Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…

Ислам остановился в шаге от меня, но я даже не подняла голову. После той ночи мы ещё ни разу не оставались наедине. Можно было бы подумать, что он избегает меня, потому что его мучает чувство вины, но, на самом деле, ему просто было всё равно.

Раны на моем теле затянулись, синяки сошли, боль стала терпимой. Но сердце было разбито вдребезги.

— Назначена дата, — произнёс Ислам. — Но тебе, наверное, уже доложили…

У меня на мгновение потемнело в глазах.

— Доложили, — ответила я тихо.

Он кивнул и опустил взгляд на ребёнка. На секунду мне показалось, что в его лице мелькнуло сомнение — тень, отблеск чего-то человеческого. Но оно исчезло так же быстро, как появилось.

— Свадьба послезавтра, — объявил он спокойно и буднично. — Ты должна будешь присутствовать.

— Ты хочешь, чтобы я была на свадьбе? — переспросила я, не веря своим ушам. — Но я не смогу…

Ислам нахмурился, как будто мои слова были чем-то совершенно неуместным.

— Это будет большой праздник. Соберётся весь город, приедет вся родня. Ты обязана быть там и вести себя так, как подобает первой жене. С почтением к младшей...

Должна. Я всегда была кому-то что-то должна.

Сафия отпустила грудь и заплакала — словно почувствовала напряжение, которое охватило меня. Я прижала её к себе, начала покачивать, шепча бессмысленные слова, которые обычно её успокаивали. Сегодня они звучали пусто даже для меня.

— Почтение, — повторила я глухо. — Ты правда считаешь, что я на это способна?

— Ты обязана.

— Ты хочешь, чтобы я улыбалась ей? Кланялась? Благодарила?

— Именно.

— После всего…Что ты со мной сделал?

Он напрягся, словно я произнесла запретное слово.

— Ты моя жена, — резко сказал он. — И между нами не произошло ничего, что бы ни было дозволено.

В этот момент в комнату вошла служанка и застыла за спиной Ислама. В её руках был большой свёрток, аккуратно упакованный в бумагу.

— Покажи ей, — приказал Ислам.

Служанка разложила бумагу прямо передо мной.

Платье раскрылось, как ослепительный цветок.

Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Тяжёлая, дорогая ткань переливалась в свете лампы, вышивка была тонкой, почти ювелирной, камни ловили каждый луч и возвращали его вдвойне. Это было не просто платье. Такое надевают только на особенное событие, где каждая деталь должна кричать о статусе, богатстве, власти.

Я представила себя в этом роскошном наряде на свадьбе собственного мужа, и горло сжалось так, что я не смогла вдохнуть. Это платье было не подарком. Оно было маской, которую мне предстояло надеть, чтобы красиво и достойно пережить собственное унижение.

— Это для тебя, — сказал Ислам. — Ты должна выглядеть соответственно.

— Спасибо, — выдавила я наконец, потому что знала: другого ответа для него не существует.

Ислам кивнул, удовлетворённый. Потом сказал служанке, чтобы она вышла, и наклонился ко мне — от тяжести его присутствия, от знакомого запаха, холодного блеска в его глазах, у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

— Послушай меня внимательно, — сказал он тихо. — Если ты только посмеешь что-то выкинуть… Одно слово. Один взгляд. Одна попытка меня опозорить… я тебя уничтожу. Ты понимаешь, о чём я говорю? У тебя нет права на ошибку. Есть только я — и моя воля. И моя воля говорит, что ты будешь идеальной. Ты будешь улыбаться. Ты будешь приветствовать её. Ты покажешь всем, что в моём доме порядок.

Я подняла на него глаза.

— Ты же знаешь… Я никогда не перечила тебе. Никогда не делала ничего плохого.

— Я и не думал, что ты осмелишься, — перебил Ислам. — Ты не из тех, кто на это способен. Но даже взгляд, Мадина. Даже жест. Даже тень на лице. Всё это недопустимо. Ты должна продемонстрировать покорность, и не только мне. Всем. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, что в моём доме всё под контролем.

— Я понимаю, — прошептала я.

Он удовлетворённо выпрямился.

— Вот и хорошо. Тогда у тебя не будет проблем.

Глава 10

День свадьбы наступил слишком быстро — я всё ещё не была готова к тому, что сегодня моя жизнь измениться раз и навсегда.

С раннего утра дом гудел, словно улей. Пахло свежей выпечкой, сладостями, чем-то пряным и тёплым — тем самым запахом, который обычно ассоциируется с праздником. И только для меня этот запах был удушающе горьким.

Амина бегала по дому, как маленький солнечный зайчик. Наряженная в роскошное платье, она напевала песенку, крутилась перед зеркалом, радовалась шуму, подаркам и гостям.

— Мама, у нас праздник? — спросила она, с восторгом принимая очередную милую безделушку, которые дарили ей женщины.

— Да, — ответила я, заставив себя улыбнуться. — Праздник.

Она ничего не знала. И не должна была узнать. А я должна была сохранить лицо спокойным и не дать пролиться слезам, хотя бы ради неё. Она ещё слишком маленькая…

Для неё это был праздничный день — когда дом оживает, когда взрослые наряжаются, когда можно бегать и смеяться, не получая замечаний. Я смотрела на неё и ловила себя на том, что хочу запомнить эту её беспечность и смех — на тот случай, если впереди нас ждут тяжёлые испытания…

Служанка помогла мне надеть платье, которое подарил мне Ислам. Я посмотрела на своё отражение в зеркале и не узнала себя.

Оно сидело идеально. Ткань струилась по фигуре, вышивка мягко ловила свет, камни мерцали, подчёркивая каждое движение. Это было платье женщины, которой можно позавидовать. Женщины, у которой, по мнению окружающих, есть всё — богатый и влиятельный муж, дом — полная чаша, чудесные дети.

А я смотрела на себя и чувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, солёная, невыносимая.

«Только не плачь, — повторяла я себе. — Только не сегодня. Ислам не простит тебе этих слёз!»

Но глаза всё равно предательски щипало. Горло сжималось из-за подступающих рыданий. Я стояла, вцепившись пальцами в край туалетного столика, и дышала глубоко, пытаясь успокоиться.

Сегодня мне будет очень трудно не заплакать.

Сегодня тысячи глаз будут впиваться в моё лицо, пытаясь понять, что же я на самом деле чувствую. Но я ни за что на свете не должна показать своих истинных чувств.

Я гордо подняла подбородок, выпрямила спину и заставила своё отражение смотреть мне прямо в глаза.

Если этот день нельзя отменить, я должна пережить его достойно. Нельзя позволить себе рассыпаться — хотя бы ради дочери.

Я прикрыла глаза — всего на мгновенье, чтобы не дать слезам пролиться — и память вдруг отбросила меня на несколько лет назад.

Тогда моя мама начала болеть. Сначала её мучала усталость, потом бессонные ночи, затем резкая худоба, которую она пыталась скрыть под просторной одеждой. Когда она обратилась за помощью к врачам, было уже слишком поздно. Лечение было возможно, но стоило таких космических денег, что мне становилось плохо от одной только мысли.

Помощи ждать было неоткуда. Окружающие сочувствовали, но сочувствие не оплачивало счета.

И тогда, в отчаянии, я сделала то, что казалось почти унизительным.

Я обратилась к родственникам отца.

Мы не общались. После его смерти связь оборвалась сама собой — просто потому, что моя мать была «не из их мира». Я, ребёнок того брака, который не одобрили его родители, была для них невидимкой. И уж точно у них не было ровным счётом никаких причин для того, чтобы помогать моей матери. Она была им никто.

Но отчаяние стирает гордость и дарит безумную, глупую надежду.

Я нашла контакты и позвонила. Нервничая и задыхаясь, объясняла, что мне больше не к кому обратиться. Я не ждала чуда. Я даже не ждала ответа — скорее, просто закрывала последнюю дверь, прежде чем остаться в полном одиночестве и отчаянье.

«К тебе заедет Ислам, — сказали мне вдруг. — Он как раз живёт в вашем городе. Он разберётся…».

Я помню тот день до мелочей.

Был ясный полдень. Я стояла у окна, когда во двор въехала чёрная машина и оттуда вышел высокий, статный молодой человек. Он тогда был намного моложе, чем сейчас, но уже настолько же самоуверен. Прямая спина, спокойный, пронзительный взгляд, уверенные движения человека, который привык, что его слушаются. Он говорил мало, по делу и без лишних эмоций. Задавал вопросы. Смотрел на меня внимательно. Слишком…

Он не жалел меня, не выражал безграничное сочувствие. Он просто сразу же сказал, чем конкретно сможет помочь.

— Я всё организую. Отвезу её в Москву, найду лучших врачей. Разумеется, всё оплачу. Я не гарантирую чуда, но я сделаю всё, чтобы её спасти.

У меня подкосились ноги. Я села, потому что после таких слов не могла стоять. Хотела сказать хотя бы слова благодарности, но он остановил меня.

— Это наш долг — помогать членам нашей семьи. Мы всегда так делаем. Без исключений.

Я тогда ещё не знала, кем он станет для меня, кем стану я для него. Я просто смотрела на этого мужчину и понимала, что он — моя последняя надежда.

И он сдержал своё слово.

Он задействовал всё, что у него было: связи огромного клана, деньги, влияние, знакомства с нужными людьми. Благодаря Исламу, я смогла поехать с мамой в Москву и последние её дни всё время держала её за руку.

Он сделал всё, что мог. И даже больше.

Но было уже слишком поздно. Ни деньги, ни связи, ни лучшие специалисты не могли повернуть время вспять. Если бы мы обратились за помощью раньше, ей подарили бы как минимум ещё несколько лет.

В тот день, когда всё закончилось, я сидела у её кровати, а Ислам стоял чуть поодаль, у двери. Я чувствовала его присутствие спиной, кожей, дыханием. Потом он подошёл ближе, положил руку мне на плечо.

— Ты не одна, — сказал он тихо. — Запомни. Наша семья не оставит тебя…

Я знала, что обязана ему слишком многим. Знала — и это знание ложилось на плечи тяжёлым грузом. После того, как мамы не стало, я не могла остаться прежней. Что-то ушло вместе с ней, и на этом месте осталась только боль. Боль и благодарность человеку, который скрасил и облегчил её последние дни.

Он не исчез после похорон. Он приходил — не каждый день, но регулярно. Иногда просто сидел со мной, позволяя мне говорить всё, что на душе, или плакать. Иногда говорил сам — и однажды заговорил со мной о вере. Он сказал, что только вера может стать для меня опорой в этом мире. Опорой и маяком. Что когда у человека отнимают всё, остаётся только то, что внутри.

Он объяснял мне простые вещи. Почему смерть — не конец, а переход. Почему мама не исчезла, а ушла туда, где нет боли. Почему Аллах посылает нам только те испытания, которые мы способны вынести.

Я слушала его, как ребёнок, которому впервые становится не так страшно в темноте.

А ещё он говорил, что моя кровь помнит больше, чем я думаю. Что мой отец, если бы был жив, порадовался бы, увидев меня — не потерянную, не сломанную, а возвращающуюся к себе настоящей.

— Ты нам не чужая, — сказал мне Ислам. — Ты просто слишком долго жила вдали от семьи.

Когда он впервые взял меня за руку, я вздрогнула — не от страха, а от того, насколько это было… правильно. Как будто я всегда шла к этому и просто не знала дороги.

Он сразу же объявил мне, что я стану его женой. Что он возьмёт на себя ответственность за мою жизнь, что я всегда буду под его защитой. Я согласилась — не только из-за любви, но и из-за благодарности и желания наконец перестать быть одной.

Тогда он был другим. Тогда я была другой.

И я ещё не знала, что впереди нас ждут испытания, которые навсегда изменят нас обоих.

Испытания, после которых сказка начнёт превращаться в кошмар.

Глава 11

После свадьбы оказалось, что статус «его жены» подразумевает не только защиту, но и то, что моё «я» будет полностью стёрто. Конечно, это подавалось под соусом бесконечной заботы. Например, Ислам всегда говорит:

— Зачем тебе ходить в магазин самой? Водитель привезет всё необходимое!

Мои робкие попытки продолжить обучение в университете пресеклись на корню.

— Диплом? — удивлённо переспросил Ислам. — Зачем жене такого человека, как я, диплом? Тебе всё равно никогда не придется работать. Твоя работа теперь — наш дом.

Я пыталась спорить. Говорила, что мне важно закончить образование, что я мечтала об этом. Но он посмотрел на меня так, будто я была неразумным ребенком, просящим ненужную игрушку.

— На улице опасно. Ты знаешь, сколько у меня врагов? Один твой шаг за ворота без охраны — и ты станешь мишенью. Ты не представляешь, что могут сделать с тобой, чтобы ударить по мне. Ты этого хочешь?

Я замолкала. Мне было страшно стать причиной его беды, и я послушно заперлась в своих четырех стенах. Подруги, которых и раньше было немного, исчезли сами собой. Ислам не запрещал им приходить к нам в гости — но сделал так, чтобы общение со мной стало для них невыносимым. Постоянные допросы охраны на входе, проверка сумок, его тяжелый взгляд... Вскоре мой телефон замолчал окончательно.

Забота превратилась в изоляцию. Роскошный дом — в золотую клетку. Забор становился всё выше, а охрана у ворот — всё более немногословной и угрюмой.

Столкновение с реальностью произошло внезапно и больно. Как-то раз я подошла к его кабинету, чтобы позвать на ужин, и случайно услышала обрывок разговора. Голос Ислама, обычно такой вкрадчивый и мягкий, когда он цитировал мне строки о милосердии, теперь звучал как лязг стали. Он отдавал приказы. Короткие, страшные. В тот вечер я впервые увидела людей, которые приходили к нему не за советом, а за «решением проблем». И в их глазах было не уважение, а страх.

Мой благородный наставник, мой «маяк», оказался главой преступного мира.

Сразу же, как умер его отец, он принял на себя бразды правления «семейным бизнесом» — огромным, пугающим синдикатом, о масштабах которого я могла только догадываться. Его братья стояли за его спиной на полшага позади. Им достались роли «сопутствующих», исполнителей его воли. Ислам же стал солнцем, вокруг которого вращалась их темная вселенная.

Но я уже даже не сопротивлялась. В какой-то момент Исламу удалось убедить меня, что мир снаружи — это хаос, а здесь, за высокими заборами, — единственное место, где я могу быть в безопасности. Я была готова прожить жизнь, не видя ничего, кроме этого сада и роскошных комнат, если бы у меня малыш. Ребёнок стал бы моим смыслом жизни, заполнил бы эту звенящую пустоту.

К тому же, Ислам ясно дал понять, что с нетерпением ждёт, когда у нас родится наследник.

Но месяц шел за месяцем, а заветные полоски на тесте так и не появлялись.

И тогда маска «заботливого мужа» начала трескаться, обнажая под собой нечто уродливое.

Ислам не умел проигрывать. Он был человеком, чье слово было законом для тысячи людей, и не мог принять того, что какая-то природная случайность смеет ему перечить. Его разочарование не было тихим или сочувственным. Оно было ледяным и обвиняющим.

— Ты должна была принести в этот дом жизнь, Мадина, — сказал он однажды, глядя на меня так, будто я была бракованным товаром, за который он переплатил. — Я дал тебе всё! А ты… Ты не можешь дать мне самого малого!

Он начал возить меня по клиникам, как вещь на техосмотр. Процедуры, анализы, бесконечные допросы врачей... Я чувствовала себя не женщиной, а неисправным механизмом. А будущий ребенок был для Ислама не плодом любви, а еще одним активом. Символом его власти. И если я не могу произвести этот актив на свет, я становлюсь для него бесполезной.

Ужины, на которых собиралась вся семья, превратились в изощренную пытку. Старшие родственники Ислама не стеснялись в выражениях.

— Дом без детского смеха — это склеп, Ислам, — бросил как-то его дядя. Его взгляд, тяжелый и пренебрежительный, мазнул по мне, как по пустому месту. — Семья ждет наследника. Люди шепчутся. Говорят, что глава синдиката не может справиться с собственной спальней.

Я видела, как на шее Ислама вздулась вена. Он не защитил меня. Не сказал, что любит меня любой. Вместо этого он сжал вилку так, что побелели костяшки пальцев, и процедил:

— Все будет. В свое время.

Но «время» истекало. Для него каждое такое слово было ударом по его эго и мужественности, по его власти. И каждый этот удар он выплескивал на меня — не криком, а ледяным, убивающим презрением.

Кульминацией этого презрения стал визит в частную клинику к профессору. Ислам не остался в коридоре. Он вошел в кабинет, как хозяин, и сел напротив врача, игнорируя мое присутствие, будто я была неодушевленным предметом.

Я сидела на холодном кресле, чувствуя себя абсолютно обнаженной и беззащитной.

— Слушайте меня внимательно, — голос Ислама был тихим, и от этого более страшным. — Я вложил в эту женщину достаточно. Я обеспечил ей лучшие условия. Почему я не вижу результата?

Профессор, пожилой мужчина, пытался что-то объяснить:

— Ислам Русланович, организм женщины — тонкий инструмент. Постоянный стресс, психологическое давление... Вашей супруге нужно расслабиться, возможно, сменить обстановку...

Ислам резко встал, и стул с грохотом отлетел к стене. Он подошел ко мне, схватил за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Его пальцы впились в мою кожу так, что я едва не вскрикнула.

— Ты слышала? — прошипел он мне в лицо, а затем повернулся к врачу. — Сменить обстановку? Она живет как королева! Если этот «инструмент» не работает, значит, он сломан. Скажи мне прямо, доктор: она способна родить мне сына, или мне пора искать ту, которая справится со своей единственной задачей?

Когда на свет наконец появилась Амина, я получила небольшую передышку.

Ислам заметно смягчился. Он подарил мне кольцо, которое стоило целое состояние, а в его глазах появилось нечто похожее на тепло.

— Она чудесная, — сказал он однажды, возвращая мне спящую Амину. — Но дому нужен наследник, который однажды примет все мои дела. Не затягивай с этим.

Амине не исполнилось и трёх месяцев, когда Ислам решил, что я достаточно восстановилась. Мое тело снова стало объектом планирования, графиков и медицинских манипуляций.

Первый выкидыш случился на восьмой неделе. Второй раз всё закончилось на третьем месяце.

— Опять? — только и сказал тогда мой муж. — Что с тобой не так? Врачи говорят, ты здорова. Может, ты просто не хочешь этого ребенка? Может, ты делаешь это специально, чтобы досадить мне?

Третий выкидыш превратил мою жизнь в руины. После него Ислам перестал притворяться человеком. Его ярость больше не знала границ.

— Моя мать родила пятерых сыновей! — кричал он, и в этот раз его рука не просто сжала мой подбородок — он толкнул меня на кровать. — Жены моих братьев рожают каждый год! Только ты… Ты — мое наказание!

Я поняла, что он не остановится. Он будет мучить мое тело и душу, пока не получит наследника или пока я не умру.

Очередную беременность я не ходила — я её вымаливала. Каждый день был как хождение по тонкому льду. Я почти не дышала, не двигалась, я превратилась в живой инкубатор, покорно принимающий любые лекарства и бесконечные уколы.

Мне сразу же сделали генетический тест, который подтвердил, что у нас снова будет дочка. Ислам не поверил ему, как не поверил ни одному из последующих УЗИ.

Но чуда, о котором он просил, так и не произошло. Мой приговор был подписан.

Глава 12

Тогда, перед свадьбой, я еще и не помышляла о побеге. У меня не было на это сил, не было плана, и, самое главное — внутри меня выгорело всё, что могло бы питать решимость. Глядя на себя в зеркало, я видела покорную, забитую женщину — потухший взгляд, бледные губы. Ислам победил: он внушил мне, что за пределами этого дома я — ничто, а здесь я хотя бы «мать его детей». Пусть и не тех, которых он ждал.

Я послушно надела платье, которое подарил мне Ислам — роскошное, но закрытое до самого подбородка. Интересно, каким же будет платье невесты, если меня нарядили в такое? Моей задачей сегодня было стать фоном, на котором Хадижа — так звали теперь его невесту — будет сиять ещё ярче.

Выезд в ресторан напоминал парад. Десятки черных внедорожников, рев моторов, сигналы, от которых закладывало уши. Ислам ехал в первой машине с Хадижей. Я — в третьей, вместе с няней и дочерьми.

Это была не просто свадьба — это была демонстрация силы, триумф власти Ислама над городом. Вся «элита» и «сливки общества» пришли засвидетельствовать почтение королю преступного мира.

Внутри зал ослеплял. Византийская роскошь здесь смешалась с современным китчем: огромные хрустальные люстры весом в тонну каждая дрожали от басов музыки, столы ломились от деликатесов. Стены были задрапированы тяжелым шелком, а на подиуме, утопая в белых лилиях и розах, восседал Ислам со своей новой женой.

Я вошла в зал, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам — взгляды сотни людей кололи меня, как иглы. Сочувственные, а порой и злорадные взгляды жгли мне кожу.

Мое место было не за главным столом, а в стороне, где меня почти не было видно.

Мои же глаза, вопреки воле, постоянно возвращались к ней. К Хадиже. Она была не просто красива — она была ослепительна своей яркой, хищной красотой. В ней не было ни следа той робости, которую я чувствовала в свой свадебный день. Она не опускала взгляд перед Исламом. Напротив, смотрела на него с искоркой вызова в глазах. Она была похожа на молодую породистую кобылицу, которая знает свою цену и гордится тем, в чьи руки она попала. Её губы, подкрашенные помадой, часто изгибались в полуулыбке. Это была улыбка победительницы.

Я пыталась представить нашу жизнь в одном доме. В идеальном мире мы могли бы стать почти сестрами. Я бы учила её порядкам в доме, помогала бы советом, но будет ли она почтительна ко мне? Станем ли делиться горестями, которые неизбежны в браке с таким человеком, как Ислам? Как она будет вести себя с моими девочками?

В какой-то момент Хадижа перевела взгляд на мой стол. Наши глаза встретились всего на секунду, и мне показалось, что в её взгляде промелькнуло что-то похожее на любопытство, смешанное с пренебрежением.

— Она так молода, — прошептала сидевшая рядом со мной тетка Ислама, заметив мой взгляд. — Но кровь у неё горячая. Тебе, Мадина, придется набраться терпения.

— Пора, — раздался над моим ухом голос брата Ислама. Его рука легла мне на плечо.

Самый тяжелый момент для меня настал — обряд, когда первая жена должна была поприветствовать вторую. Это должен был быть публичный акт моего смирения.

Когда меня подвели к подиуму, где сидели «молодые», музыка стихла. Хадижа сидела, выпрямив спину, и на её пухлых губах играла торжествующая улыбка.

Я подошла к ней, поприветствовала — но мой голос был едва слышен. Мои руки дрожали, когда я протянула ей подарок — тяжелый золотой браслет.

Я сделала то, чего хотел мой муж — склонила голову перед той, кто заняла моё место в его постели и в его сердце. И, чтобы прилюдно подтвердить свое согласие, я должна была исполнить танец. Танец признания. Танец капитуляции.

Музыка изменилась. Грохот барабанов стих, уступая место тягучей, плачущей мелодии. Сотни глаз устремились в мою сторону.

Мои ноги казались чужими, налитыми свинцом. Но я всё равно вышла в центр круга — огромное пространство, залитое светом прожекторов.

Это был медленный танец, где руки должны были двигаться плавно, как крылья подбитой птицы. Мой взгляд должен был быть прикован к полу — знак высшего смирения.

Я плыла по кругу, чувствуя на себе взгляд Ислама. Он не смотрел на Хадижу. Он смотрел на меня. Это был его личный момент истины. Он сокрушил меня окончательно. Он заставил женщину, которую когда-то называл своей душой, танцевать на свадьбе соперницы.

Когда музыка достигла пика, я должна была подойти к подиуму и склониться в глубоком поклоне перед Хадижей и Исламом. Это был финал. Момент, когда толпа обычно взрывается аплодисментами, одобряя мудрость и выдержку старшей жены.

Моё дыхание было рваным, сердце билось где-то в горле, выталкивая наружу горький ком обиды, который я так старательно глотала.