Останься со мной

— Мой тебе совет, — хладнокровно произнес он, отступая к столу. Во рту его горело, словно он целовал эту девушку, упиваясь сладким вкусом ее леденцовых губ, и он готов был заесть этот непередаваемый, желанный вкус горчицей, лишь бы избавиться от него. — Не веди себя так со взрослыми мужчинами. И вообще не веди себя так. Я тебе дал понять, на что ты напрашиваешься. И если ты не изменишь своего поведения, однажды это произойдет по-настоящему. И не факт, что тебе это понравится. Как сейчас. Не понравилось же?

— Дурак! — со слезами в голосе выкрикнула девушка, зажимая рот руками, чтобы никто не услышал ее рыданий. — Идиотина!

Она, рыдая и вздрагивая всем своим тонким телом, рванула прочь, едва не сбив с ног входящую Аньку, и где-то в прихожей уже через миг застучали каблучки ее туфель.

— Ты чего тут устроил?!

В руках Аньки был поднос с чашками, яркий чайник, и только быстрая реакция Акулы уберегла парадный сервиз от уничтожения, когда руки Аньки дрогнули и едва не вывалили все содержимое подноса ей под ноги.

Он подхватил поднос и аккуратно поставил его на стол, неспешно налил себе чаю, еле удерживаясь от того, чтобы заглотить кипяток одном глотком и смыть карамельные аромат со своего языка.

— Ты чего девчонке наговорил?! — свирепо рычала Анька, пока он неспешно помешивал чай ложечкой.

— Ты зачем ей рассказала? — произнес он вполголоса.

— Рассказала? О чем?!

Лассе кинул на нее взгляд через плечо, наконец-то пригубив вожделенную жидкость, ощущая неимоверное облегчение.

Черт, а ведь он, кажется, завелся по-настоящему. Почуял вкус крови, как говорится. Приятную тяжесть и округлости девичьего тела в руках…

— О зеленке, — как можно небрежнее отозвался он. — О розовых трусах. Зачем? М-м-м?

Анька даже поперхнулась от злости и несправедливых обвинений.

— Совсем головой повредился?! — зашипела она, наступая на Лассе едва не с кулаками. — Как бы я это рассказала, умолчав о том, что мы с тобой… что… словом, что мы чпокались?! А?! Или ты думаешь, я всем рассказываю, как по очереди крутила с обоими братьями?! Такие вещи вообще не рассказывают юным девушкам!

Юная!

Это слово молнией промелькнуло в голове у Акулы, он едва не поперхнулся горячим чаем, закашлялся и был вынужден чашку поставить на стол.

Придурок!

Нашел с кем связываться! А девчонке сколько лет-то?!..

На свежатинку потянуло?!

— Ты чего ей наговорил, чего наговорил, паршивец?! — не унималась Анька.

— Скажем так: мы друг друга не поняли, — хладнокровно ответил Акула. — Не переживай, я все улажу. Я извинюсь.

****

Ай-ай… вот это позор, вот это натворил дел!

Акула не понимал, чего он испытывает больше, стыда за то, что сорвался на глупой, совсем ей зеленой девчонке, или приятного, до дрожи в руках волнующего возбуждения. Он крепче сжимал ладони на руле, чтобы унять эту дрожь, и в изумлении покачивал головой, стараясь разобраться в себе.

Вот почему — Акула.

Не Лось.

Лось — спокойный, неспешный и непробиваемый. Он подумает тысячу раз, прежде чем сделать, все взвесит и хладнокровно выверит.

А Акула не такой; сколько раз он проклинал свой неуемный горячий темперамент, который каждый раз хищно нашептывал ему: напади! Укуси! Разорви!

Акуле не доставало терпения и хладнокровия, чтобы обдумать все трезво.

Вот и вышло… вышло так, что на девчонку он напал исключительно из своих соображений.

— Извини, милая, у Акул свои комплексы… — бормотал он себе под нос, аккуратно выворачивая руль. Пожалуй, это хорошо, что он в пути. Дорога научила его быть внимательным, как тогда, с раненной Анькой на заднем сидении, которую надо было довезти, не вмазавшись в столб. Руль его успокаивал и дисциплинировал, в данной ситуации это было то, что надо. — И мно-о-ого скелетов в шкафу… очень много…

Да, надо признать — кличка из прошлого больно царапнула потайной уголок его души, куда были упрятаны постыдные воспоминания.

Разозлился, повелся на провокацию, как идиот… если б не тень подозрения, если б кличку озвучила за столом Анька, вот сию минуту, он и с места б не двинулся. Пусть бы девчонка хихикала и строила свои глазки дальше.

Или двинулся бы?..

Акула вспомнил приятную округлость бедра девушки, крепкую задницу под своей ладонью, когда вжимался в тело девушки, упиваясь ужасом и беспомощностью, вспыхнувшими в ее глазах.

От воспоминания о том, как их тела касались, разделенные только тонкой тканью одежды, неспешно скользили, потираясь друг о друга самыми чувствительными точками, у него снова начинали дрожать руки и контролировать дорогу становилось все труднее.

От досады Акула лишь мотнул головой, прогоняя бесстыдное и волнующее видение.

Да двинулся бы. Еще как.

Ведь не зря же он выбрал именно такое наказание.

— Среагировал на девчонку, вот что, — бормотал Акула, хмуря брови.

И это ему было обиднее всего.

Два года держался; два года старался не вспоминать о разгульном прошлом, о… о… о хищничестве, о свободных заплывах меж стаек соблазнительных аппетитных рыбешек, и вот на тебе!

Какая-то девчонка одним взмахом ресниц разбудила в нем эту ипостась, дремлющую на мелководье акулу. И это злило больше всего.

— Не изменится хищник, никогда не изменится, — зло рычал Акула, выворачивая по кольцу. Движение в общем потоке, скорость — он только сейчас сообразил, что это своего рода имитация жизни в океане, а он сам словно плывет, выискивает, высматривает жертву.

Да, женщин в его жизни было много.

Зачем? Потому что хотелось.

О любви, да даже о влюбленности речи не шло.

Он просто выбирал жертву — красивую девушку, которую хотелось до дрожи, которую хотелось попробовать. Попробовать ее страсти, ее тела, ее жара, ее первого стеснительного стыда и заполучить ее красоту, хоть ненадолго, но сделать только своей, полный доступ, как VIP-персона.

Он не любил ни одну из них, это правда; но хотел до дрожи — и это тоже было правдой.

Хотел до помешательства, до полной отключки всех мыслей, и от этого сумасшедшего желания не видел ничего перед собой — только вожделенную цель.

Получив желаемое, быстро терял интерес, потому что ничего особенного в этих девушках не видел. Не было этого «особенного».

Но в этом и была прелесть охоты.

Получить желаемое. Добиться. Видеть восторг и обожание в обращенных к себе взглядах. Наслаждаться телом — каждый раз новым, — в своих руках.

А потом в его жизни появилась Анька, и наглядно растолковала, что то, что он считает ничего не значащим, может значить очень много для кого-то другого.

Для Лося вот она стала единственной.

Уникальной. И тогда Акула остановился, забился в свое мелководье, завидуя, потому что, как не верти, среди доброй сотни попробованных женщин для него этой единственной не было.

Словно Бог позабыл о нем и не создал подходящую. И Акула устыдился, оглядываясь назад и видя не рыбешек — оставленных и обманутых девушек. А сейчас…

— Ну, сладко же было? — спрашивал себя Акула, неспешно и отчасти вальяжно разворачиваясь. Скорость была невелика, но именно она — такая неспешная, такая размеренная, — позволяла ему почувствовать себя сытым хищником еще сильнее. Отгородившись от звуков большого города, Акула словно впал в транс и плыл по течению. — Сла-адко… Зачем было напоминать мне, как это сладко, а?..

Вот и разгадка, простая, как все гениальное, вот почему он так на девчонку среагировал: просто вспомнил, как это было сладко.

Как это непередаваемо сладко — вступать в любовную игру с новой девушкой, которая понравилась, которая зацепила чем-то, которая выделилась из толпы точеной фигуркой, хорошеньким личиком, глазками…

Это очень сладко — кружить вокруг нее, рассматривать, покусывать, заигрывая, возбуждая в ней интерес к себе, рождая восторг головокружение, опьянение чувствами до беспамятства. Сладко овладевать ею, потому что она влюблена, а влюбленная женщина отдается с желанием и со страстью.

И девчонка ему понравилась.

Да-да-да.

Как в старые добрые времена, он просто увидел в ней достойную цель. Среагировал — красота, свежесть и привлекательность девчонки была куда больше, чем искусственно возведенные запреты.

— Краси-и-ивая, — подытожил свои хищные мысли Акула, щуря серые холодные глаза.

Почти как эксклюзивная модель. Новая звезда на небосклоне.

— Но ты не бойся, — продолжал бормотать Акула, обращаясь к невидимой собеседнице, — я не тро-ону… Больше нет.

Сладко, да. Хочется ее, как хотелось тех, других — до дрожи. У этой девушки с таким юным, таким милым, таким чистым личиком тело богини. Никакой нездоровой худобы, и юношеской угловатости тоже уже нет. Ровные, плавные, очень женственные линии, округлые плечи, бедра, гибкая поясница, аппетитный живот. На такое среагирует любой нормальный мужик. Это нормально — видеть и реагировать. Да, поэтому он и сорвался — девушка реально секси. Увидь он ее на пляже — наверное, и вовсе потерял бы голову.

— Но ведь голова на месте, — бормотал он, рассматривая цветочный магазин, к которому подъезжал. — А значит, все под контролем. Все.

Покупая самый большой букет белых роз, Акула окончательно взял себя в руки и, глубоко вдохнув, попытался мыслить трезво.

Так, перед девчонкой он виноват. Сорвался. Мало того, что издевнулся, всучив этот леденец, так еще и прижал в углу слишком нескромно. Это нехорошо. За это он галантно извинится — подарит цветы, как взрослой женщине, а не малолетке, — и отчалит, вильнув хвостом. И никаких контактов больше.

Почему?

«Почему?» — задал он вопрос самому себе, забирая целую охапку цветов, слишком тяжелую, слишком огромную для тонких рук девушки, которой собирался их вручить.

«Да потому что Анька права, — хладнокровно ответил он сам себе на этот вопрос. — Потому, что это снова путь в никуда. В веселье, в случайные связи… И девчонка молода, слишком молода. Такую легко уболтать, обломать, соблазнить. Увлечется, влюбится. Будут слезы, будут скандалы, звонки, выяснения отношений. А она — она, скорее всего, предназначена, как обычно, не мне. Чужое «особенное». Чужая единственная и уникальная. Трахнуть девчонку, утолить жажду? Страсть на один раз? Нет; это мы это уже проходили».

Глава 3. Лера

Телефон и адрес Анька Акуле не дала, а вот место, где можно встретиться с Лерой — чинно, благородно, при свидетелях, — указала. Библиотека; Акула даже фыркнул насмешливо, припоминая, как давно он не был в библиотеке.

Однако, Лера готовилась стать студенткой в престижном ВУЗе… или уже стала — об этом Акула подумал отчасти почему-то с неприязнью, припомнив, что девочка вовсе не бедная несчастная овечка; и папа у нее шишка, раз Мишин родственник, и жених — сын олигарха… наверняка купили ей красную дорожку в этот самый ВУЗ. А для девчонки это всего лишь новая, современная игрушка. Некая функция, которой так круто похвастаться перед другими, престижная опция, которая есть только у избранных.

Акула же учился сам, без протекций, без помощи и без вливаний в виде подношений и взяток. Учился хорошо, с интересом, и, слава Богу, вовремя вспомнил об этом.

— Лера!

Хоть Акула и видел девушку всего раз в жизни, однако, он узнал ее издалека; по оттенку кожи ее лица, неясным пятном виднеющегося вдалеке, в тени; по бликам солнца, заигравших на сплетенных в косы волосах, когда девушка вынырнула из прохладного полумрака на свет; по мечтательной улыбке, играющей на ее нежных губах. Глядя на умиротворение, царящее в ее чертах, в ее ярком взгляде, в чуть трепещущих ресницах, Акула даже усомнился на миг, а стоит ли ее беспокоить, стоит ли снова напоминать о произошедшем. Девушка показалась ему не просто умиротворенной — она показалась ему счастливой. Стоило ли нарушать это умиротворение? Но он уже окликнул ее, и она обернулась; выражение безмятежного счастья уже сменилось в бирюзовых глазах настороженностью и мучительной стыдливостью, и Акула понял, что извиниться было все же верной идеей.

— Лера, — произнес он, поднимая с капота машины тяжелые цветы. Их стебли уже чуть нагрелись на солнце, но бутоны были все так же свежи. — Прошу — извините меня. Правда. Извините, дурака. Сорвался.

Девушка замедлила шаг и к нему подходила и совсем уж неспешно, нерешительно, готовая каждый миг сорваться и броситься бежать. Она поправляла на оголенном плечике ремешок сумки, тонкие ноздри ее маленького носика гневно подрагивали, и Акула, ослепительно улыбающийся под ее рассерженным взглядом, в этой долгой, затянувшейся паузе почувствовал, как его руки устали держать на весу тяжелый букет.

— Уже не леденец? — язвительно поинтересовалась она, и Акула чуть качнул головой, всем своим видом изображая раскаяние и серьезность.

— Нет, нет, — произнес он твердо. — Я был не прав. Конечно, с молодыми девушками так себя не ведут. Простите меня!

Лера сделала еще один шаг к нему, рассматривая великолепные цветы, дрожащие на ветру шелковые лепестки с каплями воды.

— А еще, — требовательно произнесла она, — еще за что просите прощения?

Она была близко; теперь — очень близко. Так близко, что Акула снова уловил запах ее духов, притащенный легким вздохом ветерка, и ему нестерпимо захотелось положить цветы обратно, выкинуть к черту тяжелый дорогой веник, и повторить туже самую штуку, которую он провернул вчера. И еще хуже — сегодня Лера была не в джинсах, а в юбке, такая доступная и соблазнительная. Акула, изо всех сил стараясь удержать на своем лице спокойное, доброжелательное выражение, представил, как закинул бы ее ногу на себя, а сам бессовестно и нахально скользнул бы рукой в ее трусики, и погладил бы там, где так мокро, проник бы в ее лоно, даже если б она заверещала, и погладил бы ее изнутри — настойчиво, почти насильно, на грани боли и страдания, — так, что она задохнулась бы, тонко застонала, припав к его шее, вцепилась бы в его плечи до боли, раздирая плечи в кровь сквозь тонкую ткань рубашки.

Все эти бессовестные мысли — и особенно яркие видения, в которых бедра девушки дрожали от его ласк, — крутились в его голове, пока он смотрел на нее, такую невинную и свежую, и он огромным усилием воли сдерживал себя, чтобы не выдать своего желания ни малейшим неверным движением, ни словом, ни вздохом, хотя от близости этой девушки у него кровь в жилах закипала и крыша просто уезжала.

Больше всего его заводило то, что ему казалось, что ветер, шевелящий полы ее коротенькой пышной юбочки, доносил до его обострившегося обоняния нежный тонкий аромат ее возбуждения. Скорее всего, это была всего лишь игра воображения, и тонкий запах, который растревожил воображение Акулы, мог оказаться ароматом цветов, запахом тонкого пота на висках, чего угодно, но с каждым мигом ему казалось, что запах становился все сильнее, словно девчонка смотрела на него и вспоминала его руки на своем теле. Его близость. Его желание. И свое… свое желание и нечаянное, запретное удовольствие. Желание того, чтобы меж их телами не было преград в виде ткани одежд. И чтобы он, неспешно, тягуче двигаясь, не спрашивая ее разрешения, проник в ее тело, и вжался — долго, крепко, сильно и глубоко, так чувствительно, чтоб она содрогалась и трепетала на его члене, беспомощная, покорная, побежденная…

Напади! Разорви! Возьми!

Глядя глаза в глаза друг другу, эти двое людей молчали, но их тайные мысли, оставшиеся не высказанными, перетекали, причудливо смешивались, и Акуле казалось, что он под слоем возмущения, холода и гнева угадывает ее мысли и фантазии.

«Спокойнее, спокойнее, — хладнокровно уговаривал он самого себя, унимая дрожь, когда пальцы девушки скользнули по его руке, когда Лера принимала цветы. — Ну да, девчонка нереально хороша, о такой можно только мечтать. Но ты же не животное, ты же можешь держать себя в руках?»

— Да ладно, — меж тем небрежно ответила Лера. Ее ресницы дрогнули, прикрыли яркие глаза, на прелестном личике выписалось знакомое уже язвительное и высокомерное выражение, и Акула едва удержался от смеха — вот же противная девчонка! — Не за что особо извиняться…

— Есть за что, — твердо произнес Акула. Лера шагнула к нему еще ближе, и он неосознанно обхватил себя руками за плечи, скрестив руки на груди, словно закрылся от девушки, так вызывающие и дерзко поглядывающей на него из-за огромного букета. — Мужчина не должен так себя вести с незнакомой девушкой.

— Даже Акула?

Ее вопрос кольнул его в самое сердце. В этих двух коротких невинных словах было так много неприкрытой жажды, нескромного любопытства, что он понял, нет — почувствовал: запах ее возбуждения ему не чудится. Девчонка хотела его; его оскорбление вчера — она пережила его, перебрала в памяти, и когда стыд перегорел, осталось одно — желание.

«Этого только не хватало!» — подумал он отчасти сердито, глядя, как девчонка смотрит на него, и от ее восторженного взгляда у него кровь начинает бешено колотиться в висках.

— Даже Акула, — мягко подтвердил он, тушуясь и понимая, что надо отступать, тотчас же, сию минуту. — Извините еще раз. Встретиться еще раз, думаю, у нас возможности не будет, а извинения принести мне было необходимо.

— Да вовсе нет, — беспечно ответила Лера, делая вид, что рассматривает цветы. — Подумаешь, шутка. Это же было не взаправду, не по-настоящему.

— Что?

Как эта змея, эта чертовка подобралась так близко?

Цветы лежали там, откуда он их взял перед тем, как вручить девчонке, а Лера, все так же бесстрашно и наивно — теперь он знал, что ее наивность это притворство и искусная игра! — глядя в его лицо яркими веселыми глазами, стояла близко-близко, посмеивалась, словно понимая, нет — словно зная точно, каких усилий ему стоит держать себя в руках.

— То, что вы делали, — дерзко ответила она. От ее губ пахло фруктовым ароматом, Акула ощутил этот нежный парфюмерный запах потому, что девушка была невероятно, недопустимо близка, так близка что он чувствовал тепло ее тела, чувствовал малейшие прикосновения ее одежды от порывов ветра к своей одежде, и свое накатывающее дикое, неконтролируемое возбуждение — тоже. — Это же было не по-настоящему. Шутка. Зачем извиняться?

— Да? — вкрадчиво произнес он, все еще стараясь держать себя в руках, хотя уже отлично понимал, что влип, что попался, что не может сделать и шагу назад, чтоб вырваться из плена ее соблазнительного, дурманящего аромата, ее жара, ее желания. Ее влажные губы были близко; очень близко. Они почти касались его губ, и Акула крепче стиснул руки, чтобы девица не заметила, как неистово его трясет, как напряглись его плечи, потому что все его существо рвалось, рычало и вопило — возьми! Схвати!! Бери же! — А как по-настоящему?

Лера не стала напрыгивать; в этой неспешной напряженной тишине резкие и быстрые движения были неуместны и дики. Она лишь привстала на цыпочки и — нет, не поцеловала, а тонко и осторожно коснулась его губ своим соблазнительным ротиком.

Какая приманка! Какая жестокая и хитрая — как капля крови в морской воде! — приманка!

И отказаться было невозможно, нет, нельзя отпрянуть, сделать шаг назад, оттолкнуть, не попробовать! Акула ухватил ее, стиснул, измял жадными руками нарядную светлую блузку, впился в ее губы со стоном, жадно, разрываясь между «нельзя», гремящим в мозгу раскатами чудовищной грозы, и таким же ослепительным, выжигающим досуха «хочу!».

Хочу!..

Девчонка потерялась в этом поцелуе, слишком неумелая, слишком неловкая и неспешная, а он исцеловывал ее сладкие пухлые губы, жадно вдыхая ее запах, упивался ее сладостью, лаская языком ее мягкий язычок, прихватывая его губами слишком откровенно и развратно, пожалуй, так, как никто не делал этого в ее недолгой жизни, проникал горячим языком в ее рот — и едва не упустил ее, когда у девчонки разом подогнулись дрогнувшие колени.

До дрожи, до боли — возбуждение накрыло его с головой, и он, ухватив девчонку за талию покрепче, прижал ее к себе, прижал ее к своему вставшему члену, деля с ней тайну — он хотел ее. Дико вожделел ее, до безумия хотел оттрахать прямо тут, на капоте машины, зажимая ее рот поцелуями, чтобы не смела кричать, чтобы все ее стоны, все ее крики, самые неслышные вздохи — чтобы все досталось только ему.

«Что я творю, что творю, — билось у него в висках, когда он в сотый раз провел по ее сочным губам языком, слыша сдавленный жалкий стон девушки и чуя, как оглушительно пахнет ее желанием. — Нельзя же… нельзя…»

— Теперь по-настоящему? — хрипло поинтересовался он, через силу отрываясь от ее губ. Спросил — и поцеловал снова, снова с головой бросившись в сумасшедшую страсть, вливая ее вместе с дыханием в девчонку, много, слишком много, так, что у Леры снова дрогнули колени. Ей, не пробовавшей в своей жизни такого мужчину, как он, этого было слишком много; она даже не смогла ответить сразу после того, как он ее отпустил, разжав через силу руки.

Ее пошатывало, ее длинные тонкие ножки подгибались, когда она отступила от него, унимающего шумное дыхание, на пару шагов. В ее бирюзовых затуманенных глазах все еще плавала тень удовольствия, но было и еще кое-что.

Злорадный, дерзкий, колючий огонек.

Ее тонкая кисть как-то нехорошо, с показной бравадой отерла вспухшие от поцелуев губы, Лера усмехнулась — пожалуй, даже зло, — торжествуя свою победу. Она прекрасно видела, знала, чертовка, изначально, что он ее хочет, что он пытается отстраниться — и спровоцировала, спровоцировала его!

— Уже лучше, — ответила она дерзко, небрежно подхватывая букет в руки. — Но еще не Акула.

Она расхохоталась — звонко, обидно, — развернулась, и ее каблучки весело застучали по асфальту. Потрясенный Акула молча проводил ее взглядом; где-то впереди, на тротуаре, сидел бомж, выпрашивающий милостыню — и в его грязные руки, протянутые к девушки, и был отправлен роскошный букет роз, а Лера зашагала дальше налегке, еще быстрее, и не оглядываясь.

— Однако, — протянул Акула. В голове его звенело, словно он был оглушен взрывом. — Два-два, милая…

****

Каждый шаг давался Лере с трудом, хотя она изо всех сил старалась шагать танцующей, легкой походкой. Свернув в подворотню, она едва ли не рухнула, привалилась спиной к стене и сползла вниз, выставив коленки, которые все еще дрожали. Поцелуй все еще жег губы, Лера натянула юбку и зажала ее меж ног, потому что там, внизу живота, все пульсировало, наполняя ее тело просто волшебным, нереальным кайфом. Ужасно было жаль своего широкого, необдуманного и глупого жеста; хотелось вернуться и отнять у онемевшего бомжа роскошный букет, нет — хотя бы одну розу выдернуть, оставить себе, потому что подарил — Он… Лассе. Акула.

Подарил, извиняясь. Подарил, желая высушить вчерашние слезы. Загладить вину.

Высокомерный Акула-Лассе, в чьем снисходительном молчании и взгляде свысока больше секса, чем во всех словах и поступках знакомых парней Леры!..

Старшая сестра ее подружки, с которой они вместе подавали документы на поступление, двадцатишестилетняя девица, работающая курьером в фирме, возглавляемой братьями Виртанен, Анри и Лассе, лихо зажимавшая сигарету отбеленными у стоматолога зубами, сидя на подоконнике в одних трусах, красила ногти на ногах вишневым лаком, загорала спину на августовском нежарком солнышке и взахлеб рассказывала, как у нее темнеет в глазах, когда босс просто входит в приемную.

— Натуральная Акула, — рычала она страстно, стиснув зубы. — Сердцами питается. Вырвет — и не поперхнется!

Эти яростные слова, однако, были произнесены таким томным, таким страстным голосом, что Лера с усмешкой подумала — а ты не прочь, чтоб он вырвал твое сердце… Ну, хотя бы куснул между голых сисек.

На снимках с корпоративов, которых у курьерши была просто пачка, Лассе показался Лере высокомерным и холодным. Красивый, холеный, но эгоистичный, отстраненный и даже слегка злой мужчина, злой нехорошей, недоброй злостью. Рядом с ним вились какие-то гламурные красотки. Загорающая на окне курьерша, щуря от слепящего солнца глаза, потягивая через соломинку тепловатый сок и нащупывая на тощеньком тельце предательские жировые складки в виде дрябленькой кожицы на животе, пояснила, что у Акулы постоянной девушки нет, но вот такие «модели человека повышенной тюнинговости» время от времени у него появляются.