Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…

Я запрещала себе думать наперёд. Мне было проще жить в заботе, в рутине, в усталости. В мире, где самое важное — чтобы ребёнок поел и уснул.

Прошли месяцы.

Иногда Ислама не было сутками — командировки, встречи, дела. Но так было всегда: он был серьёзным человеком и очень занятым.

Когда он возвращался особенно поздно, я смотрела на него и думала: где же ты был? — но не задавала вопроса. В нашем доме вопросы мог задавать только один человек, и это, очевидно, был Ислам.

Было уже далеко за полночь, когда я услышала шум у ворот: рокот моторов, голоса, шаги, смех. Я встала, накинула платок и быстро спустилась вниз.

Дверь открылась, и Ислама почти внесли.

По обе стороны от него были его братья — они держали его под руки, переглядывались, посмеиваясь между собой. Ислам еле шёл: ноги путались, плечи были тяжёлыми.

Такого не было никогда.

Никогда!

Он не позволял себе слабости. Не позволял себе потери контроля.

— Осторожно, — сказал один из братьев вполголоса. — Давайте его сюда, на диван.

Я застыла как вкопанная, не узнавая собственного мужа.

— Зачем вы… — начала я, но осеклась от их взглядов.

— Всё нормально, — сказал один из братьев сухо. — Помоги ему сама и не буди никого.

Потом они переглянулись, коротко кивнули друг другу и вышли так же быстро, как появились, оставив меня с мужем наедине.

— Ислам…Ты никогда… — слова застряли в горле. — Не позволял себе такого...

Он улыбнулся. В этой сдержанной улыбки было что-то торжествующее.

— Всё бывает в первый раз…

Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло — облегчение. Странное, болезненное облегчение. Потому что видеть его таким — живым, уверенным, довольным — было счастьем!

«Наконец-то, — подумала я. — Наконец-то он снова улыбается!»

— Мне радостно видеть твою улыбку, — сказала я ему. — Ты давно не был таким.

Он усмехнулся.

— Редко случаются такие хорошие дни.

Я смотрела на него и радовалась. Глупо. Отчаянно. Потому что мне так хотелось верить, что всё плохое осталось позади!

Я подняла его пиджак, который он скинул на пол, аккуратно расправила его на спинке кресла. Потом помогла ему разуться, принесла воды.

И затем позволила себе снова взглянуть на его лицо. Оно было таким светлым, таким счастливым, словно напряжение, копившееся месяцами, вдруг мигом сошло с него. Он сидел, слегка улыбаясь сам себе, словно прокручивал в голове что-то приятное, что-то своё, куда мне не было доступа.

Я смотрела на него, впитывая каждую деталь — как разгладилась складка между бровями, как мягче стали черты, как исчезла глухая отстранённость. Мне хотелось верить, что эта ночь каким-то чудом всё изменила, что внутри него всё наконец-то встало на свои места.

«Может быть, всё обошлось, — подумала я. — Может быть, я зря себя изводила. Может быть, это и правда хороший день...»

Я постояла ещё немного, потом всё-таки решилась.

— У тебя… — я запнулась, подбирая слова. — Случилось что-то хорошее?

Он посмотрел на меня так, словно только сейчас вспомнил о моём существовании.

— Да, — сказал он. В его взгляде сияла уверенность человека, у которого всё сложилось именно так, как он хотел.

И, прежде чем я успела что-то добавить, он протянул руку и бросил на стол листок.

Белый лист скользнул по столешнице и замер у самого края.

Сердце вдруг заколотилось так сильно, что мне пришлось сделать вдох, прежде чем подойти. Я взяла бумагу, развернула её, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Это был медицинский бланк.

Я пробежала глазами по тексту, не улавливая смысла, а потом перечитала медленно, слово за словом, пока взгляд не зацепился за самое главное.

Пол плода: мужской.
Патологий не выявлено.

У меня закружилась голова.

— Это… — я подняла на него глаза. — Это что?

— Сын, — ответил он торжественно и гордо. — Это мой сын!

Глава 6

Я ещё раз посмотрела на бумагу, не веря ни глазам, ни ушам своим.

Слова будто были написаны не чернилами, а чем-то едким — они жгли глаза, разъедали мысли. И я наконец поняла, что Ислам шёл к этому результату все эти месяцы, пока я приходила в себя после родов и выкармливала нашу малышку.

Он трудился над зачатием, пока я, как последняя идиотка, надеялась на что-то.

— Сын… — повторила я тихо.

— Наконец-то! — воскликнул муж. — Аллах велик!

— И как это… Каким же образом это произошло?

Ислам рассмеялся.

— Не заставляй меня напоминать тебе о том, откуда берутся дети! Неужели ты успела об этом позабыть за то время, пока я не касался тебя?

— Просто я не понимаю… Как это вообще возможно? Как ты это допустил? Связь до брака... Беременность до брака... Это же… Харам!

Муж усмехнулся и посмотрел на меня снисходительно. Так смотрят на человека, который всё ещё верит в правила, когда ты давным-давно живёшь по своим.

— Я признаю, что это мой грех перед Всевышним, — сказал он. — Но я бы никогда и ни за что не пошёл на такой важный шаг вслепую. Мне нужен был стопроцентный результат! Стопроцентные гарантии!

— Гарантии… чего?

— Что будет мальчик! Ты думаешь, что я бы просто взял кого-то второй женой? Кого-то, кто может оказаться больной, бесплодной? Кого-то, кто будет рожать мне девчонок?

— Ты… — я запнулась. — Ты хочешь сказать, что…

— Я бы никогда не женился снова, не зная наверняка. Я не собираюсь ещё раз выслушивать эти шуточки, ловить на себе эти взгляды, это сочувствие вперемешку с насмешкой. Мне нужен был наследник. И теперь он у меня точно будет.

— Но… Это же грех! — повторила я упрямо. — Ты сам учил меня, что…

Он махнул рукой, заставляя меня замолчать.

— Вот именно, что это я тебя всему учил. А тебе не стоит учить меня! Я просто не мог поступить иначе...

— А если бы там снова была девочка?

— Тогда никакой свадьбы бы не было, — ответил он спокойно. — Это же очевидно. Разве нет?

В этот момент что-то внутри меня окончательно сломалось. Я поняла, что всё это время жила рядом с человеком, который воспринимает женщин не как людей, а как функцию. Который говорит о наших детях, как о неудачных вложениях, которые он боится повторить. И для того, чтобы этого избежать, разрешает себе совершить грех…

— Ты должна быть благодарна, — сказал неожиданно Ислам. — У тебя есть большой дом, украшения, статус. Твои девочки никогда и ни в чём не будут нуждаться... У них есть и будет всё, что только можно пожелать.

Всё, но только не уважение и любовь родного отца… И я не чувствовала благодарности. Я смотрела на мужа и думала только об одном: он не видит во мне человека. И никогда не видел.

— А если я не соглашусь на это всё? — бросила я ему в лицо свою закипающую ярость. — Что тогда будет?

— Ты моя жена, Мадина! И ты никуда от меня не денешься. Ты должна!

— Вот именно, что я твоя жена! А она? Кто она такая? Что это за женщина, которая позволяет себе… — я запнулась, но всё-таки договорила, — спать с женатым мужчиной? Ты боишься насмешек из-за пола ребёнка, но не боишься брать в жёны такую женщину? Внебрачная связь, беременность до никаха…Тебе не будет стыдно перед семьей?

Я смотрела на него прямо, не отводя глаз. Во мне уже не было робости — только возмущение, густое и горячее, как кровь, прилившая к лицу.

— Ты сам говорил, — продолжила я, — что честь женщины — это всё. Что репутация женщины — это всё. А она? Ей, получается, всё можно?

— Для неё это не такой уж и грех, — ответил Ислам спокойно. — Она не мусульманка, у неё другое воспитание. Другие рамки. Но после того, как мы проведём все необходимые обряды, никто и слова не сможет сказать про неё! И всё будут относиться к ней с уважением. И ты будешь!

Эти слова были как пощечина. Как плевок в лицо. Как нож под сердце.

— С… с уважением? — переспросила я.

— Да, — он выпрямился. — Она заслуживает почёт и уважение хотя бы потому, что дала мне то, что ты не смогла! Наденем на неё платок. Проведём все необходимые церемонии. Всё будет как положено. Никто и слова не скажет.

Перед глазами потемнело, и я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.

Никто и слова не скажет.

А мне говорили! Всегда.

Что отец «неправильно» меня воспитал. Что я пришла к вере слишком поздно. Что во мне всегда будет что-то не то и не так. Всегда чего-то недостаточно…

А тут беременная до брака от женатого и — никаких проблем.

— Значит… — сказала я с отчаяньем в голосе. — Значит, всё это было зря?

Он нахмурился.

— О чём ты?

— Всё, — я шагнула к нему. — Всё, через что я прошла. Меня годами тыкали в то, что мне нужно стараться больше. Быть тише. Чище. Правильнее. А теперь ты говоришь мне уважать девку, которая легла под женатого и забеременела от него?!

Ислам резко встал. Стул с глухим звуком упал на пол.

Он шагнул ко мне так резко, что я отпрянула.

— Замолчи! — рявкнул он. — Ты переходишь все границы!

— Нет, Ислам! Это ты перешёл их!

Его лицо исказилось. Никогда ещё я не видела в нём такой ярости.

— Я всегда тебя баловал, жалел…— произнёс он еле слышно. — Братья говорили мне: зря. Говорили, что я слишком мягкий. Отец говорил мне, что это — слабость. Что я не воспитываю жену так, как положено.

У меня внутри всё похолодело.

— А я защищал тебя, — продолжил он вкрадчиво. — Говорил, что твой отец просто не успел привить тебе того, что следовало, а мать не могла… Говорил, что тебе нужно время. Но теперь я вижу, насколько же сильно я ошибался...

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то очень страшное.

— Вот к чему это привело! К твоей дерзости! Наглости! Хамству!

Его рука резко взметнулась вверх.

— Только попробуй, — сказала я тихо.

Глава 7

Я думала, что сейчас он меня ударит. Мысленно я уже была к этому готова — внутренне сжалась, ожидая боли, вспышки, толчка, который можно пережить, стиснув зубы.

Но то, что произошло потом, я не могла представить даже в самом страшном сне.

Он схватил меня.

Резко, грубо, так, что у меня вырвался короткий вскрик. Его пальцы впились в ткань моего платья, и прежде, чем я успела что-то сказать или сделать, оно с треском разорвалось, поддавшись его силе.

— Ты моя жена, — сказал он глухо. — И я напомню тебе и твоё место, и твои… Обязанности.

Я попыталась вырваться, но куда там — он был гораздо сильнее меня. У меня не получилось даже дёрнуться — Ислам крепко держал меня в тисках своих «объятий».

Сначала я не поверила, что он способен на такое — это было короткое, обманчивое мгновение, когда разум ещё цепляется за прошлое, за привычный образ, за память о человеке.

Но потом я увидела его глаза.

Они наливались кровью, как тёмное вино в прозрачном бокале. Взгляд стал тяжёлым, бешеным, лишённым всякого сомнения.

Я уже понимала, чего он от меня хочет, и от этого понимания меня охватил холодный, животный страх.

После тяжелейших родов тело всё ещё не восстановилось. Мысли о близости — любой — вызывали у меня не только стыд и смущение, но и панику, и ужас.

— Пожалуйста… — прошептала я еле слышно. — Я не могу. Мне больно. Ты же знаешь это...

Он усмехнулся.

— Я ждал достаточно! К тому же… Это твоя обязанность!

— Иди к той, которая с удовольствием выполнит эту обязанность вместо меня! Пусть она теперь удовлетворяет твои инстинкты!

— К ней я больше не притронусь, пока она не родит. Я не рискую тем, что действительно ценно. Сейчас она — хрустальный сосуд.

— А я?

Но и без его ответа было понятно, что в его голове всё уже расставлено по своим местам. Одна — сосуд. Другая — ресурс. Одна — величайшая ценность. Другая — та, которую можно использовать.

Я рванула к входной двери — не думая, не рассчитывая, просто подчиняясь единственному желанию: убежать как можно дальше от человека, который на моих глазах превращался в животного.

Мне показалось, что я почти успела.

Но в следующую секунду резкий рывок дёрнул меня назад — так внезапно, что в глазах вспыхнули искры. Он схватил меня за платок. Ткань натянулась на шее, передавила дыхание, и я захрипела.

Платок слетел с головы и остался у него в руке. Я даже не успела осознать этого — только почувствовала холод, словно с меня содрали не кусок ткани, а последнюю защиту.

Потом он схватил меня за волосы и потащил к лестнице.

Я вскрикнула — и тут же прикусив губу, потому что наверху спали дети. Мои девочки. Я думала об этом, как о своем единственном якоре.

Только бы не разбудить. Только бы не напугать.

— Ты виновата, — прошипел муж. — Ты во всём виновата сама… Как ты этого не понимаешь.

Я цеплялась за лестницу, за стену, за всё, что попадалось под руки, но каждая моя отчаянная попытка спастись лишь усиливал боль — он тянул сильнее, жёстче, будто хотел вырвать мне волосы.

— Ислам, пожалуйста… — я задыхалась от слёз и страха. — Остановись. Прошу тебя. Дети… Там дети спят…

— Замолчи, — сказал он глухо. — Ты сама до этого довела.

Слова тонули в воздухе. Он их не слышал. Или не хотел слышать.

В какой-то момент я поняла: он не остановится. Ни от слёз. Ни от просьб. Ни от упоминания детей. В нём было что-то каменное, чужое, страшное — как будто передо мной стоял не человек, а голая решимость доказать свою власть.

Он втолкнул меня в спальню и захлопнул дверь.

Я сползла на пол, дрожа всем телом, стыдливо прикрываясь разорванной тканью.

Последнее, о чём я подумала, прежде чем всё внутри оборвалось: если я останусь с ним — однажды он меня сломает. А мои дети вырастут в этом аду, с твердым пониманием о том, что так можно поступать... Что это — норма.

И эта мысль — ясная, страшная — стала первой искрой будущего побега.

Ислам подхватил меня и швырнул на кровать так, что воздух выбило из лёгких. Потом навис сверху — тяжёлый, чужой, с этим стеклянным, нечеловеческим взглядом, в котором я не узнавала собственного мужа.

В этот момент я перестала бороться. Я больше не кричала, не сопротивлялась. Не потому, что смирилась, а потому что до конца осознала свою беспомощность.

Я думала только о том, чтобы это быстрее закончилось, и чтобы дети не проснулись. Смотрела в потолок сквозь пелену слёз, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Последняя иллюзия. Последняя надежда на счастье.

Закончив, Ислам отстранился так резко, как будто всё, что происходило секунду назад, перестало иметь для него значение. Я услышала, как он тяжело выдохнул, поправил одежду. Этот звук — шуршание ткани, металлический щелчок пряжки — навечно врезался в мою память.

Он посмотрел на меня сверху вниз — в этом взгляде было удовлетворённое спокойствие человека, который взял своё и больше не обязан задерживаться.

— Приведи себя в порядок, — приказал он. — И запомни: так будет всегда, пока ты не научишься нормально себя вести.

Потом он просто развернулся и вышел.

Я осталась одна в смятой постели, с вырванными волосами, с разорванной одеждой и с ощущением, будто меня растоптали. Прижала ладонь ко рту и беззвучно зарыдала, захлёбываясь слезами, потому что не имела права кричать — ни сейчас, ни, как оказалось, никогда больше.

Слёзы текли беззвучно, одна за другой, и каждая была как маленькое прощание — с тем Исламом, которому я однажды безоговорочно поверила.

С тем, кто говорил со мной вполголоса, будто боялся спугнуть. Кто смотрел так, словно я была чем-то драгоценным и очень хрупким. Я вспомнила его руки — тогда они были тёплыми, осторожными, чуткими. Вспомнила, как он впервые коснулся меня, и сердце ударилось о рёбра так сильно, что перехватило дыхание.

Тогда он казался крепостью. Опорой. Мужчиной, за чьей спиной можно спрятаться от всего мира.

«Куда он исчез? — думала я с горечью. — В какой момент этот человек… умер?»

Теперь рядом был незнакомец. Чужой. Жестокий. С холодными глазами, в которых не было ни трепета, ни сомнений — только право и власть. Человек, для которого я перестала быть женщиной и стала функцией, обязанностью, телом.

И сколько бы я ни плакала, сколько бы ни цеплялась за воспоминания, вернуть его обратно было нельзя. «Того» Ислама, похоже, больше не существовало.

А значит, и «та» Мадина тоже должна была исчезнуть.

Глава 8

Подготовка к свадьбе началась сразу же — на следующий день. Если Ислам принимал какое-либо решение, оно не обсуждалось — оно исполнялось быстро и чётко.

— Нужно всё сделать в ближайшие недели, — отдал он приказ.

И дом наполнился движением. Телефон Ислама не умолкал: мероприятие должно было стать по-настоящему роскошным — совсем не как наша с ним довольно скромная свадьба. Старшие мужчины обсуждали условия, младшие выполняли поручения. Женщины выбирали наряды — для них это был всего лишь очередной повод выгулять свои брильянты.

Никто не говорил вслух, что невеста уже беременна, но об этом знали, кажется, вообще все. И делали вид, что всё идёт «как положено».

Нельзя было затягивать: никакого долгого сватовства, никаких месяцев ожидания. Главное — узаконить ребёнка. Всё остальное вторично.

Я наблюдала за этим со стороны, чувствуя себя прозрачной. Со мной почти не разговаривали, меня игнорировали. Даже смотрели сквозь меня.

И это было самым страшным. Меня будто аккуратно отодвинули в сторону, чтобы я не мешала.

Ислам ходил по дому воодушевленный, даже довольный. Он словно вернул себе утраченное равновесие, ту уверенность, которую, как мне казалось, он потерял после рождения второй дочери. Теперь у него был план. Был сын. Было будущее, в котором для меня не оставалось места, кроме отведённого.

Я всегда знала, что мужчина имеет право на вторую жену, если он может обеспечить её так же, как и первую. Ислам мог. У него было столько денег, что он мог взять и третью, и четвёртую. Но мне всегда казалось, если мужчина по-настоящему любит, то ни за что на свете не отодвинет женщину на второй план.

Ислам, видимо, меня уже не любил.

Каждый день, наблюдая за торопливой подготовкой, я умирала внутри. И мне даже не на кого было опереться. У меня не было никого и ничего на свете — ни одного плеча, к которому можно приклониться, ни одной двери, за которой можно укрыться. Ни имени, которое кто-то произнёс бы вслух в мою защиту.

А у Ислама была не просто семья — а крепко спаянный клан, где каждый был опорой, стеной, оружием.

Один из его братьев был главным врачом городской больницы, другой владел половиной коммерческих помещений в городе, третий занимал должность прокурора. Четвёртый — адвокат, знавший, как превратить любой проступок в недоразумение, а любую жертву — в виноватую.

Вместе они владели городом.

Пойти против этой машины — это глупость, без шанса на победу.

Я понимала это слишком хорошо.

Если бы я пожаловалась — меня бы пристыдили. Если бы попыталась уйти — меня бы вернули. Если бы я попыталась бежать…

Об этом даже думать бессмысленно. Без шансов.

Я ловила себя на том, что хожу по дому тише, чем раньше. Что стараюсь не попадаться на глаза, не задерживаться в общих комнатах, не слушать разговоры, в которых решалась моя судьба без моего участия. Я стала тенью — законной женой, чьё присутствие терпели, но чьё мнение больше не учитывали.

Дата уже была объявлена. Осталось обсудить детали и закрыть последние вопросы: подарки, наряды.

Я узнала об этом позже всех остальных — вечером, когда ко мне заглянула жена одного из братьев Ислама. Алия всегда была ко мне добрее и снисходительнее остальных. У неё тоже рождались девочки, но, в отличии от меня, здоровье позволяло ей рожать каждые два года, и её третьим ребёнком стал долгожданный мальчик. Она пришла проведать детей, спросить, как я себя чувствую. Мы долго говорила ни о чём, но главную тему игнорировать становилось всё трудней, словно гигантского слона в комнате.

А потом Алия достала телефон.

— Я сегодня видела её, — сказала она тихо и огляделась, словно в детской кто-то мог нас подслушивать. — В ресторане…

Я не спросила «кого». Мне не нужно было. Это было слишком очевидно.

И, прежде чем я успела сказать, что не хочу её видеть, она повернула ко мне экран.

Фотография была сделана украдкой, издалека. Плохой ракурс, неидеальный свет — но даже так было очевидно, что девушка очень красивая. И очень молодая.

Она сидела за столом, нарочито покорно опустив глаза с наклеенными ресницами.

— Тихая, — продолжала Алия, украдкой наблюдая за мной. — Вроде воспитанная. Старшим понравилась.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Чем дольше я всматривалась в фотографию, тем отчётливее видела то, что сначала ускользнуло от взгляда. Её лицо было слишком… совершенным. Скулы — явно не той формы, которую даёт природа. Губы — чрезмерно полные, яркие. Кожа — безупречная, как после бесконечных уколов и процедур. Это была красота, собранная по частям умелыми руками косметологов.

И платье. Скромное закрытое платье было покрыто стразами и блёстками так плотно, что резало глаза. Будто она сидела не за семейным столом, а под софитами. Даже платок — да, платок на ней уже был — не скрывал, а подчёркивал. Он был частью образа, аксессуаром, ещё одним элементом роскоши, а не знаком скромности.

Я вернула Алие телефон. Руки слегка дрожали, и я крепче прижала к себе Сафию.

— Она знает обо мне? — спросила я, не поднимая глаз.

— Конечно знает. Ты не переживай. Всё будет… как положено.

Как положено.

Эти слова всегда означали только одно: тебе придётся смириться.

— Мне она показалась неплохой девушкой, — продолжила говорить Алия. — Спокойной. Ты смотри, может вы даже сможете поладить…

— А ты… — я подняла на неё глаза. — Что бы ты сделала, если бы узнала, что твой Амир собирается взять вторую жену?

— Я? Зарезала бы! Обоих! — ответила она резко.

Я вздрогнула, а Алия, заметив мою реакцию, усмехнулась.

— Ну а если честно, — продолжила она уже тише, — сначала именно так и думаешь. В груди всё горит, руки трясутся, кажется, что если не сделаешь что-то прямо сейчас, то просто умрёшь.

Она немного помолчала.

— А потом проходит. Потому что ты смотришь по сторонам и понимаешь, где ты живёшь. В какой семье. С каким мужем. С какими законами…

Она посмотрела куда-то в сторону, пряча боль в глазах.

— Ты злишься. Плачешь. Ненавидишь всех. А потом… смиряешься. Потому что иначе — будет хуже. Для тебя. Для детей. Кому станет легче от того, что ты сойдёшь с ума от ревности? Проще смириться.

Это слово прозвучало так обыденно, будто речь шла о плохой погоде, к которой просто нужно привыкнуть.

— А как же любовь? — спросила я, сама не зная зачем.

Она посмотрела на меня с жалостью.

— Любовь — это роскошь, Мадина. Она хороша, когда не мешает порядку. А когда мешает — от неё избавляются первой.

Я опустила взгляд на Сафию, которая тихо сопела у меня на руках.

— Ты привыкнешь, — сказала Алия напоследок, направляясь к двери. — Все привыкают. Абсолютно все…

Но в этот момент я уже понимала: если я смирюсь — от меня ничего не останется. Я просто не могу смириться, чтобы не потерять самое дорогое, что у меня есть — саму себя.

Глава 9

Он вошёл очень тихо, но я кожей почувствовала его приближение ещё до того, как услышала шаги. Я кормила Сафию и старалась не думать ни о чём, кроме её тёплого дыхания. Эти минуты нашего полного единения были моим единственным спасением.