Смерть октановых богов

Доски между балконами — его спасение, но в то же время и смертельная ловушка. Будто тонкая грань между жизнью и смертью. Ветер с безжалостностью пытался сорвать лёгкое тело Вита, угрожая сбросить в бездну. Дубинка, единственный балансир, тонкий якорь, за который пришлось цепляться мальчику. Он сжал её в руках и ловил равновесие, пока перебегал по скрипучим доскам. Они опасно прогибались и трещали, готовые вот-вот обрушиться под весом мальчика.

Внизу простирался унылый заброшенный ландшафт: пустые гаражи, дома, похожие на скелеты, свинцовая Волга, словно серая вуаль, и пугающая дыра под её берегом. От вида чёрного туннеля внезапное воспоминание обрушилось на мальчика, словно внезапно накатила удушающая волна, и напомнило ему о чём-то страшном, как сама смерть, как туннель, из которого нет выхода, как ночной кошмар, от которого перехватывает дыхание. Но Вит не мог вспомнить — не должен был помнить, так ему казалось.

— Эй, парень! Не прыгай! — раздался тревожный голос сзади.

Доски предательски скрипнули, словно отзвучал последний аккорд перед началом конца. Летний ветер, жаркий и влажный, как гнилое дыхание огромной твари, с шумом рвался к балкону, словно стремясь сбросить мальчишку в бездну. Четвёртый этаж казался непреодолимым обрывом, готовым сбросить очередную жертву в ожидающую её пропасть.

— Твою налево! — взревел преследователь, и его голос пронзил тишину, как остриё ножа. — Я из пацана фарш сделаю, как только поймаю!

Хлипкие доски под ногами Вита стали последним барьером между ним и преследователями. Они трещали, пытались сорваться с места, но мальчик, лёгкий и быстрый, шёл по ним как по хрупкой прогнившей ткани, подвешенной некоей предательской сущностью.

— Черномор этого не потерпит! — прозвучал за спиной второй голос, дрожащий от страха то ли перед высотой, то ли перед Черномором.

— Заткнись! За ним! — приказал первый.

— Ты с ума сошёл? — испуганно спросил второй мужик. Ему не нравилась перспектива ступать на шаткие прогнившие доски.

— Живо! Иначе Черномор тебя живьём съест! А я пойду, как нормальный человек — по улице!

Доски заскрипели похоронным стоном, последним дыханием умирающего мира. Бедный преследователь был вынужден подчиниться и ступить на шаткую и непрочную конструкцию. Вит не слушал больше — он уже мчался через другую квартиру. Выскочив на лестничную площадку, он поднялся на пятый этаж по пожарной лестнице к спасительному открытому люку и вырвался на чёрную, пропитанную битумом крышу. Край крыши зиял перед ним, как открытая пасть левиафана, ждущая своей добычи, а вокруг торчали ржавые трубы, словно мёртвые кости.

Мальчик разогнался, стараясь выжать максимум из своего тела, и за считанные секунды оказался у противоположного края крыши. Сзади раздался истошный крик:

— Стой! Не прыгай!

Но Вит не слышал — он уже прыгнул через край крыши, презрев законы притяжения. Преследователь, выглянувший из люка, с ужасом уже было решил, что ребёнок разобьётся, но тот не был ни дураком, ни безумцем. Старые провода, когда-то свисающие с каждого дома подобно сети исполинского паука, стали его последней надеждой. Эти толстые, местами повреждённые временем искусственные лианы выдержали вес Вита, и теперь лишь сильно раскачивались под его лёгким телом.

Для взрослого они бы оказались слишком ненадёжными, мгновенно сбросив в пропасть, но мальчишка, как будто паук, без страха пополз по ним к соседнему дому. Преследователь застыл, вытаращив глаза, будто сам не веря, что видит. Ужас и восхищение смешались во взгляде.

— Ты что, с ума сошёл? — крикнул он, едва сдерживая дрожь.

— Режь провода! — отчаянно закричали снизу. Командир успел спуститься и пробежать вдоль дома, чтобы увидеть, как с крыши одного дома на другой быстро перебирая руками ползёт бесстрашный мальчик.

— Но он же разобьётся… — попытался возразить бандит, в его словах звучало сомнение.

— Режь! Иначе Черномор нас четвертует!

Нож выскользнул из-за голенища, его остриё блеснуло, словно смертельный клык. Мужчина медлил, не в силах оторвать восхищённого взгляда от мальчишки, отважно подтягивающегося на проводах. Однако страх перед Черномором оказался сильнее любых сомнений. Резкий взмах — и провода, как перерезанные лианы, с треском лопнули.

Вит схватился за провод мёртвой хваткой, когда его тело устремилось вниз. Хлопок, резкий металлический звук вздрогнувшей проволоки — и гравитация сжала его, потянув к земле. Но провод не позволил упасть — он резко рванул его к другому зданию.

— Убейся, сучоныш! Убейся! — завизжал полоумный враг, бросаясь туда, где, по его расчётам, должен был приземлиться мальчишка. Но провода оказались слишком короткими, чтобы позволить Виту упасть. Вместо этого, с оглушительным ударом, он врезался в стену дома на уровне второго этажа. Удар выбил воздух из лёгких, руки разжались, и он соскользнул вниз, всё ещё сжимая провода, а потом всё-таки рухнул — но лишь с высоты метра.

Когда незнакомец подбежал к месту падения, мальчишка уже исчез. Он затерялся в густых кустах, будто сама природа решила скрыть его от преследователя. Мужчина в маске зарычал от ярости и пнул первый попавшийся камень, который с глухим стуком отбросило в сторону.

Вит же через несколько минут стоял у огромного, зловещего провала туннеля, который вёл в темноту под Волгу. Здесь можно было укрыться на время, но мальчишка не мог сдвинуться с места. Тёмное пространство тянуло что-то из глубин его сознания, что-то невообразимо старое и жуткое, словно невидимая рука прошлого сжимала его душу.

Почему же так невыносимо от вида этого заброшенного туннеля? Почему, несмотря на то что он никогда не боялся темноты, по спине пробегали мурашки? Почему было желание убежать, скрыться, исчезнуть навсегда из Рыбинска?

Вит сердито топнул ногой. Он же почти взрослый! Неужели его испугает какой-то тёмный туннель и собственные загадки и страхи, прячущиеся в памяти? Никогда! Мальчик сжал кулаки, нахмурился и, с решимостью, шагнул в беспросветную тьму, бросая вызов не только туннелю, но и самому себе.

* * *

Вит ошибался, думая, что Вовк сдался. На самом деле, он потерял сознание от сильной потери крови, но ненадолго. Когда мальчик пришёл в себя, его голова раскалывалась от невыносимой боли, и было почти невозможно открыть глаза. Всё, что он смог разглядеть через узкие щели, — это люди в чёрных носатых масках, которые куда-то несли его.

Красный Фургон! Его невозможно было не узнать — эти красные обшарпанные борта с огромной белой надписью. Пленители распахнули высокие двери, и Вовка занесли внутрь.

Внутри царила тьма, но из неё выглядывали детские лица с большими, полными страха глазами. Где-то дальше, за поворотом, скрипнула ещё одна дверь, разделив его мир на две части: тёмное пространство, полное невидимых детей, и холодный металлический пол, на котором он лежал, сражаясь с невыносимой болью в голове. Вовк застонал.

— О! — раздался из темноты тягучий, мерзкий бас. — Будет ещё больнее. Лучше не сопротивляйся. Легче станет. Я всё равно залезу в твою голову, узнаю все твои мысли, даже самые потаённые. Только будет больнее… не сопротивляйся. Я хочу тебе лишь добра.

— К-к-кто ты? — заикаясь, выдавил Вовк.

— Зови меня Отцом!

— Нет! У нас уже есть отец!

— Нет-нет, — издевательски передразнил голос. — У вас был отец. Я вижу это в твоей маленькой голове… А теперь эта вакансия свободна.

— Пошёл к чёрту! — еле выдавил Вовк, с трудом сдерживая боль.

— О! Ты не первый, кто бьётся в истерике. Кто вырывается и брыкается, как несмышлёный зверёк. Кто шлёт проклятия и кары небесные на мою рыжую головушку. За два года таких было много. Но все… все подчинились!

— Я не такой! — взвыл Вовк, чувствуя, как незнакомец рвётся в его мысли. И он знал, что сколько бы он ни боролся, этот голос добьётся своего.

— Такой, такой… — прошептал голос, и Вовк вдруг изогнулся всем телом, закричал от боли, но вскоре его крик затих, тело обмякло, погружаясь в глубокий, гипнотический сон, как если бы сама тьма поглотила его.

Из темноты вышел огромный мужик в грязной, засаленной фуфайке. Его рыжие брови сдвинулись к глубокой складке у переносицы, и, присев рядом с маленьким телом, он закрыл глаза. Огромная рука с толстыми пальцами-сосисками легла на голову Вовка, тяжело сжала её. Густая огненно-рыжая борода затряслась, когда мужик зашептал:

— О! Вот это сюрприз! Вот это удача! Я, наконец-то, вас нашёл! Удивительно! Вы существуете! Сколько раз я был в этом городе… а вот только сейчас мне улыбнулась удача! Э-э-э! Ваш отец, Кизляк из Переславля-Залесского, будет мне очень благодарен! О, да! Очень-очень! Вот только теперь надо ещё братика поймать! Хотя… М-м-м… Э-э-э… да! И ловить-то не надо! Сам придёт! Тебя спасать. Такие они — братья. Нырнут в самый тёмный туннель, если нужно помочь! Ну что ж, ждём-с, ждём-с…

Дверь, отделяющая апартаменты бородача от детского барака, с глухим скрипом открылась. В щель просунулась голова в маске с длинным носом, и заглянувший виновато, сбивчиво зашептал:

— Отец! Отец, прости! У нас не получилось… это… поймать второго… Он слишком быстрый! Он… Э-э-э… слишком… юркий и скользкий. Он, э-э-э… повис на проводах и… он сбежал! Отец! Ты представляешь? На проводах! Тех, что с дома на дом! Это ж никому и в голову такое… Это ж…

— Зайди, Семён! — произнёс Отец Василий Черноморов, поднимаясь с пола. — Не держи дверь открытой, не пугай детей! Мне нужно с ними работать, а от страха они закрываются, и их потом очень трудно вытащить из ментальной клетки. Приходится действовать секатором, но это слишком грубо и может привести к тому, что некоторые особо впечатлительные дети сойдут с ума. И что тогда с ними делать? Товар потеряет свою упаковку, так сказать.

— Да, Отец! — жалобно произнес мужчина, входя в комнату. Дверь заскрипела, отделяя беспросветный мрак детского помещения от пространства Черномора. — Я только…

— Ты подвёл меня, Семён! — с мягким, но ледяным голосом произнес Отец, поднимая руку и касаясь головы мужчины. Тот жалобно заскулил и рухнул на колени, схватившись за голову, словно пытаясь удержать её от неминуемого взрыва. Взгляд Черномора налился сталью, и в его голосе послышалась угроза. — Ты заставил Фёдора перерубить провода, на которых висел мальчик! И даже не смей думать, что сможешь мне соврать! Я вижу, что видел ты. Я вижу, как ты жаждал смерти мальчишки! Но убивать детей здесь могу только я! Сам знаешь! Это моя привилегия! Понял?

— Да, Отец! — заскулил мужчина, как побитый пес. Его тело изогнулось, боль пронизала каждый нерв, и он едва мог стоять. — Я понял! Прости, Отец! Всё понял!

Минуту Черномор стоял, как статуя, его рыжая фигура возвышалась над жалким существом, катавшимся по полу от страха и боли. Он упивался этим моментом — мигом полного подчинения. Затем, с лёгким взмахом руки, он произнес, будто прогоняя собаку:

— Ступай! Собери всех, идите по развалинам! Обследуйте всё, осмотрите, что нужно, чтобы поймать этого мальчишку. Он вернётся! За братом! И вы… ни за что не должны упустить его! Понял?

— Да! Да, Отец! — едва слышно прошептал Семён и, словно под гипнозом, быстро выбрался из комнаты. В его мыслях бурлила только одна мысль: оказаться как можно дальше от разгневанного Черномора, а затем спокойно исследовать руины и подготовить засаду.

Глава 3. Засада

Братьев жестоко разделили, отчего мир рассыпался на бесконечные осколки, а раздробленная реальность вдруг слишком резко обрушилась на мальчиков. Вовка захватили, а Вит стоял на краю бездны, балансируя между здравым смыслом и помешательством. Этот день стал кошмаром, какими никогда не были его ночные аналоги, что приходили во снах.

Странная, бессмысленная охота Вовка, который так и не убил никого, ужасная агония отца, проклятый Красный Фургон с его безликими носатыми палачами, унижение от неожиданного пленения, отчаянное бегство — всё это слилось в один удушающий поток бессознательного ужаса. А перед мальчиком теперь зиял черный туннель под Волгой, как огромная рана в теле мироздания.

Тьма манила и отталкивая одновременно. Первобытный инстинкт, скрытый в недрах его существа, требовал, чтобы он погрузился в эту бездну, дабы порвать завесу неведомой тайны, давным-давно довлеющей над мальчиками, хотя осознание этого только пришло к Виту вместе с ужасным тёмным туннелем. Мурашки скользили по коже, колени дрожали, но Вит сделал шаг в темноту, поглощённый неизвестностью.

Вдруг мир вокруг стал искажаться, словно потоки давно забытого хлынули на мальчика. Образы мелькали, как тени, но всё более отчётливые, рваные и болезненные. Каждый шаг подталкивал его в этот водоворот, где каждый шорох был не просто звуком, а воплощением ужаса. Вит чувствовал, что только встретившись лицом к лицу с этим страхом, он сможет вырвать из памяти то, что давно исчезло в забвении, будто некто наложил на мальчиков настоящие магические чары.

Туннель дышал сыростью и могильным холодом. Железобетонные своды, изогнувшиеся под гнётом времени, словно плакали, их древний голос отдавался в пустоте. Капли влаги падали в бездну, создавая ритм, как удары невидимого барабанщика, который отбивал свою дробь по каменным лужам. «Кап! Кап! Кап!» — каждая упавшая капля отзывалась в душе, как тягостный предвестник чего-то страшного.

Вит пытался разглядеть хотя бы намёк на свет, его глаза выхватывали лишь слабый отблеск входа, едва уловимый, почти поглощённый тьмой. И вот — провал памяти. Всё, что было до, исчезло, а этот туннель стал частью чего-то большего, всеохватывающего. Мальчик почувствовал, что его сознание исказилось, будто он стоит уже здесь сто лет, и что каждый его шаг — это борьба за остатки того, что когда-то было его жизнью, его памятью и памятью же его брата Вовка.

Тусклый свет далёкого выхода, скрытого поворотом, стал камертоном исчезнувших воспоминаний. Прошлое начало заползать в душу, разрывая оболочку настоящего, как трещина на льду, под которой скрывается бескрайняя бездна.

Вит упал на колени в ледяную лужу, и его крик — дикий, первобытный — разорвал тягостную тишину туннеля. Сознание взорвалось, как атомная бомба, перед глазами вспыхнули яркие, обжигающие картины восьмилетней давности.

Он кричал, сдавленным, истеричным голосом, пока туннель не поглотил его последние крики, не оставив ни следа. Каждый шаг, каждое падение в холодную воду были как болезненное воскрешение. Каждое воспоминание — как осколок льда, вонзающийся в израненную душу.

Когда память вернулась окончательно, Вит принялся, почти машинально, вытаскивать длинные гвозди из биты, его тонкие израненные пальцы дрожали, словно пальцы человека, прошедшего Ад и сумевшего выбраться оттуда. Эти гвозди были эквивалентом прошлого, тяжким грузом, который не мог остаться с ним, который мог лишь утяжелить и без того невыносимое бремя, поэтому их надо было выдрать. Чтобы хоть через пальцы воплотить ту боль, что проникла в мальчика из памяти. А ещё ему была нужна бита без гвоздей.

Ведь всё, о чём он мог думать сейчас, — это Вовк. Последний из живых. Единственный брат среди двадцати пяти, кто уцелел. Тот, ради кого обязательно стоит бороться. Тот, чья судьба сейчас в руках чужаков из Красного Фургона. Он единственный, кто уцелел, а потому Вит просто не мог его потерять. Только не так!

Кровоточащими пальцами Вит провёл по лицу, оставляя алые полосы — метки боли и памяти. Боевые метки. Словно расписываясь кровью в своём собственном приговоре похитителям брата и, одновременно, в клятве спасти Вовка и выжить, несмотря ни на что.

* * *

По мёртвому скверу, между призрачными пятиэтажками, разлился демонический, ледяной хохот — эхо, способное отпугнуть любую живность на десятки километров вокруг. Вит усмехнулся. Корова, брошенная и забытая, продолжала стоять, как древний страж апокалипсиса, охраняя территорию. Ей было всё равно, что происходит вокруг — лишь бы кормили.

Он шагал по растрескавшемуся асфальту, который напоминал высохшую кожу мёртвого исполина. В дальнем углу сквера застыл Красный Фургон, как кровоточащее пятно на теле умирающего серого мира. Рядом стоял армейский кунг, немой свидетель их дружной семейной истории, теперь покрытой пылью забвения.

Конечно, они ждут Вита. После откровений проклятой памяти — безусловно ждут. Кто бы ни управлял этим адским фургоном, мальчик ощущал: тот знает всё, что вспомнил Вит. Возможно, в этом истинная причина планомерного и неспешного путешествия Красного Фургона по Ивановской области и пленения исключительно детей… Наверное, ищут их с Вовком, а дети, что пропадают в страшном чреве Красного Фургона лишь сопутствующий материал. Главных, кого они ищут, пока не нашли. Вернее, нашли лишь одного из них, а теперь ждут, когда Вит явится за братом, чтобы схватить и его. И мальчик не собирался заставлять врага ждать. Важнее было спасение Вовка — последней связи с прошлым, с тем, что осталось.

Красная кепка с длинным козырьком скрывала глаза мальчика от немилосердного солнца, изредка выглядывавшего из-за плотных туч. Белая надпись «СССР» на ней напоминала, что головной убор — реликвия давно исчезнувшего мира. Чёрно-зелёно-красный платок обвивал лицо. Голый торс, покрытый шрамами, напоминал через что парню пришлось пройти, ради выживания.

Штаны из волчьей шкуры, мокасины из рысьей — каждая деталь была частью этой жизни, жёстким намёком природе, ставшей врагом, о том, что человек всё ещё в деле. Что он приспособился и вполне сносно живёт в условиях, ужаснувших бы древних. В руках — окровавленная бита, теперь уже лишённая гвоздей, и заострённая арматура, вырванная из черепа убитой кошки. Орудия мести и защиты.

У Красного Фургона застыла фигура. Прищурившись, Вит узнал Вовка, но не такого, как он знал. Этот ребёнок был чужим, оцепеневшем в каком-то странном, пугающем состоянии. В его руках — знакомая окровавленная «гвоздатая» бита, символ их общей, искалеченной реальности. В отличие от Вита, Вовк был нормально одет: куртка из шкуры дикого кабана — такая же, какую стянули с Вита во время погони — и зелёная кепка с надписью «USA» — последний привет из давно ушедшего мира, намекающий, что носящий её минимум знает хозяина кепки «СССР». На самом деле, отец пару лет назад нашёл их в доме коллекционера советской эпохи. Там было много забавных штук, но детям Виктор оставил лишь кепки, рассказав, что в давние времена США и СССР были врагами и порой ему кажется, будто и Вит с Вовком друг другу враги. Пусть братья носят их в тёплое время и вспоминаю хоть иногда, что они не противники.

Вит почувствовал нарастающую головную боль и огляделся, продолжая идти. На сей раз мальчик обнаружил настоящего врага. В центре сквера находилась детская площадка, и на длинной красной лавочке восседала странная чёрная фигура, с головой закутанная в плотный плащ. Вит чувствовал, что лишь через узкую щёлку за ним наблюдали внимательные и очень злые глаза. Головная боль усилилась, но, проигнорировав её, мальчик пошёл дальше. Мимо незнакомца, всё ближе и ближе к брату — в надежде увести его от этих злых людей.

И встретил совершенно пустой, слегка затуманенный взгляд ребёнка.

— Вовк! Ты как? — тихо спросил Вит, подходя почти вплотную. Но брат не подпустил ближе: поднял руку с битой, утыканной ржавыми «двухсотками». Грозное оружие, способное превратить любого зверя в фарш, а тринадцатилетнего мальчишку — тем более. Мрачный пейзаж замкнулся вокруг: пустые дома, пустые окна — каждое могло скрывать врага, пособника того, кто застыл на детской площадке. Лишь перекати-поле и скользящие по асфальту ящерицы дополняли картину запустения.

— Вовк! Очнись, ну! — голос Вита зазвенел, он щёлкнул пальцами, но тут же замер.

— А я ждал тебя, пацан, — проговорил Вовк, голос чужой, скрипучий. От этих слов по спине Вита пробежали мурашки. — Давно ищу вас двоих. Отец Кизляк велел найти. И вот, после стольких лет… Блудные сыновья, вернее, заблудшие, найдены! Ну, что, сынок, поехали домой?

— Я тебе не сын! — выкрикнул Вит, сердце заколотилось в груди. — И этому Кизляку тоже! У меня есть отец...

— Да нет у вас отца! — перебил Вовк, будто читая чужие мысли. — Вы из пробирки, пацаны. Разве не так? Я вижу всё в голове твоего брата. И хоть знаю вас только по словам Кизляка, но ваша история передо мной, как открытая книга. Двадцать пять совершенно одинаковых братьев… помнишь? Холодные и тёмные туннели, негостеприимная подземная лаборатория… ни о чём не говорит? На лице написано: помнишь!

— Лжёшь! — выкрикнул Вит, поджав губы. — Есть у нас отец! Он спас нас от Кизляка восемь лет назад!

— Что ж... — Вовк пожал плечами, как будто это ничего не значило. — Всё равно пойдёте со мной. Кизляк что-то недоделал с вами, так ведь? Он что-то очень важное не получил от вас тогда. Так? А вы… вы упорхнули из клетки, как излишне обрадованные свободе бабочки.

— Ничего он не недоделал! — выкрикнул Вит. — Он просто хотел уничтожить нас! Убить нас всех!

— А я думаю, доделал, — усмехнулся Вовк, подняв взгляд к разрушенным домам. Он явно ждал чего-то. Или кого-то. Подкрепление? — И вы об этом узнали, а потому и сиганули из «Приюта забытых душ», в смысле, из лаборатории, словно зайцы от волка.

— Ха! — Вит поднял окровавленную биту в сторону замотанной в чёрное фигуры. — Твои люди не придут. Я обошёл эти дома ещё утром. Твои люди вырублены.

— Что? — Вовк дёрнулся, его глаза лихорадочно метались.

— Не бойся! — Вит ухмыльнулся, обернулся к сидящей на лавочке тёмной фигуре и помахал рукой. — Они живы, просто отоспятся, отдохнут немного. Максимум, что с ними станется страшного, это головная боль и шишки. Проблем мне не нужно, брата заберу и всё. Отпусти его…

— Не заберёшь! — Вовк внезапно рванул вперёд. Бита взметнулась, гвозди блеснули в тусклом свете солнца. Левая рука бессильно болталась — последствие ранения, полученного в ДК. Удар пришёлся бы точно в незащищённую грудь, но Вит успел отскочить. Своей битой без гвоздей он парировал следующий выпад.

— Ты чего, Вовк?! — закричал он.

— Думаешь, если я не могу залезть в твою голову, то не поймаю? — прошипел Вовк. — Да хоть Вовк за меня это сделает! А я его поведу! Просто подёргаю за ниточки, а он-то всё и сделает… а ведь… знаешь, лично мне второй такой не нужен, а Кизляку, думаю и одного будет достаточно, чтобы выяснить, что случилось, и забрать то, что вы у него умыкнули!

Ошарашенный Вит, уворачиваясь и отбивая удары, вдруг осознал страшное — план может рухнуть. И всё из-за брата. Из-за слабого головой Вовка! Управляемый чужаком, он когда-нибудь настигнет Вита, и забьёт палкой с гвоздями. А потом, полуживого, потащит к Кизляку. К этому чудовищу.

Что делать? Как вытащить Вовка из-под чужой воли?

— Вовк! Очнись! — крик Вита прозвучал в тишине, будто раскат грома, но брат даже не моргнул. Только шагнул ближе, вновь поднимая дубину.

Вит отпрыгнул назад. Где-то сбоку на землю упал ржавый лист железа, прогремел, словно гонг финального раунда. Брат продолжал надвигаться, замахиваясь с пугающей, машинной плавностью. Ни страха, ни сомнений в его лице — только пустой, ледяной взгляд. Не его, а должно быть, этого странного чужака, сидящего на красной лавочке на детской площадке.

— Я был неправ! — Вит кричал изо всех сил, стараясь заглушить дрожь в собственном голосе. — Ты слышишь?! Я называл тебя нюней! Отродью! Прости! Это неправда!

Вовк не остановился. Его шаги раздавались гулко, каждый словно загонял Вита в ловушку.

— Я — дурак! Я — кретин! Ты слышишь меня?! — Вит отразил ещё один удар и отступил дальше, чувствуя, как что-то мокрое стекает по ладоням. Кровь? Или пот? Уже не важно. — Но ты сам виноват! Ты самолично стёр нам память! Мне и отцу! Ты заставил забыть то, что творил Кизляк! Все ужасы, которые мы в том бункере видели!

Бита Вовка свистнула в воздухе, едва не сбив Вита с ног. Он снова увернулся, но поскользнулся на грязном асфальте.

— Ты слышишь меня?! Это ты нас спас! — голос Вита надрывался. — Ты видел смерть братьев! Всех! Двадцати трёх наших братьев! Все эти… эксперименты! Эти мучения!

Вовк шагнул ещё ближе. Его бита оцарапала Виту грудь, оставив кривые полосы, тут же налившиеся кровью.

— Ты спас меня! — отчаянно кричал Вит, пятясь дальше. — Если бы не ты, нас бы всех уже не было! Ты вытащил меня! И себя!

Он споткнулся. Асфальт ударил по спине, воздух вылетел из лёгких, а бита Вита отлетела в сторону, звонко стукнувшись о камни. В следующий миг Вовк оказался над ним, оседлал его, вонзая колени в рёбра.

Вит поднял голову, глядя в невидящий взгляд брата. Тот молча поднял дубину над головой. Гвозди на конце зловеще блеснули.