Полная версия
На следующем уроке история у близнецов и подружек Таэты, а нам достается правописание. Переписываем с листа предложения и вставляем в них пропущенные буквы или запятые.
Из-за моей сегодняшней рассеянности делаю целых две описки. Начинаю паниковать – учитель наверняка снизит оценку. Как будто мне математики было мало, а тут еще и это! Почему я не могу ничего сделать нормально с первого раза? Почему я такая неумеха и неудачница? Надо постараться сосредоточиться.
Записываем правила, которые нужно будет выучить к следующему уроку, а также темы для сочинений. Мне достается «Мои любимые летние занятия», и это совсем не радует. Не думаю, что добью хотя бы до минимального объема в полстраницы.
После окончания занятий учитель выставляет всем оценки в дневник и просит меня подождать. Отпустив остальных, он протягивает мне книгу:
- Держите! Она о путешествии по пустыне. Можете вернуть, после того как дочитаете.
Прижимаю потрепанный томик к груди и восторженно произношу:
- Спасибо! Огромное спасибо!
Учитель улыбается, отчего в уголках его светло-голубых глаз появляются морщинки:
- Не за что. Идите.
Прячу сокровище в сумку и бегу догонять Йона, который, как обычно, не стал меня дожидаться и ушел вперед.
Поравнявшись с ним, радостно улыбаюсь:
- Он мне книгу дал, представляешь?! Про пустыню!
- И что? - кривится парень. – Дал и дал. Че радуешься? Можно подумать, что ты книг никогда раньше не видела.
- Я видела, но… Да ну тебя! Тебе хорошо – у вас дома целая библиотека есть. Сколько хочешь, столько и читай, а у меня…
- Вот и брала бы книги в моей библиотеке.
- Неудобно как-то. Мне кажется, что твои родители меня недолюбливают. Да и стесняюсь я.
- То есть, у него ты книги брать не стесняешься, а у меня – да?
- Но Йон… - беспомощно произношу я. – Чего ты завелся? Возьму я у тебя книгу. На выходных приду и возьму.
- Ладно, - благодушно кивает парень. – Договорились.
Когда доходим до тропинки, которая сворачивает вбок и огибает озеро на некотором расстоянии, нерешительно спрашиваю:
- А можно мы по тропинке обратно вернемся? Я понимаю, что так дольше и по дороге удобнее, но…
- Как хочешь, - прерывает мой невнятный лепет Йон. – Хочешь по тропинке – значит, по тропинке.
- Спасибо!
Тропинка узкая, отчего приходится идти, почти соприкасаясь плечами. Чувствую волнение и трепет. Слишком уж Йон близко – достаточно чуть протянуть руку, и смогу до него дотронуться. А если это случайно выйдет? Ох! И хочется, и страшно. После того как тропа расширяется, потихоньку увеличиваю дистанцию. Но стоит отдалиться на приемлемое для меня расстояние, Йон снова его сокращает. Хочется попросить отойти подальше, но не могу придумать, как бы объяснить почему. Сказать, что мое сердце начинает биться слишком часто и ладони потеют от переживаний? Не хочется, чтобы он посмеялся, поэтому терплю.
Интересно, какой будет его девушка? Наверняка высокой и стройной. Явно не такой мелкой, как я – в классе ниже меня только Ойт и Марика, а они гораздо младше. Хорошо Таэте – всего на полголовы ниже Йона, и благодаря этому кажется изящной. Не то, что я. Интересно, после шестнадцати можно вырасти, или я навсегда останусь коротышкой? Да и волосы у меня скучного черного цвета. Нет, чтобы как у Раины – пшеничные, или как у Сии - рыжие. Интересно, а можно их как-то перекрасить?
Парень, как обычно, вызывается проводить меня до дома. Я не возражаю – рада любой возможности побыть с ним подольше. А еще, когда мы заходим с ним вдвоем, чтобы забрать моих братьев, бабка язык не распускает. Сплошные плюсы.
Дома топлю печь, а сама сажусь за уроки. Когда огонь прогорает, засыпаю в чугунок крупу, заливаю ее водой и сдабриваю салом – к приходу родителей ужин будет готов.
Слышу мычание и бегом подхватываюсь отпирать ворота на скотный двор. Затем выхожу за забор высматривать нашу Марену. Пастух доводит животных лишь до улиц, где они обитают, а дальше только от хозяйки зависит: выйдет она вовремя встретить свою корову, или та добредет до конца улицы и утопает в неизвестном направлении. Марена неспешно доходит до ворот и заворачивает во двор. Запираю за ней и провожаю ее в загон.
Перемещаюсь с учебниками и тетрадками в спальню за небольшой стол, отведенный мне для уроков, чтобы поменьше попадать на глаза остальным.
Через пару часов слышу радостный голос матери:
- Рой, Дан! Вы ж мои хорошие! Как прошел ваш день?
Братья что-то лепечут в ответ, а я продолжаю заниматься уроками. Мать чем-то шебуршит и гремит на кухне, а затем выходит во двор. Наверное, пошла обиходить хозяйство.
Математика и история дались мне легко, а вот с сочинением «Мои любимые летние занятия», как я и предвидела, оказалось не все так просто. О том, что самое мое любимое занятие - смотреть, как Йон рисует, общаться с ним, вместе ходить в школу и сидеть рядом, я написать не могу. Нет, могу, конечно. Но не могу. Кроме этого я люблю читать. Но это не летнее занятие. Что еще?.. Пожалуй, все. Пытаюсь отыскать что-то еще. Чем я еще летом занимаюсь? Пропалываю огород и собираю все, что на нем вырастает. Не годится – одна из причин, почему я хочу жить в городе, заключается в отсутствии там огородов. А еще в наличии туалетов, которые находятся внутри дома, и не нужно переживать, как успеть добежать. А еще там горячая вода есть. Из крана на кухне, а не как у нас - добытая из колодца и нагретая в печи. Что-то я отвлеклась…
Внезапно меня осеняет! Я ведь не обязана писать правду. Можно просто предположить, что бы могло подойти, и написать про это. Тогда напишу про купание, любование цветами и травами, собирание ягод и грибов. Наверное, если бы меня не ругали за недостаточно полную корзину, я бы тоже любила собирать ягоды и грибы. Хотя, с другой стороны, это все же неплохая возможность улизнуть из дома, так же как и рыбалка. Хотя к озеру мне пока лучше, наверное, не приближаться… Не о том думаю. Рыбалку тоже добавлю.
В результате к моменту, когда домой возвращается отчим, а мать накрывает стол и зовет всех ужинать, сочинение готово.
Мы ждем, пока усядутся близнецы и отчим отправит в рот первую ложку, а потом приступаем к еде. Мать рассказывает мужу сплетни о девушке из соседней деревни, а он делает вид, что слушает. Хотя мне кажется, что слушатели ей и не особо нужны – важнее возможность поделиться новостью. В очередной раз недоумеваю, почему ее так волнуют люди, которых она, может, пару раз всего и видела. Пытаюсь понять, но не получается.
После ужина расходимся по своим делам: мать садится взбивать масло, отец отправляется во двор подлатать дыру в заборе, братья – играть в догонялки, а я возвращаюсь к урокам. Вроде бы все сделала, но все-таки не мешает повторить то, что задавали на завтра – этикет и сказания о Богах.
Когда повторять больше нечего, сажусь на кровать и, прикрыв книгу тетрадкой, знакомлюсь с историей про пустыню - если мама поймет, что я сейчас занята не учебой, заставит делать что-то по дому, а мне бы этого очень не хотелось.
Услышав, что близнецы вернулись с улицы, поспешно прячу книгу в сумку – если увидят, то обязательно донесут матери.
Перед сном думаю о том, что где-то там есть другие города и страны, а я всего-то и видела что нашу деревню, пару соседних и небольшой городок, в который меня дважды брал с собой Йон – ему моя мать отказать не смеет, все-таки именно его отец обеспечивает нашу семью работой. Не хочу повторять путь моей матери. Быстрей бы закончить школу и уехать в город!
Потом мои мысли соскальзывают на то, что последние дни со мной происходят очень странные вещи. Сперва это пробуждение на кладбище, потом страшные голоса. Есть ли шанс, что все закончится так же внезапно, как и началось? Может, я просто заболела или навроде того, а завтра проснусь, и все останется всего лишь странным сном? Очень хочется верить, что да.
Глава 2
Утром подхватываюсь еще до будильника. Всю ночь мне снилось, будто хожу по кладбищу и пытаюсь что-то там найти, так что первым делом осматриваю свои ноги. Облегченно выдыхаю – чистые. На этот раз это был всего лишь сон.
Мать с отчимом собираются на работу – слышу, как они ходят по кухне и негромко переговариваются. Пересекаться с ними жЕления нет, так что выуживаю из сумки книгу и тихонько погружаюсь в чтение. Автор уже успел рассказать о том, что будет путешествовать с караваном и каким образом этот караван нашел, а теперь он приступает к закупке припасов в дорогу. Хорошо, когда есть деньги – если появляется желание побывать в пустыне, просто берешь и делаешь это.
После того, как родители уходят, немного выжидаю и бегу в туалет. А потом решаю, что раз уж я проснулась раньше будильника, значит, ничего плохого не случится, если использую это время для собственного удовольствия и немного почитаю.
Когда будильник все-таки звенит, с сожалением прячу книгу в сумку и натягиваю платье. Снова повторяется то же самое, что и каждое утро - бегу в хлев доить корову, кормлю собаку, выгоняю корову к стаду и возвращаюсь в дом, где растапливаю печь и убираюсь. Кормлю свинью, затем кур. Заношу яйца в дом, а потом четыре из них перекладываю в миску и иду к бабе Мане.
Когда подхожу к ее калитке, меня прошибает – я же вчера в этом доме слышала голос. А вдруг он и сегодня там будет? Покрываюсь мурашками. На то, чтобы открыть щеколду и зайти во двор, требуется собрать все свое мужество. Каждый следующий шаг дается с трудом и все во мне этому противится.
Помощь приходит с неожиданной стороны в виде козы – пользуясь моей невнимательностью, она подкрадывается с тыла, издает радостное блеяние и начинает нестись наперерез. Это придает мне как решительности, так и живости. Сама не замечаю, как захлопываю за собой дверь сенцев.
Проверяю яйца – все целы. Видимо, сказывается трехлетний опыт взаимодействия с этим пакостным животным – что бы я ни делала, но тарелку буду держать максимально осторожно. Перевожу дыхание, стучусь и вхожу внутрь дома.
Поздоровавшись с бабой Маней, ставлю яйца на стол. Выслушиваю ее благодарность и уже поворачиваюсь уходить, как снова слышу мужской голос: «Достань! Достань его! Он тут!». Вздрагиваю, страх накрывает такой сильной волной, что бросаюсь прочь почти ничего не соображая, и последующие события проходят словно мимо моего сознания.
Вот я выскакиваю во двор, где замечаю неподалеку радостную козу. Вот она кидается на меня с воинственным кличем. Резко делаю делаю шаг в сторону, пропуская животину в незакрытые сенцы и запираю там. Вот я, примчавшись почти бегом домой, закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной.
Меня пронизывает страх. Сердце судорожно пульсирует где-то в горле, и кажется, будто еще немного и оно, не выдержав нагрузки, прекратит биться. Становится зябко. Обхватываю себя дрожащими руками в попытке согреться. Это не помогает. Появляется ком в горле, который мешает полностью вдохнуть. Чувствую, как мне перестает хватать воздуха. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол. Начинает казаться, будто на этом все и закончится. Что прямо здесь и сейчас я умру…
Внезапно из нашей общей спальни выходит Рой, который просит:
– Отойди! Я в туалет хочу!
Это заставляет меня сделать над собой усилие и подняться.
Подхожу к умывальнику, набираю в ладони холодной воды и умываюсь.
Но прийти в себя помогает даже не это, а чувство, что я не могу определить, сколько времени провела, сидя на полу. Иду в спальню и проверяю. К моему облегчению, если я потороплюсь, то все еще могу не опоздать. Бужу Дана, помогаю ему одеться, чтобы было побыстрее, и отправляю в туалет.
Жарить что-либо времени нет, так что перемешиваю творог с малиновым вареньем, раскладываю по тарелкам, добавляю по ломтю хлеба и стакану молока, и мы завтракаем. Думаю о том, что, видимо, схожу с ума. Я снова услышала этот голос! Снова! Баба Маня хоть и стара, но слух у нее отменный – оба раза бы отреагировала, если бы слышала то же, что и я. Да и спрятать мужчину в комнате негде. К тому же, в деревне невозможно никого утаить, здесь сплетни - любимое развлечение, поэтому все шпионят за всеми! Если бы приехал кто-то новый, мать бы нам уже все уши об этом прожужжала.
Почему это со мной происходит? За что? Чем я это заслужила? Может, именно так и сходят с ума?
Йон уже дожидается на улице. Мы отводим мальчишек к их бабке и отправляемся в школу. Парень пытается меня растормошить, но у него не получается. В конце концов, он оставляет меня в покое.
Когда подходим к тропинке, по которой можно обойти озеро, нерешительно прошу:
- Может, пойдем сюдой?
- Еще роса не спала… - начинает произносить Йон, но потом всматривается в мое лицо и бодро заканчивает: - Хочешь по тропинке – пойдем по тропинке.
- Спасибо, - слабо улыбаюсь я.
- Я вижу, что с тобой что-то происходит. Хочу, чтобы ты знала, я всегда готов тебя выслушать и всегда буду на твоей стороне. Ты ведь это знаешь?
- Конечно, знаю.
- Хорошо. Как только будешь готова мне все рассказать…
- Спасибо, Йон, - перебиваю я.
Он пожимает плечами и больше ничего не произносит.
Весь путь до школы пытаюсь припомнить, встречала ли я описание странностей, похожих на мои, где-то раньше, но память буксует. Жаль, что наша школьная библиотека состоит всего из одного небольшого стеллажа, на котором лишь учебники, несколько сборников сказок и автобиографии значимых для истории персон. Может, в библиотеке дома у Йона найдется что-то нужное? Но раньше выходных туда попасть не получится – если не заберу вовремя близнецов, бабка нажалуется матери, и мне влетит.
После первого урока к Йону подходит Таэта и важно произносит:
- Мои родители организуют в субботу посиделки – накроют нам стол в саду. Соберемся с ребятами и пообщаемся, песни попоем, страшилки порассказываем. Пойдешь?
- А ты всех приглашаешь или только меня? – интересуется Йон.
Таэта бросает на меня злобный взгляд и сквозь зубы цедит:
- Всех.
- Ты пойдешь? – поворачивается ко мне Йон.
Мысли начинают лихорадочно метаться. Предложение очень заманчивое – после каждых посиделок еще недели две обсуждают, что интересного на них произошло. Очень бы хотелось пойти… но мать меня еще ни разу не отпускала. А вдруг в этот раз она наконец-то отпустит? Хотелось бы, но это маловероятно. А если я сейчас скажу, что не приду, а мать все-таки разрешит?
- Лия? – прерывает мои размышления Йон.
- Я пока не знаю. Может и пойду.
- Тогда я тоже пока не знаю, - Йон обаятельно улыбается Таэте, отчего щеки той слегка краснеют.
- Буду ждать, - быстро произносит она и возвращается на свое место.
Во время занятий размышляю о том, что было бы разумно показаться лекарю или хотя бы травнику. Но ближайшие живут в городе, и если травник еще может посмотреть бесплатно, лекарь так добр не будет. Мать на него денег явно не даст, да и вообще, лучше ей ничего не рассказывать – чего доброго действительно отправит в приют, а мне всего год дотерпеть осталось, и я смогу уехать из дома уже как молодой взрослый.
Но даже если каким-то образом раздобуду денег, все равно остается вопрос, как добраться до города.
Один из работников поместья отца Йона в выходные возит туда молоко, масло, сметану и прочие молочные продукты, но он берет с собой всего пару человек, и у него на несколько недель вперед расписана очередь. К тому же, он наверняка спросит, зачем мне туда нужно. Про травника я ему рассказать не смогу – если узнает, попрется вместе со мной, чтобы потом было о чем посплетничать. А если совру, что нужно что-то купить, он расскажет об этом матери, и у нее наверняка появятся ко мне неприятные вопросы. Можно, конечно, до тракта дойти пешком, а потом надеяться, что кто-то подвезет, но это плохой план – местность у нас не особенно оживленная, так что можно никого и не встретить, а караванщики незнакомцев на дороге не подбирают из опасения, что те засланы бандитами.
А что если травник скажет, что я действительно сошла с ума? Наверняка, чтобы вылечить такое, нужно много денег. Может, я смогу их заработать, если после окончания школы устроюсь на работу? Гораздо вероятнее, что просто закончу так же, как те слабоумные и бродяги, которые просят милостыню и спят под заборами. Не уверена, что получится долго скрывать свое состояние. Или получится?
Возвращаемся из школы снова по тропинке. Жду, что Йон возобновит расспросы, но он этого не делает, хоть и выглядит задумчивым.
Мать сегодня вернулась пораньше, и когда мы с детьми открываем дверь, нас встречают аппетитные запахи. Чувствую облегчение оттого, что можно сегодня не готовить и пораньше сесть за уроки.
Мать радостно приветствует близнецов, расспрашивает их, чем они сегодня занимались, и обещает налепить к вечеру пирожков с вареньем. Мелкие этому очень рады – такая вкуснятина бывает у нас не часто.
Кажется, будто у матери сегодня очень хорошее настроение, поэтому посомневавшись, все-таки решаюсь подойти к ней и задать вопрос:
- Мам, у Таэты в субботу будут посиделки. Можно мне пойти?
Ее глаза вспыхивают:
- Какие еще посиделки?! Ты еще слишком мала для этого!
- Но… - едва слово вылетает, понимаю, что только что совершила серьезную ошибку.
Оказываюсь права - мать переходит на крик:
- Никаких но! Еще не хватало, чтобы ты по парням шастать начала в твоем-то возрасте! Оглянуться не успею, как уже в подоле принесешь! Нет уж! Вот вырастешь, в свой дом жить уйдешь, и делай что хочешь! А пока ты тут – не бывать этому! Никакого разврата под моей крышей! Ишь чего удумала, дрянь! – она откидывает крышку одного из сундуков и швыряет в меня несколько носков. - Если так много свободного времени, возьми вон носки лучше заштопай! И угораздили меня Боги такую лентяйку родить! Все бы тебе веселиться!
Она продолжает свою речь, а я смирно стою и смотрю в пол, чтобы не показать, насколько же меня злят ее слова. Стараюсь пропускать их мимо ушей, но не всегда получается. Молчу, наученная горьким опытом – стоит сказать хоть слово поперек, можно не только затрещину схлопотать, но и орать мать будет гораздо дольше.
Молчу, хотя хочется ей ответить, что я вовсе не лентяйка – и учусь хорошо, и по дому помогаю. Хочется ей ответить, что не просила меня рожать, и не виновата в том, что она это сделала. Что если она не хотела меня растить, нужно было после смерти бабушки сдать в приют, а не забирать к себе. Мне кажется, что единственная причина, по которой мать меня не отдала – побоялась осуждения знакомых. Если то, что она меня оставила у бабушки, начав жить с новым мужем, еще как-то могли принять, приют точно бы не одобрили.
Было время, когда я размышляла, где мне будет лучше – здесь или в приюте. Тяжело жить в семье, в которой чувствуешь себя лишней никому не нужной обузой. В приюте я бы понимала, почему меня никто не любит, а тут...
От того, чтобы все-таки попроситься в приют, меня остановили слухи о том, будто там каждый сам за себя и часто бьют более слабых. Да и сложно решиться изменить что-то пусть и плохое, но привычное, на полную неизвестность. Но, наверное, даже не это перевесило чашу весов - учитель закончил с высокими баллами столичную Академию и прозябает в нашей дыре только благодаря деньгам отца Йона, а вот как будет с обучением в приюте - большой вопрос. Конечно, лучше было бы не полагаться на слухи, а поговорить с кем-то, кто там был, но в ближайших деревнях таких нет, а как найти иначе, я не знаю. Может, и правда, мне бы там лучше было, и зря я на это не решилась? Теперь уже поздно узнавать.
Мать, наконец, заканчивает свой монолог и приказывает:
- Марш к себе! И чтобы носки до завтра были заштопаны!
Молча собираю носки с пола и ухожу в комнату. Достаю из прикроватной тумбочки иголку с ниткой и принимаюсь за работу. Если она сказала, что все должно быть сделано сегодня, лучше так и поступить, иначе мне снова придется выслушивать ее крики. К тому же, лучше это сделать сейчас, пока еще света хватает.
Штопаю и чувствую, как к глазам начинают подступать слезы, а обида шевелится с новой силой.
Я ведь не просила о многом – всего лишь разрешить один вечер повеселиться. Но даже этого мне нельзя.
По щеке скатывается слезинка и это отрезвляет – жалость к себе бессмысленна. Если всякая ерунда начала приходить в голову, лучше заняться чем-то более полезным – например, вызубрить правила правописания или даты по истории. Останавливаюсь на последнем. Кладу тетрадку рядом с собой так, чтобы ее видеть, и начинаю совмещать полезное с полезным.
К моменту, как мать зовет ужинать, остается заштопать только один носок.
Ждем, пока отчим съест первую ложку, а потом приступаем к еде.
К этому времени мать вновь вернулась в благодушное настроение и во время ужина она выглядит очень оживленной: расспрашивает детей, чем их кормит бабушка; рассказывает, что одна из коров захромала и прочую ерунду. Отчим важно кивает и иногда вставляет короткие реплики, дети ведут себя эмоционально и сыплют вопросами, а я молчу.
Мне кажется, что сейчас нахожусь здесь, но в то же время меня словно нет. Ко мне никто не обращается, на меня никто не смотрит. Словно я невидимая. Иногда хочется перевернуть тарелку, опрокинуть стул, издать какой-то громкий звук. Хочется, но никогда не осмелюсь – не тянет лишний раз видеть неприязнь и выслушивать ругань.
Думаю о том, почему к близнецам она хорошо относится, а ко мне – нет. Что со мной не так? Чем я это заслужила? Можно бы было подумать, что я не ее ребенок, но бабушка рассказывала слишком часто о том, как мать мной забеременела и как пыталась оставить на пороге дома отца на второй день после моего рождения, и если бы не бабушка – оставила бы. Такое нарочно не придумаешь.
Доедаю и тихонько ухожу из-за стола – мне еще штопку закончить нужно, а потом уроки сделать.
Беру в руки шитье и чувствую, что глаза снова на мокром месте. Что-то я сегодня совсем расклеилась – давно со мной такого не было. Думала, что все уже давно отболело, но…
Внезапно слышу тихое: «Ты хорошая девочка. Не грусти. Не слушай ее – она это не со зла».
Слезы мгновенно высыхают. Страх сковывает так сильно, что не могу заставить себя пошевелиться. Тревожно прислушиваюсь – не раздастся ли голос снова? По прошествии нескольких минут начинаю успокаивать себя тем, что мне послышалось. Что не было ничего. Показалось. Это, как ни странно, помогает. Постепенно оцепенение проходит, и я возвращаюсь к штопке. Очень хочется, чтобы весь этот день оказался всего лишь страшным кошмаром. Жаль, что это невозможно.
Сон сегодня не идет. Размышляю, как бы мне заработать денег. Иногда к нам в деревню заезжают скупщики за грибами, ягодами, теплыми носками, резными деревянными ложками, дарами сада и огорода, но мне нечего им предложить.
Если я продам что-то из нашего огорода, мать это, мягко говоря, не одобрит.
Чтобы вязать, нужны нитки, а их у меня нет. Те, что остались после бабушки, я уже давно использовала, а новые мне никто не купит – мать сама вязать не умеет, а носками, шапками, шарфами и прочими варежками нас снабжает мать отчима.
Могла бы насобирать грибов, но где бы я их хранила? Если в нашем погребе, то мать сперва наорет за то, что я не рассказала, а потом начнет расспрашивать. Если признаться, что на продажу, она начнет выпытывать, зачем это мне деньги, а признаться ей я не смогу.
А вдруг я теперь постоянно буду слышать голоса? Что если это продолжиться и дальше? Смогу ли я продержаться еще год? Они вроде мне вреда никакого не чинят, но есть в них что-то настолько жуткое, что волосы встают дыбом и невозможно не бояться. Не уверена, что получится контролировать страх.
Пока единственное перспективное направление – попробовать все-таки в выходные попасть в библиотеку родителей Йона. Насколько я помню, там очень много книг. Неужели хотя бы в одной не смогу найти что-то про свой случай?.. Так не люблю туда ходить! Кажется, будто все – начиная от матери Йона и заканчивая служанками – смотрят на меня так, словно я какое-то гадкое насекомое, которому тут не место. Но я сейчас не в той ситуации, чтобы привередничать – как-нибудь перетерплю.
