После развода. Держись подальше от меня!

6

Время до встречи с Кириллом проходит странно. Я почти не чувствую их, дни как бы идут и в тоже время их почти нет. Я работаю, отвечаю, хожу на совещания, что-то подписываю, но всё это будто происходит не со мной, а рядом. Как будто я всё время смотрю через стекло.

Я стараюсь не думать о ребёнке. Не потому что не хочу, а потому что стоит позволить себе одну мысль и дальше будет невозможно остановиться. Сейчас не время думать об этом.

Вот только тело не даёт забыть. Тошнота накрывает волнами, иногда без причины. Резкие запахи раздражают. Я ловлю себя на том, что автоматически прикрываю живот ладонью, будто там уже есть что защищать.

На работе, в обед, кто-то говорит между делом:

— Там муж ребёнка отсудил. У него бизнес, стабильный доход. А она… не потянула адвоката. Скотина!

— Ну а что ты хотела? Если она адвоката не потянула то как бы с ребенком справлялась? Там ведь совсем другие расходы.

Я делаю вид, что читаю письмо. Не реагирую. Слова не адресованы мне и все же они оседают у меня внутри.

На следующий день в переговорке обсуждают чужой кейс. Не мой. Не похожий.

— Сейчас суды часто становятся на сторону отца, если у него понятные деньги и структура, — бросает кто-то из мужчин. — Особенно если мать нестабильна.

— Ну а что? Сейчас полно баб, которые устроиться поудобней, а потом ребенком хотят оттяпать кусок побольше. А вот нехрен!

Я записываю цифры и только потом замечаю, что одну строку перечеркнула три раза подряд.

Нестабильна.

Слово застревает где-то внутри. Я думаю о хостеле, о студии, которую только что сняла, о том, что у меня новая работа, испытательный срок, суд впереди. Нестабильна — слишком удобное слово. В него можно упаковать что угодно.

С Еленой Сергеевной мы встречаемся за два дня до переговоров. Она говорит о документах, о тактике, о том, как Кирилл будет давить и торговаться, возможно, даже угрожать. Я слушаю внимательно, задаю вопросы, киваю.

В конце она закрывает папку и добавляет почти между прочим:

— Если он узнает о беременности до завершения процесса, это может стать для него рычагом.

Она не смотрит на меня. Не ждёт реакции. Говорит, как факт.

Я медленно киваю. Как будто мы обсуждаем чужую жизнь. Не мою.

Вечером я возвращаюсь в студию и долго стою у окна. У меня внутри появляется новое какое-то холодное чувство. Я представляю Кирилла, его спокойный голос, его уверенность и чувствую отвращение.

Он уже забрал у меня дом, деньги, почву под ногами.

Если он узнает о ребенке — он не отступит. Он найдёт формулировки, найдёт юристов, найдёт способ.

Я опускаюсь на край кровати и впервые за всё это время чувствую настоящую панику. Панику человека, который понял, что на кону не только он.

У меня нет времени. Совсем нет.

Перед встречей я почти не сплю. Собираюсь механически. Выбираю одежду без раздумий. Черный свитер, джинсы. Собираю волосы в неряшливый хвост.

До всего этого мне хотелось произвести впечатление на встречи, заявится сильной, уверенной, в платье с макияжем. А теперь я просто хочу, чтобы он держался от меня подальше.

Когда я выхожу из квартиры и закрываю дверь, внутри уже всё решено. Я ещё не знаю, как именно это произойдёт, но я точно знаю одно: эта встреча должна стать последней.

Переговорная находится на третьем этаже. Стеклянные стены, длинный стол, холодный свет.

Кирилл уже сидит. Расслабленный, уверенный. В дорогом пиджаке, который сидит на нём так, будто он в нём родился. Перед ним стакан воды и телефон, экраном вниз. Он не смотрит в мою сторону, когда я захожу.

Рядом с ним его юрист. Мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который давно не сомневается в исходах своих дел.

Я сажусь напротив. Рядом — Елена Сергеевна. Она кивает мне едва заметно, уголки ее губ чуть поддергиваются в уверенной улыбке. Этого достаточно.

— Ну что, — Кирилл первым нарушает тишину. — Давайте без затягиваний. Я человек занятой. У меня весь день расписан.

Он улыбается и бросает на меня презрительный взгляд.

Юристы начинают сразу. Без вступлений.

— Бизнес был зарегистрирован до брака, — говорит юрист Кирилла, листая документы. — Все ключевые активы оформлены на моего доверителя. Участие вашей клиентки не подтверждено юридически.

Елена Сергеевна спокойно кладёт перед ним папку.

— Рост стоимости бизнеса произошёл в период брака, — отвечает она. — Есть подтверждения фактического управления, переписка, договорённости с контрагентами. Мы это докажем. Также мы легко можем доказать, что Валерия принимала активное участие в развитие фирмы, что многие контракты заключила она и ее работа принесла большую выгоду фирме.

— Да, что она там делала? — злобно усмехается Кирилл. — Бегала с кофе и бумажки перекладывала!

Юрист Кирилла бросает на него резкий взгляд, останавливая его. Показывая, что тут его поле боя.

— Вы можете пытаться, — усмехается он. — Но практика…

— Практика бывает разной, — перебивает его Елена Сергеевна. — Особенно когда речь идёт о совместно нажитом.

Кирилл наклоняется вперёд, сцепляет пальцы.

— Лер, — говорит он впервые, глядя прямо на меня. — Давай без иллюзий. Ты понимаешь, что это всё — пустая трата времени.

Я не отвечаю. Даже не смотрю на него. Вообще за все время я ни разу не подняла глаза. Мне противно здесь находится. Грызться из-за имущества, стоя на руинах нашего брака. Для меня наши отношения были важнее всех денег мира.

— Ты же всегда была разумной, — продолжает он. — Зачем тебе этот цирк? Всё равно ничего не получишь.

— Моя клиентка получит то, что ей положено по закону, — спокойно говорит Елена Сергеевна.

Юрист Кирилла фыркает.

— Если суд решит, — подчёркивает он. — А суды сейчас, как вы знаете, не склонны…

— Давайте без оценочных суждений, — отрезает Елена Сергеевна.

Голоса накладываются друг на друга. Формулировки летят, как удары: «доля», «оценка», «период брака», «фактическое управление», «неподтверждённый вклад».

Я слышу всё, но будто издалека.

Кирилл бросает ещё одну фразу — колкую, рассчитанную на меня: — Ты же понимаешь, мы можем судиться годами, но к этому моменту от фирмы уже не останется и следа. Ты тратишь время!

Я медленно поднимаю голову. И впервые за всё время смотрю на него. Я не чувствую страха, сожаления, есть только пугающая пустота.

— Сколько? — спрашиваю я тихо.

Юристы замолкают.

Елена Сергеевна поворачивается ко мне.

— Что именно?

— Сколько это может длиться? — повторяю я. — Суд.

Она не тянет.

— От двух месяцев до полугода. Иногда дольше. — И добавляет чуть тише. — Мы ведь это обсуждали

Я киваю. Представляю календарь. Сроки. Живот, которое невозможно будет скрыть.
Взгляд Кирилла, в котором появится новый интерес. И самое странное что я ощущаю, что не хочу сохранять ни какую семью. Не хочу, чтобы он приближался ко мне. Не хочу его больше видеть, никогда в жизни! Я хочу, чтобы он исчез! Прямо сейчас! Навсегда!

Поднимаю голову и смотрю в глаза Кирилла. Он уверен в себе откинулся на спинку стула, пытается создать вид непринужденности, но я подмечаю, что его тело в напряжении.

— Мне ничего не нужно, — говорю я спокойно.

Все резко замолкают, взгляды направлены на меня. Кажется, все даже дышать перестали.

Елена Сергеевна резко поворачивается ко мне.

— Лера…

Я поднимаю руку, останавливая её.

— Я отказываюсь от претензий, — продолжаю я ровно. — От долей. От компенсаций. От всего.

Юрист Кирилла медленно улыбается. Кирилл сначала не понимает, неуверенно смотрит на своего юриста. А затем до него начинает доходить смысл моих слов и в его глазах вспыхивает удовлетворение.

— Вот и правильно, — говорит он. — Наконец-то ты…

Я резко встаю, упираюсь ладонями в стол и чуть наклоняюсь вперед.

— Подавись всем, — говорю я. И после короткой паузы добавляю: — И держись подальше от меня! Переходи на другую сторону дороги, если увидишь меня! — В комнате никто не двигается. Даже воздух будто перестаёт циркулировать. — Мы закончили, — беру сумку и выхожу из переговорной.

Елена Сергеевна вылетает следом за мной, хватает меня за локоть и разворачивает к себе.

— Лера, что ты творишь? Ты понимаешь, что у нас были хорошие шансы? Мы могли…

— Мне плевать на деньги, — цежу я с отвращением. — Пусть он подавится ими. У меня есть работа, какое-никакое жилье! Я справлюсь со всем! — мурашки пробегают по спине, я сглатываю потому что дальше говорить становится сложнее. Я прикладываю руку к плоскому животу. — Но я не хочу, чтобы мой ребенок участвовал в этой войне. Не хочу, чтобы он стал орудием ради горстки денег.

— Лера… — выдыхает Елена Сергеевна и качает головой.

— Не надо. Я так решила. Я заплачу вам как мы договаривались.

Она поджимает губы и через секунду улыбается.

— Ладно, Лер. Я наверно… понимаю твое решение, — она подбадривающе сжимает мое плечо. — Деньги теперь тебе пригодятся для ребенка.

Я не выдерживаю и обнимаю ее, на глазах выступают слезы. Елена Сергеевна сначала растеряна, но затем легонько похлопывает меня по спине.

— Ты справишься. Если вдруг тебе понадобится моя помощь, обращайся. Я всегда помогу. Иди домой, я закончу со всеми формальностями.

Я отхожу от Елены Сергеевны, вытираю выступившие слезы.

— Спасибо.

7

Пять лет спустя

Я выхожу из кабинета резко. Так, что первое желание — развернуться и хлопнуть дверью. Чтобы в его стерильном порядке что-нибудь дрогнуло.

Но я не хлопаю. Закрываю дверь медленно. Пальцы намеренно задерживаются на ручке — как будто я держу себя за горло и не даю сорваться.

Вот и всё. Вся наша коммуникация.

Я делаю шаг в сторону и выдыхаю через нос. Зло. Коротко. Внутри всё кипит.

Он опять это сделал, накинул задач, сдвинул сроки. Сказал «надо», как будто я не человек, а робот какой-то. Как буд-то у меня ни чего нет кроме работа, как у него!

— Это принципиально, Лера. Мне нужен результат, — ровно сказал Воронцов. — Или у вас есть что-то поважней работы?

Разумеется есть! Я же не живу на работе! У меня есть и другие обязанности, но ему это не понять. Устроил себе в офисе не кабинет, а гостиницу. Диван поставил большой, и спорт-зал организовал в соседнем кабинете, даже душ установил!

Нашего генерального ничего не интересует кроме работы! Он живет ей, дышит ей! И конечно же, считает что и все должна так же.

Снова перекинул на меня лишнее. Снова сдвинул сроки. Снова произнёс это своё спокойное «надо», от которого внутри всё сжимается.

Я злюсь. Не из-за количества задач. Из-за того, как он это делает. Холодно, расчётливо, без вариантов.

Он не давит напрямую — он ставит перед фактом. И ждёт, что ты примешь правила без возражений. А как возражать генеральному? Молча кивнула и пошла проклинать его!

А что хуже всего — я понимаю его. Я вижу логику, вижу ход мысли, вижу, почему именно так, а не иначе. И именно поэтому это бесит ещё сильнее. Я не могу сказать, что он ошибается.

Иду по коридору быстрым шагом, не останавливаясь, молюсь, что смогу дойти до своего кабинете и там выпустить всю злость. Если сейчас кто-то заговорит — я не гарантирую, что отвечу спокойно.

Сегодня снова задержусь. Это ясно уже сейчас.

В висках тянет, плечи напряжены. Пытаюсь успокоить себя.

Я справлюсь. Как всегда. Я справлюсь со всем!

Уже вижу свой кабинет, как слышу голос за спиной и цоканье каблуков.

— Лера. — Аня догоняет меня у поворота, почти врезается плечом и сразу тормозит, прищуриваясь. — У тебя прямо по походке видно, что ты опять была у него.

— У меня просто рабочий день, как и у всех вообще-то, — отвечаю я и не останавливаюсь.

— Нет-нет, — усмехается она и подстраивается под шаг. — У тебя лицо «Я убью Воронцова!». — Я молчу. — Пошли за кофе, а то мне страшно, что ты выплатишь свои планы в жизнь, — решает она за нас обеих.

Я останавливаюсь. Ладно, мне и правда надо выдохнуть. После получасового разговора с Воронцовым, надо хоть пять минут нармальной жизни, чтобы не начать убивать.

Мы сворачиваем к кофейной зоне. Там шумно, кто-то смеётся, кто-то обсуждает презентацию. Нормальная офисная жизнь. Та самая, в которой его имя звучит слишком часто.

— Он сегодня опять в темной рубашке, — вздыхает Аня, уже заправляя кофемашину. — Она так ему идет. Он в ней такой мрачный, загадочный.

— Аня.

— Нет, подожди, — не сдаётся она. — Ты понимаешь, что она делает с людьми? — Она поворачивается ко мне, глаза горят. — Эта рубашка сидит на нём так, будто она с ним договор подписала. На бицепсах — впритык. Ты идёшь за ним по коридору и буквально видишь, как его мышцы двигаются под темной тканью, когда он руку поднимает.

— Я шла не за ним, — сухо отвечаю я. — И ни чего там не видно.

— Ты вообще понимаешь, — продолжает Аня, понижая голос, будто делится чем-то почти неприличным, — что ему сорок?

— Понимаю, — сухо говорю я. — Он мне об этом не докладывал, но по задачам заметно. Что ему сорок, он одинок и ни чего не имеет кроме работы. Она ему и жена, и любовница, и ребенок.

— Я не про паспорт, — отмахивается она. — Я про то, как это выглядит. — Она наклоняется ближе: — Тёмные волосы, тёмные глаза. Ты никогда не понимаешь — он злится или просто думает. И эта небритость… — она выдыхает. — Не показная. Как будто у него нет времени на ерунду.

— Вот именно, — отзываюсь я и делаю глоток кофе. — У него нет времени ни на что, кроме работы.

Аня смеётся.

— А теперь добавь сюда рубашку. Рукава закатывает, когда злится или думает. И ты видишь руки. Крепкие. Не «качалка», а взрослый мужик, который знает, что делает со своим телом и своей жизнью. — Она вздыхает. — Вот бы мне к нему в кабинет, хоть бы пять минуточек наедине…

— Аня, — перебиваю я. — Я только что была с ним в кабинете.

— И?

— И это всё никак не помогает работать быстрее. Вот его мозг — это отдельная тема. А все что ты сейчас описываешь, это только для твоих фантазий, а не для работы!

— Фу какая ты! А какой запах от него… кофе, дорогой парфюм… И глаза, Лер. Ты вообще в курсе, какие у него глаза?

— В курсе, — перебиваю я. — Они смотрят сквозь людей и ищут где еще установить дедлайны.

Аня смеётся.

— Ну ты и убийца романтики. У него, между прочим, взгляд такой, что кажется — он всё видит. И тебя. И твои слабости.

Я смотрю на неё поверх кружки.

— Давление. Цифры. Сроки. Его спокойный голос, от которого хочется либо работать быстрее, либо выйти в окно. Вот что я вижу и чувствую рядом с ним. А если кому-то хочется фантазировать — пусть идёт к нему вместо меня. Я сегодня туда больше ни ногой.

Она фыркает, но всё равно улыбается. Я делаю глоток кофе. Медленно. Чувствую, как меня немного отпускает.

— Но когда он идёт по коридору, половина этажа готова уволиться, лишь бы он посмотрел на них

— Если хотят, чтобы он на них посмотрел, пусть работают лучше. Сколько не делай, он только фыркает на меня, и все больше накидывает задач.

Аня пожимает плечами.

— Ладно. Принято. Для тебя он — ходячий дедлайн. Выдохни уже. Ну все, ты пережила с ним встречу. У Воронцова встреча назначена через час, так что часа три он тебя дергать не будет.

Отличная новость. Ставлю кружку на стол и смотрю на часы.

— Мне пора. Если хочу уйти вовремя.

— Ты сегодня правда уйдёшь вовремя? — прищуривается Аня.

Я киваю.

— Вот сегодня меня ни чего не задержит!

Я возвращаюсь к столу с кружкой в руке и ощущением, будто кофе — это не напиток, а техническая поддержка организма. Экран уже горит. Письма, правки, таблицы, задачи, которые никуда не делись, пока я позволяла себе пять минут нормальной жизни.

Работа привычно забирает внимание, втягивает, сжимает реальность до конкретных цифр и сроков. Я почти перестаю злиться. Почти.

Через сорок минут приходит сообщение:

«Нужно уточнение по блоку поставщиков. Сегодня»

Сегодня. Конечно, сегодня. Всегда «Сегодня» или «Сейчас же».

Я смотрю на часы. Половина пятого.

Сегодня я обещала себе уйти вовремя.

Я отвечаю коротко:

«Хорошо. Будет готово к 17:30»

Работаю быстро, чётко, концентрированно. Вычеркиваю лишнее, собираю нужное, пересчитываю ещё раз, хотя понимаю — там всё правильно. Не потому что сомневаюсь, а потому что не имею права на ошибку.

Я ловлю себя на том, что машинально проверяю телефон, как будто он может сказать что-то новое. Не может. Там пусто. И это хорошо.

В пять тридцать я отправляю файл.

Секунда. Две. Ответ приходит почти сразу:

«Принято»

Я откидываюсь на спинку стула и впервые за день позволяю себе выдохнуть по-настоящему.

Получилось.

Я собираю вещи быстро, без лишних движений. Ни с кем не болтаю. Просто иду к выходу, пока Воронцов не успел придумать мне новую задачу.

Лифт. Первый этаж. Улица. Настроение сразу улучшается и все проблемы становятся мелкими, ведь теперь я иду к главному мужчине своей жизни — моему сыну!

8

Я сажусь в машину и закрываю дверь.

Конец лета, вечер теплый. Я завожу двигатель, бросаю сумку на соседнее сиденье и тянусь к телефону.

— Алло, — голос няни спокойный, с лёгким шумом улицы.

— Вы где?

— На площадке возле дома. Всё хорошо, не переживайте. Он на качелях, смеётся. Можете не торопиться.

Я улыбаюсь, хотя она этого не видит.

— Я уже еду. Буду минут через тридцать.

— Лера, правда, всё в порядке…

— Я скоро, — перебиваю мягко и сбрасываю вызов.

Мне всегда нужно быстрее. Даже когда всё под контролем. Даже когда мне говорят, что можно не спешить. Можно не спешить куда угодно, но только не к своему сыну.

Я трогаюсь с места. Светофор. Красный. Экран телефона загорается сразу, будто ждал.

Сообщение от Воронцова.

«Нужно доработать отчёт по поставщикам. Сегодня»

Я смотрю на экран несколько секунд. Молча.

Конечно, сегодня. Других дней, по его логике, не существует.

Пальцы набирают ответ автоматически:

«Хорошо. Утром отчет будет у вас»

Отправляю. Убираю телефон экраном вниз.

Я злюсь. Не из-за отчёта. Из-за того, что он до сих пор смотрит на меня так, будто у меня ничего не должно быть кроме работы.

Он всё ещё злится на меня за декрет. Я это чувствую. Не словами — объёмом задач, отсутствием любой скидки, этим холодным ожиданием, что я справлюсь. Как всегда.

Я ведь я можно сказать и не уходила в декрет, продолжала работать, на не полную ставку, удаленно, но всегда была на связи.

Конечно я продолжала работать не из-за любви к работе, это была вынужденная мера. Я понимала, что подставила людей, когда решила скрыть свою беременность до конца испытательного, но по-другому я не могу. Я хотела как-то сгладить свой уход в декрет. Да и деньги были нужны. У меня ведь ничего не было. Мне нужно было платить за квартиру, ребенку нужны вещи, памперсы, игрушки. Даже экономя на всем выжить на пособие невозможно.

Я не могла позволить себе «передохнуть». Помню как мне было тяжело. Ноутбук на кухне. Матвей в кроватке. Потом на руках. Потом я училась кормить одной рукой и печатать другой.

Созвоны — шёпотом. Письма — ночью. Отчёты — между кормлениями. До сих пор помню какой громкий щелчок мишки ночью.

Я была на связи всегда. Даже когда не спала по трое суток. Даже когда хотелось просто лечь и выключиться.

Я не рассказывала, как тяжело. Не просила о помощи или снисхождении. Потому что знала: стоит начать — и со мной будут говорить иначе. Меня перестанут принимать в серьёз и я могу лишится дополнительного дохода, а там… даже вспоминать не хочу.

Иногда, совсем поздно вечером, когда было совсем тяжело, я садилась на край кровати и чувствовала, как внутри всё сжимается. Хотелось просто поплакать. Коротко. Тихо. Без свидетелей.

Как маленькая. Только для себя.

Но я почти всегда говорила себе: потом, не сейчас, сейчас держись.

Я не сломалась. И не собираюсь.

Я сильнее сжимаю руль, сворачиваю во двор и сразу чувствую, как внутри начинает отпускать. Само. Без команды.

Паркуюсь, выхожу и иду быстрым шагом, уже не думая ни о работе, ни об отчётах, ни о Воронцове.

Площадка видна издалека. Шум, смех, обычный двор, обычный вечер.

И вдруг:

— МАМА!

Я вижу его сразу.

Он на качелях, смеётся так, будто в мире нет ничего страшного. Ноги болтаются в воздухе. Матвей оборачивается и срывается с места, даже не дожидаясь, пока качели остановятся. Бежит ко мне, спотыкаясь, размахивая руками.

Я приседаю, даже не задумываясь.

Он влетает в меня всем телом, обхватывает шею, прижимается так крепко, будто боялся, что я исчезну.

— Мамочка, ты пришла!

Я закрываю глаза. На секунду. Руки сами находят его спину. Сжимаю. Удерживаю.

В груди что-то оседает — резко и больно, как будто я слишком долго держала воздух и наконец позволила себе выдохнуть.

— Конечно, пришла, — шепчу я.

Он прижимается сильнее, утыкается мне в плечо, и мне вдруг хочется просто остаться так. Ничего не делать. Никуда не идти. Ни о чём не думать.

Быть здесь.

Я чувствую, как дрожат руки. Совсем чуть-чуть. Матвей этого не замечает. И хорошо.

— Ты работала? — говорит он спокойно.

— Да, — улыбаюсь я. — Зато теперь я вся твоя.

Он отстраняется, смотрит на меня серьёзно и кивает, будто мы только что о чём-то договорились.

Я снова прижимаю его к себе и понимаю ясно и остро: Я выдержу всё. Не буду спать. Буду работать ночами. Потому что всё это — не зря.

Я отстраняюсь и смотрю на него внимательнее.

Иногда я это замечаю. Разрез глаз. Линию бровей. Этот упрямый, чуть сосредоточенный взгляд.

Он похож на отца.

Не сильно. Не так, чтобы сразу бросалось в глаза. Но достаточно, чтобы иногда внутри что-то едва заметно ёкало.

Я не благодарна Кириллу за то, кем он был. За то, как ушёл. За то, что оставил меня без опоры.

Но я честна с собой: если бы не тот удар, я бы не стала такой. Я бы не рискнула. Не выдержала бы столько. Не выросла бы.

У меня есть работа, которую я заслужила. Квартира — пусть в ипотеку, но моя. Жизнь, выстроенная своими руками. Без чьей-нибудь помощи.

И самое главное — у меня есть сын.

Я сильная. Я знаю это. Я справилась.

Я поправляю ему футболку, провожу ладонью по плечу. Он поднимает на меня глаза и улыбается.

9

Утро начинается неправильно.

Не катастрофой — хуже. Мелкой спешкой, которая цепляется ко всему сразу.

Будильник я отключаю не с первого раза. Матвей сонный, лениво тянется, не сразу хочет вставать. В кухне заканчивается молоко, кроссовки стоят не на своём месте, рюкзак почему-то не там, где был вчера.

— Мам, мы опаздываем? — спрашивает он спокойно.

— Немного, — отвечаю я и завязываю ему шнурки быстрее, чем нужно. — Но мы справимся.

Мы почти всегда немного опаздываем. Это уже наш ритуал. Ничего критичного, но сегодня внутри неприятное ощущение — будто день заранее стоит на кривой.

Телефон вибрирует, когда я застёгиваю Матвею куртку. Сообщение из садика. Я открываю — и внутри сразу холодеет.

«Уважаемые родители! В связи с аварией на водоснабжении приём детей временно приостановлен. При необходимости вы можете забрать направление и перевести ребёнка в другой корпус».