Останься со мной

— Вот эта, блонда — прошлогодняя, — тыча в фотографию острым вишневым ногтем, поясняла курьерша. — Как она на него вешалась!.. Ножками сучит, сиськами жмется. Аж чуть в трусы кипятком не ссыт, скулит, как болонка. А вот эта фифа долго продержалась, аж полгода. Он от нее едва ли не газеткой отбивался. Она все хвасталась — я смогу, он будет мой, да я его, да от меня никто живым не уходил…

— И что? — спросила Лера, сама не замечая, как красит ногти вишневым. Это был словно знак тайного общества, Орден Свидетелей Акулы, и она вступила в него, не раздумывая, тотчас же, полюбив по одним только горячечным словам и старым фото.

— И ничего, — ответила курьерша. В ее голосе прозвучало неподдельное ликование. — Не, трахнуть-то он ее трахнул. Она потом месяц счастливая ходила, все хвасталась, какой он мачо, какой горячий и бла-бла. Но…

— Красивая же девушка, — с изумлением произнесла Лера, рассматривая несостоявшуюся пассию Акулы.

— Красивая, — согласилась курьерша, щуря от едкого дыма глаз.

— Так чего ему надо?

— А ч-ч-черт его знает, — весело отозвалась курьерша, подтягивая колени к груди и поворачиваясь прохладным боком к светилу. — Никаких отношений, никаких подруг, никаких шашней… и это притом, что вот эти дутые продукты шинного завода, — она кивнула на фото девушек, — клянутся, что он горяч, как перец чили в заднице. Ну, не может такой мужик один. А он один.

— Единственную свою ждет, — с придыханием определила подружка Леры. Она слушала все эти байки, удачно копируя сестрицу Аленушку, грустящую над черной водой, и Лера, до той поры считающая подругу простоватой и глуповатой, сейчас отчего-то с охотой с ней согласилась.

— Куда уж ждать, — грубо ответила курьерша, не скрывая своей досады, яростно туша сигарету в пепельнице. — Тридцать семь годков. Старый уже, ждать-то.

— И ничего он не старый, — возразила Лера, рассматривая фото Лассе снова и снова.

Потом, вечерами, она мечтала о том, что серые глаза глубоководного хищника посмотрят на нее и оттают, а сам он окажется не таким уж гадом, каким его с восторгом и придыханием расписала курьерша. Может, тоже устроиться туда, к ним, на фирму курьером? Можно было бы его видеть, хоть издали. И даже познакомиться… Лера была не из робкого десятка, но все равно терялась от мысли о том, что он может о чем-то спросить, что-то приказать сделать.

А потом все случилось как-то внезапно и совсем не так, как она себе представляла. Все было слишком быстро, слишком скомкано, и никаких долгих взглядов, никакого восторга в серых глазах. Крепкое рукопожатие и леденец в подарок — Акула кусанул и ее сердце, Лера думала, что уже умерла и ее душа отлетела на небо, когда он коснулся ее руки.

Ей хотелось плакать и смеяться одновременно; в голове творился сумбур, и она не нашла ничего умнее, как ляпнуть про акулу. Это был ее шанс, выпавший ей единственный случай прикоснуться к кумиру, а в голове — просто вакуум и ультразвук счастливого писка. И поэтому она сказала первое, что пришло в голову.

Акула!

Она выпалила это по-детски, даже не вполне соображая, что и кому говорит, но вот то, как он напрягся и как колюче глянул — увидела и обмерла. Самое время было остановиться, затормозить, извиниться, перевести тему, но ее несло. Ей казалось, что она падает в пропасть, а язык сам мелет какую-то чушь.

«Что я говорю такое, — в ужасе орал ее внутренний голос, когда она поняла, что дразнит взрослого, незнакомого мужчину. — Это позор какой-то, это!..»

А потом было это.

Потом были несколько секунд оглушающей, сжигающей дотла страстной близости, и вкрадчивые нежные касания — такие, о каких влюбленная курьерша даже и помыслить не могла.

Да и никто в их фирме.

Руки Акулы, ладные, красивые, словно выточенные из слоновой кости, держали ее крепко, но, кажется, не умели причинять боль в принципе. Такие сильные, такие жесткие пальцы, они касались осторожно, вкрадчиво, даже если движения были порывисты и грубы.

Акула напал на нее; Лера на миг ощутила просто кипятковый шок оттого, что он делал и как трогал ее, а потом — точно такой же невероятный кипятковый кайф, потому что от Акулы веяло страстью и желанием настолько, что поняла даже она, неискушенная юная девушка. Он хотел ее; говорил правильные слова о недопустимости ее поведения, о том, что так нельзя, а сам хотел ее. Его движения — это было ничто иное, как отражение его желаний. Я делал бы это с тобой нежно и долго, словно говорило его тело. Неспешно, глубоко, и очень нежно.

Хотел.

И как реагировать на такое оглушительное признание, Лера тоже не знала. Зачем-то всплыли в памяти фото его любовниц, слезы сами брызнули у нее из глаз, потому что она растерялась и почувствовала себя одной из них, использованных и отброшенных прочь.

«Но я так не хочу, не хочу!»

Его поцелуй и поверг ее в шок, и наполнил ее нечеловеческим наслаждением, и напугал до жути одновременно. Она поняла, что не устоит, если это продлится немного дольше, она позволит ему все — изнемогая от удовольствия и острейшего чувства влюбленности, — но силиконовые красотки снова всплыли в памяти, и потому, едва лишь он от нее отстранился, Лера отступила.

Ей хотелось закрыть руками лицо, губы, чтобы ветер не стирал с них приятное возбуждение и удовольствие от прикосновений его языка. Ее снова несло; в голове был хаос, мешанина невероятного, сумасшедшего счастья, испуга и самого настоящего опьянения. Никогда и никто не целовал ее так — а ноги у нее подгибались совсем не наигранно, и в трусиках было мокро, а живот ныл, наполненный приятной тяжестью желания.

И она снова поддразнила Акулу — сама не понимая, что творит, и едва не рыдая от отчаяния потому, что не нашла умных и верных слов, чтобы понравиться ему.

— Уже лучше… но еще не Акула.

А так хотелось, чтобы все было просто…

***

Акула светских раутов не любил. Точнее — в последнее время не любил.

Примитивная ярмарка тщеславия, где богатые люди выкидывают на нужды пингвинов северного полюса баснословны суммы, а хищницы с горящими глазами высматривают себе дичь покрупнее. И никого особо не волнует, что пингвины в северном полушарии не живут.

Но Лось свято верил, что пингвинам нужны валенки, а значит, на этом благотворительном аукционе нужно было быть. К тому же, оказалось, кто-то хотел видеть Лассе-Акулу; нарочно его, чтобы выразить то ли благодарность за отмененную сделку с ненадежным партнером, то ли еще за что-то.

Акула теперь вычислял таких, каким он был сам, прожигателей жизни, прогулявших все до нитки, едва ли не по запаху. По бегающим глазам, по дрожащим пальцам, по никчемным хохоткам. Он смотрел на человека и видел свое отражение в нем. И говорил «нет».

Видимо, кому-то сгодилось… хорошо.

Больше всего ему хотелось снова съездить к той библиотеке — теперь без цветов, просто… черт! Да просто постоять рядом, в надежде, что она выйдет. Издалека понаблюдать, как Лера выйдет, проводить тайком до поворота. Умом он понимал — это чистое безумие, он ведет себя как малолетний идиот, но справиться с влечением не мог. Спасибо Лосю с его пингвинами — помог выбраться, отказаться от этой зависимости.

В качестве спутницы с собой он взял Вику. Вика, Вика, Виктория. Победа во всех смыслах этого слова. Раскованная красотка, свободная, как ветер над Африкой. Красивая, как песня Покахонтас. За один только взгляд ее карих глаз можно умереть. Одно плохо: Вика — модель, и эти острые взгляды, стиснутые губы, гордо вздернутая голова — это часть ее работы. Она умеет это делать, так смотреть и принимать изысканные позы, но это вовсе не значит, что она такая. Пойти с Акулой на светский раут для нее предел мечтаний; она радуется, как девчонка, и он думает, что если б она не скрывала своих настоящих чувств, он и вовсе не обратил бы на нее внимания.

Лера другая.

Вызов в каждом слове. Настоящий вызов. Бьет по больному, получает сокрушительный удар — и каждый раз повторяет свои атаки так, словно ничего не было. Забавная девчонка…

Шагая под руку с Викой к столику, за которым сидел Лось, возвышаясь, как скала над равниной, Акула размышлял над тем, не подпоить ли Аньку и не разузнать ли у нее тайком, где живет Лера. Зачем? Он не знал сам; подкарауливать ее у дома… вряд ли у него будет время. Наверное, просто знать, что есть место на земле, в этом городе, где она есть.

Однако, чем ближе он подходил к столику, из-за которого ему сигналил Лось, чем ярче сияла нитка жемчуга на шейке Аньки, беспечно вертящей головой по сторонам, тем яснее становилось ему, Акуле, что это за девушка сидела рядом с неугомонной наследницей Мишиной империи.

В изящном розовом шелковом платье, простом, нескромном и кокетливом одновременно, с обнаженными плечами, с диадемой из искусственного жемчуга и серебра на блестящих волосах, рядом с Анькой сидела Лера.

«Парижский шик! — подумал Лассе, рассматривая длинные ноги Леры, которые девушка выставила в проход, вслушиваясь в то, что болтает ведущий вечера. — Вот же!..»

И мужчина — рядом с Лерой, к большому удивлению Лассе сидел молодой парень, одетый добротно, но несоответствующе мероприятию.

По тому, как смело, по-хозяйски, он касается девушки, как смеется — раскатисто, громко, не думая о том, как выглядит в ее глазах, — Лассе понял, что это и есть жених.

Американец, наверное. Рыжеватый, как выгоревшая на солнце трава Алабамы. Дикий, как невоспитанный Канзас. Типичнейший американец — судя и по поведению, и по шумному смеху, и по грубому языку, и безвкусной, нарочито яркой внешности. Одет не по регламенту… как будто, уже пьян — несмотря на наличие юной невесты, которой не интересны эти благотворительные ухищрения.

Ну, насчет олигарха Анька, конечно, погорячилась; рассматривая потенциального соперника, Акула вычислил, что тот, пожалуй, всего лишь сын бизнесмена средней руки. Не слишком богатого, без фанатизма. Тот же Лось, у которого Лассе на подхвате, посолиднее будет… Но нахальства и высокомерия у американца хватает.

Его присутствие вызвали в душе Лассе немаленькую такую волну возмущения и даже ревности, и он, усадив свою спутницу и присаживаясь сам, недобро думал, что с удовольствием увидел бы прилизанную рыжеватую шевелюру потонувшей в море. Тот факт, что он сам явился на прием не один, был им как-то выпущен им из вида. Только когда в глазах Леры, обернувшейся ко вновь прибывшим, блеснул ревнивый огонек, Акула с удивлением уставился на свою спутницу, словно только сейчас понимая, что она живая, а не изысканный аксессуар.

Тотчас же захотелось все переиграть, прийти одному, чтобы Лера не смотрела так насмешливо и осуждающе, припоминая их поцелуй, — черт, они же целовались! — и одновременно хотелось, чтоб Вика, ослепленная великолепием приема, жалась к нему с еще большим пылом и восторгом, чтобы у Лера тоже поревновала, и у нее мысли не зародилось, что он один, и…

«Я идиот, — подумал Акула, рассматривая склоненное личико Леры и сияющую самодовольством физиономию американца. — Придурок, глупец! Нет между нами ничего! Нет!»

Однако, один взгляд Леры разбил в пух и прах все его правильные мысли.

Ей было отчаянно скучно, непонятно все это сборище, и она хотела танцевать, чтобы все любовались ею, чтобы все оценили ее платье, ее туфельки и блестящую юную красоту. Однако, рядом был ее жених, который вел себя не больше, ни меньше — как хозяин, и оттого Лера боялась лишний раз двинуться. Усаживаясь, Лассе посмотрел на девушку с нескрываемым восхищением. Поймав ее ручку, накрыв своей ладонью на столе, среди приборов, он сжал ее, и, поднеся к своим губам, тихо шепнул:

— Perfect, — нарочно так, чтоб расслышала она, и понял шумный жених.

Жениху, однако, было все равно.

Он глянул на Акулу мельком, свысока, так, как глядят победители.

Девушка, Лера, уже была его — и он ощущал себя ее повелителем. Он смерил Акулу насмешливым взглядом и намеренно громко, сыто рыгнул.

А вот его, Акулы, дама американца заинтересовала. Он с удовольствием ей улыбнулся, демонстрируя безукоризненную голливудскую улыбку, и его масляный взгляд беззастенчиво нырнул в декольте Вики.

Все-таки, она была роскошной женщиной, этого у нее было не отнять, и американец просто не мог не среагировать.

Лера, проследив за его взглядом, вздрогнула, стыдливо пряча глаза, и Лассе растаял.

Невероятно, чтоб эта девушка весь вечер провела за столом, слушая американскую болтовню! Переведя нахальный взгляд на «жениха», Лассе намеренно медленно снова склонился над тонкой ручкой Леры и поцеловал ее подрагивающие пальцы.

С одной стороны, это был красивый жест, не более.

С другой стороны… встретившись глазами с его взглядом, Лера беспомощно хватанула ртом воздух и поспешила отнять свою руку у Лассе, после того тот касался губами ее пальцев.

От ее самоуверенности, нахальности и следа не осталось, и Лассе, посмеиваясь, понял, что девчонка-то здорово боится нагоняя от Аньки, которая следила за юной родственницей как коршун.

— Можно, мы потанцуем, — произнес он, обращаясь неизвестно к кому, протягивая требовательно руку девушке. — Скучно. До начала мероприятия еще куча времени. Составите мне компанию?

Ну?

Неужто не отважишься? Просидишь весь вечер тут?

Или пойдешь танцевать с этим рыжим?

Акула знал, что это не по правилам, что это даже не прилично и нескромно, но удержаться не мог. Американец — он то ли накидался уже так, что не мог подняться, и сидел, вытянув ноги, то ли просто перспектива потанцевать ему была совсем не интересна, — отреагировал слабо, брезгливо поморщившись, и Лера подскочила на ноги, испуганная, раньше, чем Анька что-то смогла возразить.

Вика подняла на него взгляд, полный обиды, но Лассе было все равно.

Здесь и сейчас; он видел, что Лера чувствует себя совсем уж плохо за этим столом, и одним выстрелом убивал двух зайцев: и уводит ее от скуки, и отвоевывает свое право коснуться ее.

— А вы не станете участвовать в аукционе? — прошептала она, шагая вслед за ним на свободную площадку. У ее розового платья был невероятный разрез — почти до талии, — и при ходьбе все ноги было видно. Прекрасные ноги!

— Не стану, — беспечно ответил Акула. — Я очень жадный. Мне не жаль замерзающих пингвинов. У вас красивые ноги. Смотрел бы и смотрел.

— Не надо, — пискнула Лера, краснея и пряча лицо, стараясь запахнуть платье, но у нее ничего не вышло.

Ее руки нерешительно скользнули по его плечам, девушка прижалась к нему, ища поддержки, и Акула горячо возблагодарил Бога за то, что она так легко согласилась танцевать с ним.

— Как вы здесь оказались, — снова прошептала Лера, все еще не смея поднять лицо. — Зачем вы тут?!

— А вы? — с интересом спросил Лассе, с удовольствием прижимая Леру к себе.

— Фред приехал, — прошептала Лера, — я должна сопровождать его на такие мероприятия…

Акула не слушал ее сбивчивых объяснений; убаюкивая в танце девушку на своей груди, сжимая ее ручку, он с удовольствием привлекал ее к себе, слушая ее частое дыхание.

— Не боитесь танцевать со мной? — посмеиваясь, произнес Акула, и Лера, отстранившись, гневно взглянула на него, словно только что сообразив, с кем пошла. — За мной должок… За тот поцелуй, который вы мне подарили.

— Я?! — воскликнула Лера, смущаясь. — Да вы же сами!..

Глава 4. Укус Акулы

— Хорошо, хорошо, хорошо! — примирительно ответил Акула, чуть отпуская руку, дав девушке понять, что не неволит ее. Он готов был сказать что угодно, лишь бы ее не пугать, лишь бы она осталась, и ее ручка осталась лежать на его плече.

Однако, то, что Лера пошла с ним — с ним, с Акулой, после дерзкого знакомства и не менее дерзкого продолжения, — пошла поспешно, почти не скрывая радости, многое говорило об ее отношениях с женихом.

Акула мельком глянул за столик — даже Цербер-Анька проявляла какую-то вялую активность, почти не противясь тому, что он пригласил Леру на танец.

Глаза дуэньи были усталыми и полусонными, словно американская трескотня и смех порядком ее вымотали, и Анька была по-настоящему благодарна Акуле за то, то он притащился сам и припер с собой Вику, в тот самый момент, когда она готова была пасть и позорно ретироваться, не в силах больше терпеть рыжего жениха.

Вика, Вика… гхм.

Церемонно предлагая Лере станцевать знойное танго, Акула мельком глянули на свою спутницу. Вика была молода и красива, но ей отчаянно хотелось замуж.

И не за инженера, и не за слесаря, а за состоятельного человека. Лассе не был ее последним шансом; о последних шансах начинают говорить те, кому крепко за тридцать.

Но вот сейчас она будто и не заметила, что ее кавалер ее оставил, и с радостью переключила свое внимание на громогласного рыжего. Потом надо будет поинтересоваться у Анри, откуда он взялся, этот несмешной клоун.

А пока все внимание Лере, красавице Лере, богине!..

В руках Лассе девушка двигалась легко и плавно, и тот с запоздалым восхищением понял, что она, скорее всего, училась танцам. Даже посматривая с испугом на своего «жениха», она умудрялась — чисто автоматически, машинально, — своими невероятно прекрасными ногами выписывать па, да так ловко, что Лассе смутился, понимая, что ему-то эти танцевальные ухищрения даются не так легко, как девушке.

Придется постараться.

Но черт дери, оно того стоило!

Лера, томно откинувшись на его руку, даже голову откидывала плавно, выгибая тонкую шейку так неспешно, чтобы все наблюдающие за танцем могли сполна насладиться ее красотой.

И он, Лассе, был в первых зрительских рядах.

Ленивый самоуверенный рыжий американец потому и не пошел, что не умел танцевать или не хотел. И девушку он считал своей — даже в чужих руках он считал ее именно своей дорогой и красивой вещью, и самодовольно усмехался, понимая, что на его вещь любуются все кругом.

— Как вышло так, — шепнул Лассе на ухо девушке, привлекая ее к себе, чуть придерживая за обнаженную спинку — и изо всех сил сдерживая себя, чтобы не провести бессовестно и откровенно меж ее лопаток и ниже, ниже, забраться под тонкую шелковую ткань, по подрагивающей гибкой пояснице… — Что вы с ним… вместе? Только не лгите мне про вселенскую любовь. Он, может, всем хороший человек, но симпатии у вас к нему нет.

Наверное, в его голосе проскользнуло чуть больше сочувствия, чем было нужно, потому что Лера тотчас взъерошилась.

— Это не ваше дело! — почти выкрикнула она, и Лассе резко встряхнул ее, внезапно откинул ее на свою руку, заставив прогнуться назад так низко, что ее волосы коснулись пола, а восхитительная ножка выскользнула из разреза, и он с удовольствием сжал ее бедро, удерживая партнершу в откровенной и соблазнительной позе.

Мурашки побежали по коже — так приятно было сжимать ножку девушки, поглаживая шелковистую кожу чуть выше резинки чулок…

От неожиданности Лера взвизгнула, ее резкие слова потонули в ее же испуганном вскрике и в аплодисментах зрителей, и она, поднявшись, сопя шумно и злобно, как маленький сердитый носорог, уставилась ненавидящим взглядом в глаза Лассе.

— Так бы и сказали, — беспечно продолжил он, сжимая талию Леры крепче, — что не хотите об этом говорить. Зачем же кричать?

— Вы ведете себя недопустимо!

— Я? Да я просто танцую и пытаюсь с вами поддержать диалог, в чем недопустимость? — искренне возмутился Лассе.

— Вы задаете вопросы о тех вещах, которые вас совсем не касаются! — снова гневно выпалила Лера и судорожно ухватила его за плечи, боясь, что он снова опрокинет ее вниз головой, так, что у нее зайдется сердечко.

Но Лассе не стал этого делать; глаза его смеялись, он прижимал девушку к себе совершенно недопустимо — чересчур крепко и плотно.

— А вы иногда делаете совершенно дикие и разнузданные вещи, — напомнил он, — так что мы квиты.

Девушка в его руках снова засопела шумно, пряча лицо. И Ласе не понял, злится она больше или испытывает смущения.

— Вы пригласили меня чтобы поиздеваться, — ершисто спросила она, и Акула тряхнул головой — нет, нет!

— Нет, — ответил он, прижимая девушку к себе. — Я пригласил вас потому, что видел, как вам скучно. Потому что увидел, как вам… неприятно сидеть там.

— Откуда вдруг такое внимание к моей персоне? — не менее едко продолжала Лера.

— А что, нельзя? — опасно шепнул ей на ушко Лассе.

Его дыхание опалило ее кожу, разливаясь по венам страстным теплом, и Лера почувствовала его губы на своем пылающем от стыда ушке. Касание было острожным, вкрадчивым, и сначала ей показалось, что он просто склонился к ней ближе, ловя аромат ее духов.

— Что вы такое делаете, — беспомощно произнесла она, вцепляясь в его плечи и млея от его тайной ласки, которую он скрывал даже, пожалуй, от самого себя.

— Ничего, — ответил он, прижимая девушку к себе. — Немного задумался, а что?

— Я думала, — непослушными губами шепнула девушка, ощущая знакомое головокружение от волнения, которое кидало ее в жар, словно вниз со скалы. — Вы будете вести себя опаснее… Но вам, кажется, снова нечем меня удивить.

Акула хмыкнул, изо всех сил стараясь не смеяться в голос.

Девчонка боялась своего жениха; по тому, как она оглядывалась на него, по тому, как вздрагивала, стоило его хохоту донестись до ее ушей, можно было понять — американец строг с ней, если не жесток.

Пожалуй, это единственная причина, по которой она пошла танцевать с ним, с Акулой; обольщаться не стоит. Она просто выбрала наименьшее зло.

Но даже в таком незавидном состоянии она находит в себе силы и смелость подцепить его, Акулу. Слабая, трогательно-беспомощная, она колет его булавочными уколами, дразнит…

«Ах ты, девчонка…»

Он с удовольствием прижался носом к ее шейке, слишком откровенно, чтобы этот жест можно было спутать с невинным нечаянным касанием. Девушка, кажется, даже дышать перестала, и тогда… видит бог, он не сдержался, соблазн был слишком велик!

Он прихватил губами тонкую кожу на ее шее, целуя сладко и нежно, и чуть куснул, оставляя красные следы, которые затрутся совсем скоро, через пару секунд.

Поцелуй вышел слишком бессовестным, слишком вызывающим, слишком интимным и откровенным, вызывающим желание сильнее, чем тот, первый, в губы, и девушка сбилась с шага, выдохнув так громко и горячо, что этот вздох был похож на предоргазменный сдавленный стон.

— Я не могу отказать себе в удовольствии сделать это, — шепнул он, с сожалением отстраняясь от вожделенной шейке, которую хотелось покрыть такими хищными поцелуями всю, от точеного подбородочка до впадинки меж ключицами, и затереть языком следы зубов и губ. — Все еще не похоже на акулу?

— Пойдемте на место, — пробормотала девушка; в голосе ее слышался страх, и Акула, кинув быстрый взгляд на столик, подумал, что его ласку американец видеть точно не мог. Слишком далеко. Да они и отвернуты от него, он не мог ничего заметить. Однако, девушка боится.

«Бред какой-то, — с непонятной самому себе озлобленностью думал он, провожая Леру на место. — Анька уж точно должна видеть, что тут не все гладко. Мать, отец этой девчонки куда смотрят? Нравится, что какой-то пастух дочку стращает?»

Американец выглядел недовольным; то, что его невеста расплясывала фривольные танцы с другим, ему не понравилось.

Его водянисто-голубые газа смотрели на Леру недобро, и Акула словно наяву услышал все, что он мог сказать.

Он говорил бы о своей исключительности, об оказанной Лере чести, и о том, что он не позволяет ей… это все недопустимо…

Посмеиваясь, Акула уселся напротив американца.

Тот смотрел на Акулу словно на врага, открыто показывая, что Акуле не место за этим столом.

Он бы произнес это и вслух, но, кажется, остатки мозгов у него все же были.

Истинным хозяином положения за столом был Лось; он угощал, он, по сути, пригласил этого Фреда, или как там его, и потому уж не Фреду решать, кто тут будет сидеть, а кто пойдет вон.

Тем более, что самому Лосю, кажется, американец тоже надоел, опостылел. Еще черт знает, что он тут им говорил.

«А ты, значит, пуп земли, — меряя зазнавшегося мальчишку взглядом, с усмешкой подумал Акула. — Развалился, повис на стуле, как смятая рванина, на Вику вон лапы свои свесил, — американец небрежно обнимал девушку за плечи, словно уже давно был с ней закадычным другом, — и чем-то еще недоволен?»