Наследница Авторитета. Под запретом.

— А ты, девушка, как я погляжу, резко пластинку сменила? — в его голосе проскользнула усмешка — горькая, как полынь. — Ты хоть для себя определись: кем ты меня считаешь — маньяком или рыцарем в сверкающих доспехах?

— Я не считаю тебя ни тем, ни другим. Ты просто мужчина, который пользуется должностными полномочиями в личных целях. А ещё ты используешь женщин, чтобы добиться желаемого. Ты не джентльмен. Но мне кажется, что и до убийцы тебе далеко. Убийца не станет покупать женщине тёплую кофту.

— Ты ничего обо мне не знаешь, Аида. Ничего. И не узнаешь.

— В доме моего отца я видела многих мужчин, Филипп. И не только мужчин — женщин тоже. Я наблюдала, как папа с ними обращался — как резал по живому, как давил, как забирал последнее. В глазах гостей отца отражались самые разные эмоции — страх, ненависть, жадность. Но ни один из тех людей, которые вертелись вокруг, не приходил к нему по своей воле. Они были с ним, потому что были вынуждены.

— Вынуждены?

— Да. У каждого в жизни бывают свои обстоятельства, Филипп — скелеты в шкафу, долги, больные дети, грехи молодости. И ты не похож на большинство отморозков, шатающихся рядом с моим отцом. Ты… другой.

— Твой отец, Аида, — самый главный отморозок. И точка.

— Я в курсе. Поэтому я и ушла от него — в никуда, без денег, без крыши, лишь бы не видеть этого лица. Папа любит меня. Но я не его собственность. И ему придётся принять этот факт. Рано или поздно.

Филипп с интересом посмотрел на девушку — долгим, изучающим, почти раздевающим взглядом. Похоже, первая волна истерики схлынула, ушла в песок, и теперь Аида включила голову, начала рассуждать более здраво, чем иные его сослуживцы после трёх суток без сна.

— Пошли в дом, Аида.

Девушка пожала плечами. Возражать не стала, но в этом пожатии было столько скрытого достоинства, что Филипп на мгновение замер. Однако ему показалось — или только показалось? — что она что-то задумала. Покорность её — явно напускная, дешёвая маска для дураков.

— Входи, — он распахнул перед ней дверь в дом, и петли жалобно скрипнули, будто не открывались годами.

Аида шагнула внутрь, осмотрелась — сначала медленно, потом быстрее, вбирая каждую деталь. Странно здесь. Всё кажется заброшенным, нежилым, словно жизнь ушла отсюда вместе с последним хозяином. Пыльно. Неуютно. Обстановка какая-то скудная, аскетичная, как в казарме или в тюремной камере. Хорошо хоть необходимая мебель имеется — кровать, стол, два стула.

Филипп прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди, лениво наблюдая за Аидой, которая принялась изучать жилище с видом ревизора на незапланированной проверке.

Девушка распахнула двери в обе комнаты — здесь их было всего две, маленькие, с низкими потолками. Заглянула в ванную, на кухню — поморщилась от запаха сырости и старых тряпок. Потом вернулась к мужчине, встала напротив, глядя снизу вверх.

— Скажи, а мать твоей покойной невесты была малообеспеченной? Как так вышло, что этот дом стал твоим? Или мать девушки, которую ты убил, в знак благодарности отдала тебе дом? Не поверю. Это попахивает бредом.

— Верь… или не верь… Мне всё равно, Аида, — его голос стал тихим и отстранённым, как у человека, который уже столько раз объяснял очевидное, что язык просто отказывается шевелиться. — Разве ты этого ещё не поняла?

— Я действительно… я просто ничего не понимаю, — призналась она, и в голосе прорезалась усталость.

— Ты в своей жизни разберись — в той, от которой сбежала. А меня тебе и понимать не стоит. Себе дороже.

— И как долго я буду жить в этой халупе? — Аида обвела рукой стены.

— Какое-то время. Не больше месяца, как мне кажется.

— Месяц? В такой дыре? Да здесь даже душа нормального нет, Филипп. Как купаться? Ни колонки, ни бойлера, ни кабинки нормальной…

— Зато есть газовая плита и кастрюля. Нагреешь воду — выльешь в тазик. Разбавишь холодной. Мне и дальше объяснять тебе принцип, как именно предстоит мыться? Или сама сообразишь, девочка из богатой семьи?

— Ты издеваешься, да? Это же прошлый век. Средневековье какое-то.

— Так думаю, прошлый век лучше, чем быки Безбашенного, которые все сразу и одновременно засунут свои члены во все имеющиеся у тебя дырки. Хочешь проверить?

— Ты… хамло, подполковник, — она брезгливо поморщилась, но в голосе проскользнула уже не паника, а злость — живая, горячая, почти родная.

— Всё сказала? — прошипел он, сверля её взглядом, в котором застыл лёд.

— Нет. На кухне нет ничего. Ни крупы, ни хлеба, ни чая. И белья свежего нет.

— Постираешь. Порошок имеется. Вон там, в углу, — он кивнул на коробку, припорошённую пылью.

— Но стиральной машины нет.

— Ручками, Аида. Как наши бабушки стирали. До тебя доходило?

— Ты решил окончательно меня с ума свести?

— Слушай, скажи мне спасибо — и захлопнись уже, — он развернулся к выходу, и это движение было таким резким, что Аида вздрогнула. Он просто изумил девушку своей холодной жестокостью.

— Стой! — она снова подскочила к нему, не успев даже подумать, и вцепилась в рукав куртки. Пальцы побелели от напряжения.

— Что ещё? Тебе не надоело цепляться за меня, милая? — он даже не повернулся, только голову склонил набок.

— Я тебе не милая. Ты куда, а?

— Ухожу. Ты глухая?

— К-как это — уходишь? Куда?

— Не помню, чтобы должен был перед тобой отчитываться. Или ты хочешь меня на ночь оставить при себе? Только не обольщайся, шалавам постель не грею, даже если очень просят.

— Но… Стой же ты! — она явно начала паниковать заново, голос дрогнул, превратившись в тонкий, жалобный звон. — А как же я? И я не шалава, чурбан ты гадкий, не смей меня так называть.

Филипп видел, как расширились её глаза — тёмные, испуганные, влажные от подступивших слёз, которые она изо всех сил сдерживала. Она и правда боялась. Не притворялась. Не играла. Боялась до дрожи в коленях.

— А что ты? Останешься в этом доме. Завтра утром приеду — привезу еды и кое-что из одежды. За «шалаву»… извини. Погорячился. Но ты умеешь доставать, — он усмехнулся уголком рта, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти человеческое.

— Ты оставишь меня одну? Совсем одну? В этом склепе?

— Да.

— И не боишься, что я сбегу?

— Не сбежишь. Дверь будет плотно закрыта. А на окнах — решётки, как в тюрьме.

— И ты думаешь, что эта хлипкая дверь меня удержит? Я выбью её ногой.

— Если сбежишь — сразу попадёшь в лапы или к Булату, или к своему отцу. И ты не можешь этого не понимать, — его голос стал жёстким, почти стальным, без единой нотки сомнения. — И тогда никакая дверь тебя уже не спасёт. Выбирай.

— А ты такой благородный? Спасаешь меня от них, как принц на белом коне? Что тебе от меня нужно?

— Кое-что нужно, — сказал он уже от порога, не оборачиваясь, и в этом «кое-что» было столько скрытой угрозы, сколько бывает в тишине перед выстрелом. — Не от тебя. От твоего отца.

Дверь захлопнулась, и в тишине дома гулко щёлкнул замок. Аида осталась одна — среди пыли, решёток и чужих теней.

= 7 =

— Саид, ты меня уже третий день туфтой кормишь! И мне это реально надоело, — Джамал Алханов с глухим ударом припечатал ладони к столешнице, подался корпусом вперед, вонзаясь взглядом в глаза собеседника. — Я неделю назад прилетел в этот город, но невесту мою ты мне так и не предоставил. В чём дело?

Саид медленно поднялся из-за стола. Приход Джамала не застал его врасплох — слишком уж настойчиво мужчина осаждал его звонками последние сутки, оборвал весь телефон. Упрямства Алханову не занимать: этот не успокоится, пока не получит желаемое, будет рыть землю носом, но добьется своего.

В эту самую секунду Сафаров с такой силой сжал подлокотник кресла, что побелели костяшки. И думал только об одном: придушил бы собственную дочь собственными руками. Сколько раз он ей твердил: будь готова, жених на подходе, не позорь отца, веди себя достойно. И чем ответила Аида?

Удрала, паршивка. Исчезла в неизвестном направлении, даже записки не оставила. Куда? Зачем? С кем? И главное — где её теперь искать?

— Саид, я вопрос тебе задал! — Голос Джамала сочился металлом. — Не люблю, когда меня кидают. Ты обещал отдать дочь мне. Я заплатил тебе. Пошел на уступки в нашем общем деле. — Он едва ли не прожигал в собеседнике дыру — таким тяжелым, пронзительным был взгляд. — Так что ответишь?

Саид прищурился, и внутри всё сжалось. Крыть было нечем. Джамал прав — как бы ни хотелось выкрутиться, факты оставались фактами. Мужчина выполнил договор до последней запятой. И пошёл на всё это ради одного: заполучить Аиду.

Аиду — красивую, свежую, как утренний цветок, девочку. Саид прекрасно знал: Джамал запал на неё ещё два года назад, с той самой случайной встречи в ресторане. И теперь решил забрать то, что давно считал своим по праву.

— Проблемы у меня, Джамал. Непредвиденные, — осторожно начал Саид, лихорадочно перебирая в голове варианты, как бы выставить эту ситуацию в свою пользу. Только бы не проговориться, что Аида сбежала сама. Нельзя. Иначе дочке придётся очень плохо, когда она попадёт в лапы к этому женишку. Джамал не прощает унижений — он отомстит за такую выходку жестоко, изощренно, и будет считать себя абсолютно правым. Но и вредить Аиде Сафаров не хотел. Дочь он любил, как умел. Желал ей самой лучшей доли. И был свято убеждён: лучшего мужа, чем Джамал Алханов, Аида не найдёт ни за какие ковры.

— Какие ещё проблемы? — Джамал подался вперёд, и в его голосе зазвенела сталь. — Дочь твоя где? Это всё, что меня интересует. Приведи ко мне Аиду. Сыграем свадьбу в течение недели. А после я и моя молодая жена уедем. И целый месяц ты меня не увидишь, Саид. — На его лице проступила холодная, хищная ухмылка. — Даже не нарисуешь.

— Проблема в невесте, — процедил Саид сквозь зубы, чувствуя, как противно ноет затылок от напряжения. — Как раз её я и не могу тебе предоставить.

— Это как? — Джамал нахмурился, и в его глазах зажглось недоброе подозрение. Алханов не терпел даже намёка на игру с ним. Чужая ложь для него была хуже удара ножом — потому что удар он мог отразить, а ложь разъедала изнутри.

Саид прекрасно понимал, о чём именно сейчас думает собеседник. Видел каждую тень на его лице, каждый едва заметный спазм желваков.

— Аиду похитили, — выдохнул Саид с таким видом, будто сам боялся этих слов. И надеялся, что лжёт правдоподобно. Достаточно правдоподобно, чтобы Джамал не бросился проверять немедленно.

— Чего? — Глаза Джамала распахнулись шире — на мгновение в них мелькнуло что-то почти человеческое, почти уязвимое. — Кто похитил? Когда?

— Не знаю я! — резко ответил Саид, подключая всю свою актерскую натуру, вкладывая в голос злость и боль. — Пропала Аида. Мои люди её везде ищут, каждый закоулок обшарили.

— Когда она пропала?

— Два дня назад.

— И ты только сейчас мне об этом говоришь? — В голосе Джамала прозвучало что-то опасное, низкое, как рык перед прыжком.

— Я планировал собственными силами дочь разыскать, — Саид опустил взгляд, делая вид, что его душит стыд, — но теперь вижу — быстро может и не получиться. Слишком много темных углов в этом городе.

— Я сам найду мою невесту, Саид. — Джамал произнёс это спокойно, но в этом спокойствии было что-то жуткое. — А ты сейчас же расскажешь мне всё, что тебе известно о похищении девушки. Каждую мелочь. Каждое имя, каждую улицу.

— Мало что известно, Джамал. — Саид сжал челюсти до хруста, и в голове уже созревала картина: как он собственноручно нашлёпает Аиду, как выпорет ремнем за эту выходку, когда та попадётся ему в руки. — Я не знаю, кому могла понадобиться моя дочь. Врагов у меня много, но до такого… — Он не договорил. Так подставила родного отца. Так подставила — хуже не придумаешь.

Джамал заходил кругами по кабинету — тяжело, как зверь по клетке. Руки сжаты в кулаки, желваки ходят ходуном, яростные взгляды он бросал на Саида через каждые два шага. Совсем не так он представлял себе события ближайших дней.

Вместо того чтобы наслаждаться молодой женой, вдыхать запах её волос, сжимать в ладонях тонкую талию, он будет вынужден искать её по всему городу. Как пёс — сучку.

И в каком состоянии она вернётся к нему?

Если девушка не будет невинной — всё. Он не женится на такой женщине. Ни за что. Позор перекроет любые деньги. Даже если Саид вернёт ему вдесятеро больше, даже если подарит полгорода — осадок останется. Невозможно будет смотреть на неё и не вспоминать, что кто-то другой прикасался к ней первым.

Саид прекрасно понимал всё, что сейчас творилось в голове у Джамала. Каждая мысль Алханова отражалась в его сознании, как в кривом зеркале, и от этого становилось душно. Он надеялся, наделся из последних сил, что за это время Аида не натворит глупостей. Но безумное, липкое, как смола, волнение не отпускало.

Аида красивая, наивная, совершенно беззащитная. Она осталась совсем одна — без денег, без крыши над головой, без мужской руки, которая могла бы защитить.

Да любой, самый последний проходимец, может воспользоваться такой девочкой. И неважно, что Саид лично кастрирует того, кто посмеет к ней притронуться своими погаными руками. Неважно, потому что это не вернёт Аиде невинность. Не вернёт её чистое имя. Не заставит Джамала смотреть на неё прежними глазами.

Думать о таком не хотелось. Страшно было даже краем сознания касаться этих картинок — иначе они повлекут за собой большие проблемы. Такие проблемы, что голова пойдёт кругом.

— Саид, я заплатил тебе до черта бабла, — голос Джамала вдруг стал тихим, вкрадчивым и оттого ещё более страшным. — Подписал те чёртовы бумаги, которые ты просил у меня по застройке нового комплекса. — Он остановился, задрал подбородок, и весь его облик вдруг стал хищным, опасным. — И всё это я сделал лишь по одной единственной причине: уже считал тебя моим родственником. Но ты же понимаешь… — тон его перешёл в угрожающий шёпот, — я не потерплю, если моя невеста вернётся опороченной. Тебе придётся возместить мне все убытки, которые я понесу при таком раскладе. Ты вернёшь мне всё, что я тебе дал. До последней копейки. До последней подписи.

Саид напряжённо сглотнул — в горле пересохло так, будто он проглотил наждачную бумагу. Жар прилил к щекам, к вискам, даже к ушам. Джамал Алханов — опасный кавказский авторитет, и он не привык бросать слова на ветер.

За свои тридцать четыре года он научился держать ответ за каждое обещание и за каждую угрозу. Если Аида вернётся не такой, какой была до своего исчезновения, Саиду придётся разбираться с Алхановым. И этот разговор не закончится просто деньгами.

Дочка… удружила. Так удружила, что отец теперь не знал, куда спрятаться от стыда и страха.

— Я понимаю тебя, Джамал. — Саид постарался, чтобы голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ты всё верно рассудил. Но моя Аида знает, как нужно себя вести и с кем. Моя дочь не потаскуха. — Он повысил голос, вкладывая в него отцовскую гордость и злость. — Поэтому не смей говорить о ней так легковерно. Даже в мыслях не смей.

Мужчина в ответ лишь прошипел нецензурную брань — короткую, злую, как удар бича. Злился. Злился страшно, потому что планы, выстроенные с такой тщательностью, рассыпались в прах за один день. Он уже видел себя женатым, видел Аиду в своем доме, в своих постелях — и вдруг всё исчезло, растворилось в тумане неизвестности.

— Я найду Аиду, Саид, — рявкнул Джамал на прощание, и этот рык повис в воздухе тяжёлым, удушливым облаком. — А когда найду — посмотрим, что с ней делать.

Он двинулся прочь из дома Сафарова — широким шагом, не оглядываясь, не прощаясь. Вышел во двор и сделал глубокий, шумный вдох, словно пытался втянуть в себя весь свежий воздух города. Нужно брать эмоции под контроль. И быстро. Он найдёт девушку. Он всегда находит то, что считает своим.

Подойдя к своей машине — чёрному внедорожнику, блестящему даже в сумерках, — распахнул дверцу и перевёл холодный, внимательный взгляд на мужчину справа от себя.

— Мих, он брехал. По глазам видел. — Голос Джамала был спокоен, но эта спокойствие обманчиво напоминало затишье перед бурей.

— Да, Джамал. — Мужчина кивнул, поигрывая массивным перстнем на пальце. — Я заметил, как у старого козла лоб от пота блестел. И руки тряслись, когда он на стол опирался.

— И куда он дел Аиду? — Джамал прищурился, вглядываясь в темнеющее небо.

— Если её никто не похищал, то может, папашка её куда спрятал, чтобы тебе не отдавать? Есть же варианты…

— А смысл? — Джамал усмехнулся — горько, безрадостно. — Да он спал и видел, как дочь замуж за меня отдать. Он на этой свадьбе все свои проблемы хотел закрыть до конца жизни.

— А может, с Аидой случилось что? — Мих понизил голос почти до шёпота. — Несчастный случай. Или мало ли… Вдруг в живых её уже и нет? А этот хитрый лис боится тебе признаться, чтобы не потерять всё то, что получил. Думает, пока ищешь — надежда теплится.

— Ты что несёшь, придурок! — рявкнул Джамал с такой силой, что Мих инстинктивно отшатнулся. — В машину садись, быстро! — Джамал сам плюхнулся на водительское сиденье, с силой хлопнул дверцей. — Разберёмся, куда подевалась девчонка. Нужно установить наблюдение за Сафаровым — каждый его шаг отследить. У меня нет основания верить ему, ни одной зацепки. А после отправь наших парней в больничку, в которой трудилась Аида. Начнём оттуда. Спроси у каждой медсестры, у каждого санитара. И если кто-то знает больше, чем говорит — пусть молится, чтобы мы этого не узнали.

= 8 =

Аида провела беспокойную ночь. Да и как иначе уснуть в чужом месте, на продавленном матрасе, когда каждый шорох кажется шагами маньяка? Подполковник свалил в неизвестном направлении. Вернётся он или нет? А если с ним прямо сейчас что-то случится — врежутся на трассе или подстрелят из-за угла?

Как она будет здесь одна, в глуши, где даже собаки не лают? Ведь этот мужлан её запер — провернул ключ в замке, и всё, будто кошку бросил в подвале.

Аиде не нравился этот дом. Здесь всё было чужим, неуютным, пропитанным чужими запахами и чужой тоской. Некомфортно. Пыльно. Словно здесь никто никогда по-настоящему не жил, а только пережидал бурю. Сколько сейчас времени? Судя по тусклому свету, пробивающемуся сквозь грязное окно, — часов семь утра. Не больше.

Девушка отправилась на кухню. Села на жёсткий стул, а после попыталась взять себя в руки — сцепила ладони в замок и глубоко выдохнула. Нужно подумать. Успокоиться. Всё ведь не так уж и плохо, если рассудить здраво!

Подполковник её не убил. Не изнасиловал, хотя мог — сил у него больше, да и женщины, кажется, на него сами вешаются. Возможно, из её пребывания здесь можно будет выгадать пользу. Если Филипп будет спонсировать её кровом и пищей, это поможет пересидеть какое-то время. С деньгами у неё всё равно напряжёнка — карманы пусты, душа тоже. Податься некуда. И кому доверять из тех, кто остался?

Филиппу — тем более нельзя. Очевидно, что подполковник и её отец «на ножах»: грызутся, как два кобеля за кость. Главное сейчас — чтобы никто из них никого не прибил раньше времени.

Аида поставила греться чайник, надеясь, что в этой «избушке» завалялся хоть один пакетик чая. Кофе не нашла — лишь два завалявшихся пакетика, да и те с истёкшим сроком, да немного сахара на дне засахаренной кружки.

Девушка невольно усмехнулась собственным мыслям. Да она и не такие условия готова вытерпеть, если надо — будет спать на полу и есть гречку всухую. Только бы за это время тот, который в женихи ей набивается, забыл о ней, оставил в покое и переключился на другую жертву.

Девушек вокруг ведь много. Самых разных. И очень красивых. Вот пусть и выбирает — ходит вокруг них, дарит цветы, строит из себя рыцаря. А от неё отстанет.

— И кто это пожаловал? — произнесла она, хватая со стола скалку. Услышала, как щёлкнули замки — громко, резко, по-хозяйски, — а через несколько секунд в коридоре появился Филипп с двумя огромными пакетами в руках.

Мужчина покосился на скалку, которую девушка так крепко сжала пальцами, что даже костяшки побелели, будто мраморные.

— Ты меня испугал, — прошипела Аида, хотя сердце колотилось где-то в горле от облегчения, а не от страха.

— А тебе есть кого бояться, кроме меня? — Филипп приподнял бровь, разглядывая её оружие. — Вижу, ты вооружилась серьёзно. Такое себе оружие, Аида, скажу тебе честно. Скалкой разве что котлеты отбивать.

Он снял куртку — небрежно бросил на спинку стула, — после кивнул девушке на пакеты.

— Это что? — Аида убрала скалку в сторону, хотя ладонь ещё помнила её холодную тяжесть. Она была рада его видеть, хоть никогда не призналась бы в этом даже себе самой, не то что ему. Рядом с Филиппом она испытывала странный, липкий дискомфорт — как будто ходишь по тонкому льду, — но в одиночестве было ещё более жутко. Там хотя бы знаешь, что опасность — внутри твоей головы, а не стоит за дверью.

— Это продукты, — пояснил он, поставив пакеты на пол. — И кое-что из самого необходимого. В машине ещё пара пакетов. Сейчас принесу. Я тебе и вещи притащил — кое-какие, чтобы не голой ходить.

— Хорошо. А я уже подумала, что ты меня голодом решил морить, — она скрестила руки на груди, но в голосе прозвучала первая за сутки теплая нотка.

— Ну, я не до такой степени изверг, — Филипп прошёлся по дому, осматриваясь — внимательно, по-звериному, будто проверял, не притащила ли она в зубах взрывчатку.

Аида сложила руки на груди плотнее, внимательно за ним наблюдая.

— Ты правда думаешь, что в этой дыре есть что-то, на что я могла бы позариться? Мне ничего твоего не нужно, поверь. Я ничего не брала. Больно надо, — голос её звенел обидой и гордостью одновременно.

По настроению девушки Филипп понял: она даже не планировала сбегать. Интересно… Что за птица? Обычно в таких случаях бабы рвут когти, проклиная всё на свете.

Взгляд его остановился на вчерашней одежде Аиды — мятой, всё ещё влажной от духоты.

— Я и не подумал, что ты что-то могла взять. Внимательность и наблюдательность, девушка, это мои рабочие привычки, а не подозрения. Ты так и не переоделась?

Она пожала плечами — небрежно, будто ей всё равно.

— Душ принимала?

— Здесь нет душа. И вещей запасных нет, — она развела руками, показывая всю нищету этого места.

— Есть кастрюля и газ, — фыркнул он в ответ, но без злости. — Ладно, сказал же, что привёз для тебя кое-что, чтобы ты могла переодеться в человеческий вид. Вещи в пакете. Возьми.

— Хорошо. Спасибо… наверное, — она запнулась на полуслове, будто само слово «спасибо» застряло в горле колючкой. — Позже переоденусь. А сейчас хочется поесть — живот подвело ещё с вечера.

— Ты хоть готовить умеешь, Аида? Или только ногти красить?

— Умею, — отрезала она. — Не хуже твоей мамочки.

— Может, на двоих завтрак сделаешь, а?

— А ты похитил меня, чтобы я на тебя батрачила? Повара нанял бы за деньги, они хотя бы яду не подсыплют.

Филипп ничего не ответил. Молча пошёл на кухню, после бросил хмурый взгляд на горячую воду в чайнике, задумался на секунду и в одну из кружек кинул чайный пакетик — словно делал ей маленькое одолжение, за которое потом стыдно просить благодарность.

— Ладно, — смягчилась Аида. — Что ты принёс? — она принялась доставать из пакетов продукты: овощи, крупы, чай, кофе — настоящий, молотый, — и немного фруктов. Даже печенье купил — в золотистой упаковке, какое она любила в детстве.

— Приготовлю пюре, подполковник. Поедим. Будешь?

— Буду, — он сел напротив, уперевшись локтями в стол. — Знаешь что… — Филипп приблизился к девушке, хватая её за руку — не больно, но крепко, так, чтобы не вырвалась. — Я затащил тебя сюда, чтобы ты не попала под раздачу к Безбашенному. Не люблю, когда тиранят невиновных — сам прошёл через это. А ещё подумал, что ты могла бы быть мне полезной, чтобы поквитаться с твоим папашкой. Но теперь, Аида…

— Что теперь? — она всматривалась в его глаза — тёмные, уставшие, с красными прожилками после бессонной ночи, — и чувствовала, как под ложечкой холодеет. Он сейчас скажет нечто такое, что перевернёт всё. Главное — чтобы прикопать её не решил в этом погребе.