы, я не питаю иллюзий. Они придут. Они разъярятся. Но… — он чуть наклонился вперёд, понизив голос, — двое самых страшных из их окружения, подвешенные на столбы, обглоданные зверьём, посеют в них сомнение. Незаметное глазу, но въедливое, как ржавчина. Оно не остановит их, но заставит задуматься, на секунду замешкаться. А иногда секунды решают исход боя.

Михаил взглянул на собеседников в упор:

— Вы понимаете, что я сейчас поступаю как Черномор. Только не ради страха, а ради того, чтобы удержать его же подельников от нападения.

Семён криво усмехнулся:

— Благими намерениями вымощена дорога в Ад…

— Ад? — перебил его Михаил. В голосе не было насмешки, лишь тяжёлый, гулкий рокот. — Это не тот ли, что вы с Кизляком тут устроили? Насильно тащили сюда детские души, ломали их, изменяли, глумились, принуждали работать. А тех, кто не прогибался, Черномор подчинял… залезал в головы… вгрызался в их разум… заключал в цепи…

Фёдор сплюнул в сторону мёртвых, закутанных в тряпьё:

— Это не мы… Это начальники… Мы бы…

— Что? — Михаил вскинул бровь. — Не стали бы издеваться? Кто же вам мешал прекратить это сразу?

Семён вздрогнул, но злость в его взгляде не угасла, лишь стала глубже, мрачнее:

— Он… Черномор… — Голос его сорвался на хрип. — Он каждый день залезал в наши головы. Мы не могли не исполнять его приказов… Боль была… невыносимой.

— Только не говори, что ловил и истязал детей лишь ради этого! — Михаил шагнул ближе, и воздух между ними сгустился, будто стал каменным.

— Ты не понимаешь! — резко бросил Фёдор. — Ты этой боли не испытывал!

— Вы могли просто сдохнуть! — Прохоров отрезал это с такой холодной уверенностью, что воздух точно стал тяжелее. — Но вместо этого выбрали мучить детей. Выбор есть всегда. Просто вам не хватило духу рассмотреть смерть как один из его вариантов.

Семён, не в силах подобрать слова, сжал кулаки.

— Ты не понимаешь… — выдавил он, но Михаил жестом остановил его.

— Осторожно, — произнёс он тихо, но в его голосе звучала угроза. — Иначе я могу подумать, что вы не раскаиваетесь. Есть разница между искренним раскаянием и попытками оправдаться.

Он кивнул в сторону подростков, бывших бойцов Черномора:

— Вон пацаны молчат, а вы тут распинаетесь…

— Не пыли, начальник, — ухмыльнулся Фёдор, и в его глазах мелькнула искорка — то ли бесстыдства, то ли наглой бравады. Михаил вздрогнул. Он уже видел такой взгляд однажды, давным-давно, когда в родную деревню вернулся Сенька Борисов — сосед, отсидевший за разбой. Тот же изучающий, хищный прищур, та же вечная ухмылка, предвещающая неприятности.

— Не пыли? — переспросил Михаил, сделав шаг назад и машинально приподняв автомат. — Это откуда вас, таких хороших, выпустили-то?

— Он прав, начальник, не пыли, — лениво протянул Семён, переглядываясь с дружком. — Откуда выпустили — неважно. Двадцать лет прошло, какая теперь разница?

Он сунул руку под куртку, к поясу, и резко вытащил полоску ржавого металла, плотно обмотанную изолентой. Блестящий, тщательно обточенный край выдавал в нём оружие.

— Как, впрочем, и то, что мы подчинялись Черномору… Может, мы этого и хотели. Ты давно видел, чтобы бывшие зеки становились на путь истинный? Ха, начальник, это… м-м-м… редкое явление! Особенно когда весь мир пошёл прахом. Что нам было делать, а? Коз разводить? Пшеницу сеять? Ты наивен, как моя третья жинка!

— Стоять! — рявкнул Михаил, вскидывая АКСУ. Семён, словно не услышав, медленно двинулся в обход, мимо замотанных тряпьём тел. Фёдор, будто дождавшись сигнала, сунул руку за пазуху и тоже извлёк оттуда самодельный нож. Ухмылка на его лице стала шире, наглее.

— Ты главное пойми, начальник, — Фёдор чуть склонил голову набок, наблюдая за Михаилом с весёлым интересом. — Мы в этом деле давно, а ты… тебя подстерегают сюрпризы.

Он кивнул на автомат в руках Михаила:

— Например, твоя железка. Она ведь трофейная, так? По вашим словам — военный трофей. А по моим — троян.

Михаил ощутил, как по спине скользнул холодок. Автомат и правда был трофейный… Он принадлежал кому-то из Черноморовских.

— Он мой. — Голос Фёдора стал почти ласковым. — И только я знаю, как он устроен. Как его подготовить к стрельбе… как активировать, чтобы он не убил самого стрелка.

Михаил на мгновение застыл.

Чёрт…

Он бросил взгляд на монастырскую стену. Даже если дети там заметили неладное, они не станут стрелять — у них нет опыта, и они промажут. Где-то под холмом подъезжал «Хаммер» Совы, но за пару минут эти двое успеют его уничтожить.

— Стоять! — крикнул Михаил, крепче сжимая бесполезный теперь автомат. — У вас есть шанс исправиться! Начать новую жизнь…

— Жизнь? — передразнил Семён, оскалившись. — Что вы все заладили про какую-то новую жизнь? Чем вам старая не угодила? Меня вот вполне устраивала. Черномор с Кизляком хоть и были гнидами, но о своих заботились. Ты, начальник, разве не понимаешь? Чем больше лбов, тем меньше каждому достанется в вашем общежитии! А вот в нашем, — он кивнул на Горицкий монастырь, — хорошо ели, одевались и жили лишь избранные, лишь приближённые.

Он шагнул ближе, перекатывая нож в руке.

— С чего ты решил, что я вдруг захочу меняться, а? Прислуживать тебе? Подтирать жопы полсотне молокососов? Эк тебя накрыло, дружок!

Фёдор хохотнул и чуть сместился вправо. Семён зашёл с левой стороны.

— Сейчас, начальник, мы тебе улыбочку нарисуем… От уха до уха.

Михаил стиснул зубы.

— Последний раз говорю: стоять!

Фёдор щурился, как кот, готовый к прыжку.

— А то что? — Он двинулся вправо. Семён — влево. Капкан захлопывался. — Своих щенков на меня натравишь?

— Отправитесь к своим боссам, — бросил Михаил, сжав рукой холодный ствол неисправного автомата. Он перевернул оружие, превратив его в подобие грубой биты, и, примериваясь, изучал, как удобнее нанести удар этим странным, но весомым инструментом.

Подростки, сгрудившись в стороне, молчали. Их взгляды, полные робкого ужаса, цеплялись за Михаила, как за последнюю защиту. Они выглядели словно испуганные дети, неожиданно втянутые в жестокие игры взрослых. После гибели Черномора с них будто скинули цепи. Раньше тень рыжебородого властвовала над их разумом, заставляя подчиняться. Теперь, лишённые этой давящей силы, юнцы замкнулись в себе, будто стараясь спрятаться глубже. Но раны, нанесённые «Отцом» Василием, остались — невидимые, но гнетущие, словно шрамы, которые невозможно залечить.

— Мужики, помогите! — выкрикнул Михаил, на мгновение бросив взгляд на ворота. Бежать было рискованно: одного шага могло хватить, чтобы его догнали и ударили в спину. Он добавил, пытаясь пробиться к их совести: — И вам зачтётся! На душе легче станет!

— Заткни пасть, урка! — рявкнул Семён, повернувшись к подросткам. Его голос был режущим, как нож: — Кто хоть шевельнётся, порежу на лоскутки!

В это время Фёдор, с хищным блеском в глазах, бросился на Михаила, вытянув вперёд заточку. Удар пришёлся прямо в горло. Прохоров отшатнулся, одновременно размахнувшись автоматом. Однако бывший зэк оказался ловким — он успел увернуться и тут же пошёл в новую атаку, метя в живот.

Михаил осознал, что ситуация вышла за пределы его понимания. Инстинкты взяли верх, заглушая все мысли, кроме стремления выжить. Он с трудом успел перехватить удар, выставив автомат перед собой.

Фёдор вновь бросился вперёд, целясь в шею Михаила. В последний момент тот отклонился в сторону и, вложив всю силу в удар, метнул приклад в руку противника. Заточка выпала из ладони Фёдора и звонко вонзилась в лёд. Бывший зэк попытался схватить оружие, но Михаил вновь ударил, заставив его отступить. Приклад прошёл в опасной близости от лица Фёдора.

Семён, заметив, что его напарник остался безоружным, нахмурился. Он отступил назад, оценивая ситуацию. Михаил выглядел грозно, но шансы были неравны. Подростки стояли в оцепенении, не решаясь пошевелиться. Их лица застыли, отражая страх и неопределённость.

Усмехнувшись, Семён направился к дерущимся, чтобы помочь Фёдору. Его уверенность зашкаливала: против двоих Михаил точно не выстоит.

Тем временем Прохоров, переведя дух, отступил на шаг. Его взгляд метнулся к юнцам, которые всё ещё стояли в стороне. Он понимал, что любая поддержка могла бы изменить ход событий.

— Выбор за вами, — произнёс он твёрдо, стараясь скрыть дрожь в голосе. Его глаза цеплялись за каждого из ребят. — Теперь он у вас есть. Решайте, на чьей вы стороне.

Фёдор злобно сверкнул глазами и, улучив момент, когда Михаил отвлёкся на юнцов, резко рванулся вперёд, поднырнув под автомат. Удар плечом — и Прохоров полетел на землю.

Мгновение — и Михаил уже лежал на спине, воздух вырвался из лёгких, пальцы машинально потянулись к оружию, но автомат, выскользнув, глухо шлёпнулся в снег. А Фёдор, с перекошенным от ярости лицом, обрушил на него первый удар. Затем ещё один. И ещё.

Михаил дёрнулся, пытаясь защититься руками, но кулаки зэка били тяжело. В висках стоял гул, вкус крови ощущался на губах металлом, в глазах мутнело от ударов. Он едва успел среагировать, перехватывая запястья Фёдора. Тот рывком подался вперёд, но Михаил собрал все силы и резко толкнул его ногами. Бывший зэк потерял равновесие и повалился набок. Прохоров не дал ему шанса опомниться — перекатившись, оказался сверху и тут же со всей силы врезал по лицу.

Что-то хрустнуло. Возможно, нос. Фёдор хрипло втянул воздух и инстинктивно закрылся руками, но Михаил не остановился. Его кулаки с яростной методичностью врезались в нос, глаз, лоб. Кожа уже была в крови, горячей и липкой, но он не думал об этом.

За спиной раздался звук шагов — Семён. Михаил чувствовал его приближение спинным мозгом, знал: у того заточка, и времени почти нет. Надо добить Фёдора, вырубить его, пока не стало слишком поздно. Но зэк не сдавался. В какой-то момент он сумел перехватить Михаила за запястья, стиснув из последних сил. Грудь тяжело вздымалась, разбитый нос хлюпал, кровь стекала по подбородку.

— А ну отошли, урки! — раздался крик Семёна, и Михаил заметил краем глаза, как подростки, до этого замершие в страхе, пришли в движение. Они больше не были просто зрителями. Они сделали выбор.

Но всё это казалось далёким, размытым и неважным. Если он не закончит с Фёдором, всё остальное потеряет смысл. А вот бывшему зэку тоже приходилось нелегко. Михаил чувствовал, как дрожат его собственные руки, как дыхание срывается, превращаясь в тяжёлый, хриплый выдох.

— Вы… никогда… не будете в безопасности… — прохрипел Фёдор, сглатывая кровь. — Кроме Нефтяников из Ярославля… Кизляк сотрудничал с выжившими с юга и запада… С Александрова и Твери… Кажется, кого-то отправляли в Питер, чтобы наладить контакты…

Он ухмыльнулся окровавленными губами, кашлянул, но продолжил, слабо, но с мерзким, липким самодовольством:

— Ты думаешь, делаешь добро, защищая этих детей? Нет… Ты просто… оттягиваешь неизбежное… Их всё равно подомнут под себя… Взрослые. Они придут. Обязательно. Если не мы, то другие. И заставят подчиниться…

Слова проникали под кожу, вгрызались в сознание, оставляя холодный след. Но вместе с холодом внутри Михаила поднималась другая сила — дикая, первобытная ярость. Омерзение, которое он испытывал к Черномору, вспыхнуло вновь, удвоенное, утроенное.

Фёдор усмехнулся — и тут же захлебнулся в собственной крови.

Михаил больше не сдерживался. Он бил — исступлённо, яростно, без разбора, в любую открытую часть лица, куда только попадали его кулаки. Лишь бы заткнуть эту гниду. Лишь бы уничтожить тварь, рождённую в грязи, беззаконии и лжи. Лишь бы стереть её с лица земли.

Глухие удары смешивались с хрипами Фёдора, кровь брызгала на снег, оставляя багровые пятна. Михаил почти не слышал, что происходило за его спиной, все чувства сузились до единственной цели: добить, подавить, заставить замолчать.