Полная версия
Глава 1
В комнате темно настолько, что невозможно рассмотреть трещины в стенах или облупившуюся краску на потолке, но я знаю, что они там есть. Можно было бы представить, что я осталась в этом мире в одиночестве или вовсе нахожусь в безвременье, но тишину нарушает посапывание младших братьев, с которыми я делю комнату.
Засыпать страшно. Что если я ночью снова проснусь на кладбище, как случилось вчера? Повезло, что это произошло до первых петухов, и я смогла незамеченной пробраться домой огородами. А если бы уже наступило утро?.. Лучше об этом не думать. Может, это случайность, которая больше не повторится? Очень хочется на это надеяться, но что-то мне подсказывает… Лучше об этом не думать!
Может быть, попробовать и вовсе не спать? Смогу ли я? Если засну на уроке, станет только хуже – учитель хоть и добрый, но не до такой степени - наверняка напишет замечание в дневник, и мне потом влетит.
И спать страшно, и не спать страшно. Похоже, правильного решения просто нет.
Как бы мне хотелось, чтобы прошлая ночь оказалась лишь дурным сном…
Просыпаюсь от противного дребезжания. Резко сажусь на кровати и какое-то время пытаюсь вынырнуть из липкого кошмара, в котором я от кого-то убегала, но каждый раз этот кто-то находил меня, и мне снова приходилось улепетывать. А потом все повторялось снова. Наконец до меня доходит, что противный звук издает мой будильник. Выключаю его и тревожно осматриваю ноги. К моему облегчению, они чистые. Может быть, тот случай действительно больше не повторится, и я зря волнуюсь?
Натягиваю на себя платье, заплетаю косу и отправляюсь на кухню. Родители уже ушли на работу, а значит, я снова осталась за старшую.
Первым делом бегу справить нужду в деревянное строение за сараем, после этого скоренько умываюсь и бегом в хлев доить корову. Точного времени, когда пастух начнет собирать скотину на выпас, нет, так что на всякий случай лучше закончить пораньше.
Как в воду глядела – стоит отнести ведро с молоком в сенцы, раздается звук пастушьего рога. Выгоняю Марену из сарая на скотный двор и выглядываю на улицу. Уже пора? Или еще нет? Дожидаюсь, пока соседка выгонит свою корову, и только после этого выпроваживаю Марену. Теперь можно немного выдохнуть – самой главной заботой меньше.
Возвращаюсь в дом. Растапливаю печь, а затем скоренько убираю разбросанные вещи. Объедки со стола отправляю в миску для собаки, мою гору грязной посуды, протираю стол и подметаю. Критически осматриваю комнату – вроде все чисто, и матери на этот раз не к чему будет придраться. Наверное. Очень на это надеюсь. Хотя, если она захочет поорать, повод все равно отыщет.
В коридоре обнаруживаю чугунок с едой для свиней и жмых для кур. Сперва кормлю свинью, а после, вернув пустой чугунок в коридор, иду в курятник. Высыпаю курам корм, а в освободившуюся миску собираю яйца, некоторые из которых еще теплые.
Дома проверяю время – десяток минут до того момента, когда нужно разбудить детей, еще есть, поэтому перекладываю в тарелку четыре яйца и иду с ними к вдове бабе Мане, дом которой находится в паре минут ходьбы от нашего. Ее старший сын три года назад погиб, вот и осталась она одна. Каждый помогает, чем может – моя мать вот яйца просила ей каждое утро относить, а отчим дровами иногда делится.
У калитки останавливаюсь и опасливо прислушиваюсь. Вроде бы тихо. Осторожно поднимаю щеколду, приоткрываю калитку и заглядываю во двор. Вреднючей козы, которая любит подкрадываться и втыкать рога в самые чувствительные места, в обозримом пространстве нет, но по своему опыту знаю – расслабляться рано. Стремительно прохожу во двор, практически бегом преодолеваю расстояние до входной двери, распахиваю ее и шмыгаю в сенцы.
Облегченно выдыхаю, даю себе пару мгновений отдышаться, а затем стучу и захожу в небольшую комнату, всю обстановку которой составляют огромная печь, кровать с резным деревянным изголовьем, стол в окружении четырех табуретов, сундук и небольшой буфет с расставленной в нем посудой.
Баба Маня выходит мне навстречу. Приветливо улыбаюсь подслеповато щурящейся старушке:
- Я вам яиц принесла.
- Спасибо, доченька!
Перекладываю яйца в тарелку из буфета и внезапно слышу, словно мужской голос громко и четко произносит: «Тут он! Он тут! Тут!» Осматриваюсь, ища глазами гостя, с которым не поздоровалась, и улыбка сползает с моего лица – в доме всего одна комната и кроме нас с бабой Маней в ней никого нет.
Кто это? Кто? От страха покрываюсь мурашками. Может быть, мне показалось? Скомкано прощаюсь и спешу покинуть дом, но в спину мне вновь доносится напористое: «Да тут же он!». Волосы встают дыбом, воздух словно густеет и веет такой жутью, что все-таки срываюсь на бег. Останавливаюсь, только закрыв за собой дверь в комнату, которую делю с братьями. Захлебываясь рваным дыханием, чувствую, как бешено колотится в груди сердце.
Через какое-то время мой взгляд падает на часы и прежний страх вытесняется новым – если не потороплюсь, наверняка опоздаю, а значит, нарвусь на лекцию от матери. Снова начнет орать, что я лентяйка и дармоедка. А если сильно разозлится, мне и перепасть может.
Бужу братьев, выдаю им одежду с наказом одеваться, а сама иду на кухню. Разбиваю на сковороду шесть яиц и, пока они жарятся, скоренько разливаю молоко по стаканам. Отрезаю по ломтю хлеба и раскладываю вилки. К моменту, как братья успевают одеться и посетить туалет, яичница уже разложена по тарелкам, и мы можем приступить к завтраку.
Стремительно уминаю свою порцию и, дожевывая последний кусок, быстренько отрезаю себе сыр с хлебом, чтобы было чем перекусить в школе, и кладу его в сумку. После завтрака поспешно мою посуду и протираю столешницу, а затем выпроваживаю детей на улицу и закрываю за нами дверь на замок, ключ от которого прячу под одним из чугунков, на случай если кто-то из родителей вернется домой пораньше.
На улице уже дожидается Йон. Увидев меня он так лучезарно улыбается, что я сразу же забываю о своих тревогах и волнениях. Улыбаюсь в ответ:
- Привет! Вечно ты за мной заходишь, хотя должно быть наоборот.
- Кто же виноват, что ты такая копуша, - смеется он.
Притворно хмурюсь, но потом все-таки не могу сдержать смех. Йон всегда на меня так действует. Знаю, что он обзывается не всерьез, поэтому и не могу обижаться. Иногда я благодарю Богов за то, что он есть в моей жизни, иначе было бы совсем невыносимо.
Бабка моих братьев при виде меня строит недовольную мину, но как только до нее добегают мальчишки, ее лицо чудесным образом преображается и становится почти милым. Она так и не смогла окончательно принять то, что ее сын женился на женщине с ребенком. И меня не смогла принять тоже. С появлением близнецов ее неприязнь к матери несколько утихла, а вот ко мне - нет. При посторонних она еще сдерживается, но наедине иначе как выродком не называет.
Стоит нам отойти от дома бабки, Йон обеспокоенно произносит:
- Ты сегодня как-то неважно выглядишь. Болезнь вернулась?
Качаю головой:
- Нет. Просто плохо спала.
- Что-то случилось?
Определенно случилось. Но если я расскажу ему о том, что очнулась ночью на кладбище, а потом слышала странный голос, не подумает ли он, что я выдумываю? Лучше не рисковать:
- Ничего.
- Не хочешь об этом говорить?
Вздыхаю – слишком уж хорошо он меня знает:
- Не хочу.
- Мать снова на тебя орала?
Тушуюсь. Мои отношения с матерью - это не то, что бы мне хотелось обсуждать.
- Давай оставим эту тему. Лучше расскажи, ты сделал домашнее задание?
- Почти, - улыбается он. – Дашь списать последний пример?
Улыбаюсь:
- Конечно…
- Только не нужно утверждать, что он очень легкий, и я бы сам догадался, как его решить, если бы подольше подумал, - шутливо ужасается он.
Смеюсь:
- Именно это я и собиралась сказать.
- Ты слишком в меня веришь. Точные науки - не мое.
- Получается, скоро ты уедешь поступать? – наконец решаюсь задать вопрос, который последний месяц так и вертится на языке.
- Я решил еще годик поучиться в школе, а потом уже думать, что буду делать дальше.
Сердце наполняется счастьем – он не уедет! Еще целый год я смогу быть рядом с ним. Я так долго тянула, чтобы это узнать, из-за того что боялась услышать ответ, а оказалось, Йон остается. Пытаясь сдержать улыбку, интересуюсь:
- А родителям что скажешь?
- Что хочу подтянуть математику и историю.
Задавать этот вопрос не хочется из опасения, что он начнет сомневаться в своем решении, но я была бы плохим другом, если бы этого не сделала:
- Почему ты решил остаться и отложить свою мечту еще на год? Я думала, ты уедешь при первой же возможности.
- Может быть, я хочу, чтобы мы уехали отсюда вместе? – смеется Йон.
Сердце пропускает удар. Он сейчас серьезно говорит или шутит? Снова не могу определить. Спросить? Или не стоит? Лучше не буду. Призрачная надежда лучше, чем совсем никакой.
- Ты все еще настроен поступить в Академию Искусств?
- Конечно. Других вариантов и быть не может.
Грустно вздыхаю:
- Завидую тому, что ты с самого детства точно знаешь, кем хочешь стать. Не то, что я.
- Придет время, и ты тоже это поймешь.
- Не уверена. Пока знаю, кем точно не хочу быть – моей матерью. Никаких коров и огородов! Магического дара у меня, к сожалению, нет, хотя было бы здорово. Пойти в Академию Искусств тоже не получится – я слишком криворукая для всех этих творческих штук. Сам же видел мои рисунки…
- Но ты можешь научиться, если захочешь. Это не так уж сложно.
- Тебе так кажется, из-за того что ты это умеешь. Да и, наверное, у меня терпения столько нет.
- Но ведь наверняка есть что-то, что тебе нравится делать?
Улыбаюсь – больше всего мне нравится быть рядом с ним. А вот если кроме этого…
- Пожалуй, я люблю читать. И то только потому, что чтение помогает перенестись в другое место и забыть о настоящем. Можно работать профессиональным читателем?
- Можно, - улыбается Йон.
- Правда? – недоверчиво уточняю я.
- Правда. В крупных городах есть газеты. В некоторых из них имеются обзоры новостей в сфере книгопечатания – их авторы читают книгу и пишут краткое описание. Иногда делятся мнением.
- Но тогда придется читать не то, что мне нравится, а то, что будет нужно для статьи.
- Так и есть.
- Тогда не хочу.
- Может быть, когда ты посмотришь, на какие профессии можно поступить в Академиях, увидишь ту, что тебе понравится? У меня дома где-то лежат брошюры.
- Не уверена, что смогу куда-либо поступить. В деревне уровень образования наверняка не настолько высокий, чтобы конкурировать с городскими.
- Ты себя накручиваешь.
- Или это ты смотришь на все слишком оптимистично.
- В любом случае, ты можешь просто попробовать. Денег за поступление не берут, а ты поймешь, что нужно подтянуть, если не поступишь с первого раза.
Пока терзаюсь сомнениями, взгляд Йона застывает. Он все еще идет вперед, но словно по инерции. Смотрю в ту сторону и ничего не вижу – лес как лес. Беру парня за локоть, чтобы привлечь его внимание, и спрашиваю:
- Что случилось?
Он переводит взгляд на меня и беспомощно произносит:
- Цветы распустились.
Приглядываюсь повнимательнее к тому месту, куда он смотрел, и действительно вижу беленькие цветочки. Понимающе усмехаюсь:
- Хочешь их нарисовать?
- Очень. Это так красиво! Светло-зеленый луг, коричневые снизу и темно-зеленые сверху сосны. И свет, который падает прямо на цветы, отчего они кажутся ярко-белыми… Жаль, что нужно в школу.
Улыбаюсь:
- Давай поступим так – ты попробуешь сделать набросок, а я послежу за временем. Уж десять минут мы всяко можем себе позволить. А если потом часть пути пробежим, то и того больше.
- Ты уверена? – с надеждой спрашивает Йон.
- Абсолютно! – киваю я.
- Тогда я постараюсь быстро, - он достает из сумки альбом, карандаш и начинает рисовать.
Какое-то время наблюдаю за тем, как на бумаге непостижимым для меня образом линии складываются в сосны. Йон всегда такой – как только обнаружит что-то, что покажется ему красивым, буквально застывает, как ребенок, который увидел чудо. Если его не отвлекать, может простоять так очень долго. Моего терпения хватало максимум на час, да и то мы были на озере, и я купалась, а точное время его замирания определить пока не удалось. Все еще надеюсь, что он когда-нибудь замрет в более удачном месте, в котором мне не будет скучно за ним наблюдать.
С карандашных линий мой взгляд перемещается на длинные тонкие пальцы, узкие запястья, плечо и лицо. Как всегда в такие моменты, он прикусил губу, и выглядит очень сосредоточенным. Сквозь волнистые каштановые волосы, отливающие на солнце рыжиной, видны прищуренные глаза. Обычно темно-серые. Но не в такие моменты. В такие моменты они словно светлеют, и меня это всегда немного завораживает.
Одна из прядок заслоняет ему обзор. Хочется завести ее за ухо, чтобы дотронуться до него хоть кончиками пальцев, но не решаюсь – вдруг неправильно поймет? Или, что еще хуже, правильно.
Когда, на мой взгляд, время, которое есть шанс наверстать, чтобы не опоздать на занятия, заканчивается, осторожно касаюсь плеча Йона:
- Нам пора! Прости!
- А? – он отрывает взгляд от рисунка, смотрит на меня, и в его глазах появляется понимание: - А! Конечно! Я почти закончил. А детали несложно будет потом по памяти добавить.
Жду, пока он складывает принадлежности для рисования в сумку, затем спрашиваю:
- Наперегонки?
- Давай! – улыбается он. – Три, два, один…
Срываемся с места и бежим по дороге. Через десять минут мое дыхание начинает сбиваться, а в боку покалывает, так что перехожу на шаг.
Йон оборачивается и останавливается:
- Я победил!
- Ты победил, - улыбаюсь я. – Давай немного пройдемся, а потом продолжим.
- Я бы, конечно, мог бежать и дальше, но если ты просишь… - лукаво улыбается он.
- Да ладно, - снисходительно усмехаюсь я. – Не всю же жизнь мне быть первой! Пора бы и тебе очередь уступить.
- Ой, да ладно! – усмехается в ответ. – Ты еще начни седую древность вспоминать! Пора бы уже оставить прошлое в прошлом.
- Еще чего, - смеюсь я. – Не дождешься!
Внезапно слышу тоскливый женский крик:
- Помогите! Помогите мне!
Останавливаюсь:
- Йон, ты слышал?
- Что именно? – удивленно спрашивает он.
Вслушиваюсь и снова слышу отчетливое:
- Помогите!
Крик настолько громкий, что на этот раз не услышать его сложно.
- Кто-то зовет на помощь. Ты не слышишь?
- Нет, - хмурится парень. – Мой слух получше твоего - странно, что ты слышишь, а я нет.
Голос раздается снова, но теперь в нем появляются жалобные интонации:
- Тут так холодно! Обманул меня! Обманул! Помогите!
Покрываюсь мурашками. Неужели снова?
- Что случилось, - обеспокоенно спрашивает Йон.
- Наверное, показалось, - пытаясь скрыть дрожь, произношу я. – Побежали?
Не дожидаясь его, срываюсь на бег. Еще несколько минут слышу голос, который то кричит, то молит. Постепенно он становится все тише и, наконец, затихает полностью. Продолжаю бежать. Через какое-то время появляется боль в мышцах и сбивается дыхание, но я упрямо продолжаю переставлять ноги. Пытаюсь сосредоточиться на том, как бы пробежать еще немного, и сил на другие мысли не остается. Еще несколько шагов. И еще. Пока силы не покидают полностью.
Останавливаюсь и буквально падаю на обочину дороги. Йон обеспокоенно подходит и протягивает руку:
- Нельзя садиться. Нужно хоть немного пройтись. Давай же, Лия!
Хватаюсь за протянутую руку, и парень буквально вздергивает меня на ноги. Затем бережно обнимает за плечи и говорит, словно я маленький ребенок:
- Давай! Шажочек. И еще один. И снова. Умница. Давай еще.
Вяло переставляю ноги. Сперва в голове блаженная пустота, но через несколько минут осознаю, что моя одежда мокрая от пота, и от меня наверняка воняет. А Йон так близко, что не мог не почувствовать этого. Становится стыдно.
Сбрасываю руку парня и отодвигаюсь.
- Пришла в себя? - заботливо спрашивает Йон.
- Да, - понуро опускаю голову.
Он роется в сумке, а затем протягивает фляжку с водой и платок:
- Вот! Оботрись!
Хочется сказать что-то резкое и злое, но вместо этого беру протянутое и сухо бросаю:
- Отвернись!
Мочу платок и протираю те участки тела, до которых могу дотянуться – подмышки, место под грудью и поясницу. Как я могла всерьез подумать, что он останется еще на год из-за меня?! Ага! Именно такие потные неряхи, как я, и становятся героинями дамских романов. Аж два раза!
Переплетаю растрепавшиеся волосы и уже после этого протягиваю флягу Йону:
- Можешь повернуться! Держи! Платок я постираю и верну.
- Ладно. Расскажешь, что это было?
- Нет.
- Лия, ты можешь рассказать мне о чем угодно. Мы же лучшие друзья! Кому, если не мне?
- Нам нужно поторопиться, - ухожу от ответа и ускоряю шаг.
Йон нагоняет и идет рядом, периодически задумчиво на меня поглядывая. Молчу. Как будто это так легко! Как будто проще простого взять и рассказать, что сегодня я слышала странные голоса, а вчера проснулась на кладбище. Это же обычное дело, когда так происходит!
За километр до школы вспоминаю, что вообще-то у меня с собой в сумке легкий платок – думала выложить его, после того как потеплело, но все время забывала. Обрадованно выуживаю его из сумки и накидываю на плечи – так мокрые места на платье будут прикрыты, пока не высохнут – одной проблемой меньше.
В школу мы приходим за минуту до звонка. В класс пропускаю Йона первым, а сама вхожу, прячась за его широкой спиной. Стоит занять свое место, ожидаемо слышу насмешливый голос Таэты:
- Чего это ты в платок по такой погоде вырядилась? Не сопреет у тебя ничего?
Молчу. А вот со стороны подружек Таэты раздается дружное хихиканье. Повезло им всем родиться в одной деревне – не удивительно, что дружат. А меня вот сразу невзлюбили. Хотя, если бы не злюка Таэта, может быть, и удалось бы подружиться с остальными, кто знает. Но как сложилось, так сложилось.
Я пыталась поговорить с Таэтой и узнать, что я ей такого сделала, что она так ко мне относится, но ничего дельного не услышала. Не считать же внятной причиной то, что я нищебродка и уродка. Да, я из небогатой семьи, и красавицей себя назвать не могу, но и у Сии, и у Раины семьи точно такие же, а с ними она дружит.
Первым уроком у нас математика. Учитель ар Дарнэм, как обычно, приветливо желает нам доброго утра и раздает задания. Хоть самый старший в нашей группе Йон, самое сложное достается мне – именно я в нашем классе лучшая по математике. Нас всего восемь, так что учитель может подстроиться под каждого.
Обычно мне нравится иметь дело с числами, но не сегодня. То ли бессонная ночь тому виной, то ли утренние события, но сосредоточиться очень сложно. В результате, когда отдаю листик учителю и он вчитывается, выясняется, что три примера из семи я решила неправильно. Учитель качает головой и отдает лист обратно – теперь нужно понять, в чем я ошиблась, и попробовать исправить.
Проверяю и понимаю, что решала я все верно, только почему-то не смогла правильно переписать цифру из одной строчки в другую - прибавила, вместо того чтобы отнять, и неверно записала ответ. Такие глупые ошибки! Наверное, учитель думает, что слишком меня переоценил, когда дал такие сложные задания. Как я могла? Как такая невнимательная дура, как я, может надеяться куда-то поступить? Почему не перепроверила? А если и во время экзаменов будет так же? Это хорошо, что ар Дарнэм дал мне шанс исправиться, а если бы на его месте был кто-то незнакомый? В деревне я, конечно, не останусь, но если все продолжится в том же духе, максимум кем я смогу устроиться работать – подавальщицей или прислугой.
Через несколько минут приношу исправленный вариант учителю, и он произносит:
- Хорошо! На дом упражнения пятьдесят один и пятьдесят три, а так же пятьдесят семь, если хочется чего-то посложнее. Можешь начать делать здесь.
- Выскочка! – доносится недовольная реплика со стороны Таэты. – Вечно больше всех надо!
Учитель призывает к тишине, а я выпрямляю спину и делаю вид, что не услышала. Переписываю задачи в тетрадь, поскольку домой книги нам не дают, а затем приступаю к решению.
Йон осторожно толкает меня локтем и показывает глазами на свою тетрадку. Переписываю его пример в черновик, решаю, а затем кладу так, чтобы ему было видно, и возвращаюсь к своим заданиям.
Через пятнадцать минут учитель встает со своего места:
- Первый урок окончен! Ойт, собери, пожалуйста, тетради.
Собирать тетради всегда было привилегией самых младших, поэтому наш одноклассник, которому всего семь лет, радостно вскакивает со своего места и выполняет просьбу. Выглядит настолько важным, что кажется забавным. Раньше это делали близняшки Марика и Морен, которым в этом году исполнилось тринадцать, а теперь эта честь перешла новенькому.
Ар Дарнэм забирает тетради и скрывается в своем кабинете, а мы достаем перекусы. Те, кто победнее – все кроме Йона и Таэты -бутерброды с сыром. Таэта выуживает коробочку, в которой оказываются тоненькие блинчики с начинкой из творога. В том, чтобы быть богатой, иметь слуг и стазисный шкаф, есть свои плюсы.
Йон достает свои бутерброды, привычно забирает мои, а затем собирает многослойную конструкцию: хлеб, сыр, хлеб, ветчина, кружочки соленых огурцов и последним слоем снова хлеб. Один бутерброд оставляет себе, а второй протягивает мне. Утверждает, что наш домашний сыр лучший, а брать, ничего не отдавая взамен, нехорошо, вот и предложил делить все пополам. Я, конечно же, не смогла отказаться – ветчина в нашем доме появляется только по праздникам.
После перерыва учитель раздает всем, кроме меня, Йона и Таэты, задания по правописанию, а с нами начинает урок истории. Видимо, чтобы казаться взрослее и серьезнее, он сурово сдвигает свои брови, но это не особенно помогает – светло-пепельная челка так и норовит упасть на глаза, отчего он постоянно ее поправляет, и вся его солидность теряется.
- Таэта, расскажите, будьте добры, какие реформы ввел Кристоф Второй в период своего правления.
- Эээ… - Таэта прикусывает губу и слегка краснеет.
- Йон?
- Реформа налогообложения ремесленников? – неуверенно спрашивает тот.
- Это вы у меня интересуетесь? – саркастически усмехается ар Дарнэм. – Ваше предположение верное. Но, возможно, вы будете так любезны и поясните, в чем именно заключалась эта реформа? И, Лия - не смейте подсказывать!
Виновато смотрю на Йона, а он выдает загадочное «нуууу», и на этом его познания заканчиваются.
- Ладно, Лия, можете ответить, - вздыхает учитель.
- Реформа налогообложения ремесленников была проведена двести тридцать лет назад и заключалась в том, чтобы первые три года с момента начала самостоятельной работы ремесленники не подвергались сбору налогов. А так же при появлении ребенка можно было не платить налоги в течение полугода.
- Хорошо, Лия, - довольно кивает ар Дарнэм, и, кажется, я даже замечаю легкую улыбку. – Хоть кто-то тут учится, а не бесцельно просиживает штаны.
- Выскочка! Вечно ей больше всех надо! – Таэта старается произнести это ровно настолько громко, чтобы не получить предупреждение, но при этом я бы точно расслышала ее слова.
Учитель произносит:
- Давайте запишем новую тему: «Внешняя политика во времена Кристофа Второго». Итак…
Остальную часть урока мы пишем под диктовку так много, что когда он наконец-то заканчивается, у нас троих вырывается облегченный выдох.
